По волчьим следам

Зофья верила, что у каждой вечевой степени есть свой дух-хранитель, который видит душу князя или посадника, и если та не окажется чистой, то в княжество либо воеводство приходит долгая и страшная засуха, зерно не восходит на полях – и тогда приходится собирать скудный урожай и доедать запасы. А все потому, что выбрали не того.

Маржана прошлась вокруг вечевой степени и с разочарованием поняла: никого там не было. Старые доски – и только.

– Чего глядишь? – на неё покосился какой-то мужик. Судя по оборванному виду, местный пьяница.

– Да я так, – Маржана потупилась и поспешила уйти подальше, – ничего…

Голова заболела от городского шума. Интересно, как с ней справляется Томаш? Или он давно уже привык? Кто их знает, этих княжеских… А ведь Маржана могла бы гордиться этим – она путешествовала по Приозёрью с самим княжичем! Конечно, изначально ей и в голову не могло прийти, что оборванец, лежавший на окраине Горобовки, был высокого рода, но, когда он скрылся в детинце, Маржана поняла: всё же княжич. Да ещё и с посадником знаком.

Она уселась возле дуба. Нет, и вочто всё-таки пришлось вляпаться? Выжгла себя из людского рода, чудом не сошла с ума, спаслась благодаря Велешинской ведунье, запихнула боль от предательства Томаша куда подальше… Надо же: и действительно княжич – другой человек не мог бы вот так вот взять и принести в жертву деревенскую девку. А она ещё удивлялась, как это он сразу согласился повести её в лес. Вот ведь глупая. Совладать бы со зверем и научиться оборачиваться быстро и ловко, как это делал Томаш…

Из размышлений Маржану вырвала внезапная тревога. Она забурлила в рёбрах и кричала, требуя бежать как можно дальше, прятаться, прижавшись к земле. Маржана осмотрелась – люди всё так же носились и шумели. Но что-то кралось. Неужели очередное заклятье охотника? Да нет, вряд ли, он ведь шёл по следам Томаша.

Маржана погладила Перуново дерево[28] и помолилась мысленно, прося бога ветра и молний о защите. Мало ли – вдруг прямиком на голову рухнет беда?..

Додумать Маржана не успела – из-за ближайшей избы выбежали двое. От них веяло кровью, потом, опасностью и смертью. Эта смесь напугала её до жути – она замерла, боясь пошевелиться лишний раз. А двое – один хмурый и задумчивый, второй с виду весёлый, с лисьим прищуром – подхватили её под белы руки.

Потом весь мир накрыло накидкой Мораны – чёрной и непроглядной.

4.

Томаш открыл глаза. Бледные лунные лучи просачивались сквозь приоткрытые створки окон и серебрили оставленное в крынке молоко. Оно казалось переливчатой россыпью каменьев дивной красы. Такие можно было отыскать в глубинах гор, и то если принести жертву хозяевам. Купцы берегли подобные дары для княгинь и боярышней, боясь продешевить, оттого Томаш никогда не видел настоящих сокровищ на ярмарках. И уж тем более он не думал вспоминать о них в посадском тереме.

Но было в этой тишине что-то зловещее, как будто в клети или сенях резали и убивали ни в чём не повинный люд, а крики приглушали ворожбой. Жуть какая! Аж дрожь прошлась по телу. Не наворотил ли чего Горята под носом у братьев? Проверить бы, да времени мало.

Томаш втянул ночной воздух и замер. От молока несло травяной горечью, отчего крынка манила ещё сильнее и чуть ли не кричала: «Выпей, друже! Выпей – и заснёшь сладко, крепко, так, как мечтают многие». Ну посадник, ну удружил! Хорош, ничего не скажешь! Решил выслужиться перед князем и обогатиться заодно! Да только не понял, глупый, что оборотень всякую отраву почует. Тьфу!

Томаш приподнял голову, прислушиваясь. Нет, в тереме всё было спокойно, если не обращать внимания на стражника у двери. Но и он тоже посапывал – видимо, думал, что княжич крепко проспит до полудня. А ведь в этом была доля правды.

Томаш прикрыл глаза и начал медленно вдыхать и выдыхать. Так, как учили братья. Долгой вдох, долгий выдох, пока сердце не успокоится. Иначе не уснёшь. Раз-другой – и вот оно бьётся медленнее, а ночной воздух приятно холодит звериное горло.

Томаш проснётся чуть позже – когда синеву прорежет багрянец и Хорс раскроет свои ручищи, чтобы обнять и согреть весь мир. В этот миг он прыгнет на соседнюю крышу и убежит, прихватив с собой пару не самых ценных каменьев, чтобы продать на постоялом дворе.

Долгий вдох – долгий выдох. За-сыпать. Уходить на время в звёздный мир и сливаться с ним в одно целое.

Об остальном он подумает завтра. Не зря ведь говорили, что дневным делам – дневной час.

IX. Звон цепей

к нави тянет руки навь, человечье гонит прочь, тихо бродит между трав и венки сплетает в ночь, кружит по полю кольцом, зазывает вороньё, поутру же – на крыльцо, в обережное шитьё, глубже прятать ворожбу да посматривать вокруг: не заходит ли в избу вражий воздух или друг?..

с навью нави – век плясать, вспоминать весёлый звон, выть на разных голосах, в страх вгоняя лес и двор.

Авторское стихотворение

1.

Слабость разлилась по телу. В голове гудел улей, а руки словно сковало. Словно ли? Маржана открыла глаза и взглянула на цепь, что змеёй обвивала запястья. Тонкая, серебристая, но колдовская – такую не сломить мечом. Она отчётливо ощущала чары, вплетённые в сталь.

Что ж, охотники добрались до неё. Только вот ошибочка вышла: деревенская девка – не княжич. Да и превращаться Маржана теперь не сможет – комок волчьего меха забрали. Видимо, решили, что так будет безопаснее. Догадливые, чтоб их.

– Очнулась, девица-краса? – возле порога показался витязь. Поджарый, с залысинами на голове и рыжей бородой. С виду простак простаком, только вот… Алая бусина с золотистыми резами выдавала в нём хорошего чародея. Маржана никогда ещё не видела таких ярких и светлых оберегов, словно сама Мокошь-матушка вырезала.

– Ты не пугайся, – продолжал витязь вкрадчиво-ласковым голосом. – Мы не сделаем с тобой ничего плохого.

Хитрый прищур указывал на обратное. Маржана вжалась в постель и едва слышно спросила:

– Зачем, – она запнулась, – зачем я вам?

– Не ты, девица-краса, – усмехнулся витязь, – а твой дружок.

Маржана хмыкнула. Ага, как же, кинется Томаш её искать, прям выскочит из тёплой постели и побежит к охотникам ради какой-то девки. Отчего-то вспомнился Добжа с его суровостью. Но власть волков распространялась на леса и перелески. «В мире людей – людские законы», или как там говорил Томаш?

– Он не придёт, – упавшим голосом произнесла Маржана.

– А уж об этом позволь судить нам, – из-за плеча рыжебородого выглянул другой витязь – суровый, высокий, смуглый, но сгорбившийся. Она присмотрелась чуть внимательнее и прочла большое горе в его глазах. Цепи угрожающе зазвенели и начали жечь руки так, что Маржана вскрикнула.

– Баат, – второй взглянул на рыжебородого, – проверь оковы, чтобы не вырвалась.

Баат, значит. Неужели прямиком из Подзмейного воеводства? Ясно теперь, откуда у него такой взгляд – то ли лисий, то ли скользкий. Маржана слышала много всякого про Подзмейные земли, но подозревала, что в тех слухах была лишь крупица правды.

– В этом нет нужды, – возразил тот. – Заговорённые цепи никогда не подводят.

– Проверь, – более твёрдо повторил витязь.

Когда Баат приблизился, Маржана задрожала. За ней уже не гнались, но она кожей ощущала опасность, которая исходила от охотника. Витязь, к тому же чародей и с сильным оберегом на шее. С таким ей ни за что не совладать.

Баат осмотрел цепи и запястья, усмехнулся, взглянул на Маржану удивительно мягко и сказал:

– Не пытайся ворожить. Иначе умрёшь. Да и шкурка твоя у Чонгара. Как закончим с волчонком – отдадим.

Очередное враньё. Не отдадут – скорее сожгут в пламени и убьют саму Маржану, чтобы не болтала. О, и зачем она только спелась с волколаками?! Одно горе от этого оборотничества!

Маржана отвернулась, чтобы скрыть появившиеся слёзы. Они жгли кожу и напоминали о слабости. Вроде бы рослая девка, волчица, а на деле – девчонка девчонкой, беззащитная и трусливая. Только теперь она поняла, что могла быстро обернуться и убежать подальше. Охотники её не догнали бы. А всё из-за страха, который тогда сковал душу и заставил её замереть. Обычно так делали кролики, когда на них нападали волки.

– Ну будет тебе, девица-краса, – елейно продолжал Баат. – Не порть слезами лицо.

– Хватит с ней возиться, – послышался голос Чонгара. – Лучше пошли попьём квасу.

– Не тоскуй тут, – витязь подмигнул ей. – И не делай глупостей.

Наконец, они ушли, оставив Маржану наедине. Хорошо хоть не отправили в клетку – обошлись прямо-таки щедро. У неё была мягкая постель и миска с варёной репой на лавке. А ведь последняя очень даже кстати – живот урчал от голода.

Маржана подошла к миске, звеня цепями, и принюхалась. Нет, ничего не подсыпали – вода водой, лишь присоленная немного. Вот ведь как ценят – и еда, и почти хоромы. Наверное, охотники подумали, что она полюбовница Томаша или – ещё смешнее – названная сестра. Иначе бы не обошлись мягко.

– Глупости какие, – обругала саму себя. – И о чём ты только думаешь?!

Надо было есть, а потом подбирать заклятие, ломать цепь раз за разом, пока не получится. А что, если ничего не выйдет?

Страх кольнул Маржану в самое сердце. Она, сцепив зубы, попыталась направить силу в запястья. Жар потёк по коже и обжёг руки. Цепи зазвенели. Не получилось. Может быть, мало?

– Боги-боги-боги, – шептала Маржана, борясь с дикой болью. – Защитите меня, Велес и Мокошь-матушка, не дайте в обиду.

Цепи обожгли кожу до красноты. Тело содрогнулось от очередной волны пламени. Этот огонь словно выводил у неё на сердце слова: «Ты теперь пленница». Он нещадно плавил кожу и выжигал изнутри всякое желание сопротивляться. Маржана ощутила привкус крови во рту и с удивлением осознала, что прокусила губу. Но так даже лучше – эта боль не была такой страшной и жгучей.

Она тихонько заскулила и рухнула на постель, свернувшись в комок. Силы закончились. Маржана не могла ни ворожить, ни шевелить покрасневшими руками лишний раз, и это было хуже, чем быстрая смерть от охотничьего ножа.

2.

– А помнишь, – вкрадчиво заговорил Баат, – сказ про ящера, что затопил целую деревню?

– К чему ты это? – Чонгар уставился в опустевшую кружку и досадливо хмыкнул.

Он помнил только заплаканные глаза матери и колыбельную, которую та напевала испуганным голосом. Айнур боялась, что её найдут даже спустя годы, что выкрадут и увезут, срежут толстые косы и бросят в речку, отдав змею. Пока отец зарабатывал на хлеб как мог, хватаясь за любую работу, мать прижимала сыновей к себе. Временами она плакала – то ли от страха, то ли от тоски по родным землям, а иногда доставала комочек земли из Подзмейного воеводства.

Когда это увидел отец, то очень разозлился. Он говорил, что из-за этого комочка их найдут, выследят с помощью чародеев или ведуний. С горем пополам Жунго – так звали отца – заставил Айнур глубоко закопать комок родной земли. Кажется, после этого она почти не плакала – лишь ходила по дому серой тенью.

– Одному ящеру полюбилась девица-краса, – начал Баат тоном кощунника. – Он захотел взять её в жёны, но вот беда – у девицы той уже был жених. Их союз уже скрепили чуры, но что поделать! Пришлось отдавать девицу-красу, вот только, – Баат запнулся, – исчезла она, понимаешь? И тогда змей разозлился, и гнев его был страшен. Вышла его речка из берегов и затопила целую деревню. Досталась ему тогда далеко не одна жертва.

Чонгар искоса взглянул на Баата. Тот не улыбался – смотрел серьёзно, будто рассказывал не старый сказ, а правду, горькую и беспощадную.

– Вот придумают же, – фыркнул он наконец. – Деревню змеям подавай! Лопнут!

– И то верно! – хохотнул мужик, сидевший рядом. – Ни одна речка столько народу в себя не примет, а то разорвётся надвое!

Волна смеха прокатилась по корчме. Хохотал и Чонгар, представляя, как раздувает злого ящера и как тот трескается и лопается с бульканьем. Баат же сперва окаменел, а потом улыбнулся, привычно так, по-лисьи, и допил залпом брагу, что оставалась на дне.

Чонгар прищурился. К чему был этот рассказ? Не затаил ли Баат на него обиду? С другой стороны, витязь много раз мог убить Чонгара – и когда подавляли мятеж, и когда пировали. Тайком зарезать или отравить уставшего воина было легче лёгкого.

Он помотал головой, мол, что за бред. Баат невесел потому, что таскается по пыльным дорогам и ищет сбежавшего мальчонку вместо того, чтобы стоять на забороле и сторожить покой столицы.

– Ну будет тебе, – Чонгар потянулся и зевнул. – Посмотри, до чего же славная ночь!

Хмельная, весенняя, дурманящая. Скрипели доски, лилась брага, хохотали девки, хохотали мужики. Кто-то хвалился новым засапожником, расписывая лезвие, как мать – молодицу на смотринах; кто-то вытирал засаленную бороду, кто-то затаился в углу с девицей.

– Славная, – согласился Баат. – А знаешь, что ещё славнее?

Он подмигнул и дотронулся до уха. Чонгар вслушался. Веселье, весна, подготовка к Лельнику. Казалось, в воздухе витал запах творога, а может, это просто скисло молоко. Но нет, Баат намекал не на это. Пришлось напрячь охотничье чутьё.

Сверчки, топот, за корчмой молодец миловался с какой-то девкой… Нет, дальше – за стенами детинца. Вот там, где-то у терема Горяты, сопел волчонок. Ах, Чонгар почти чувствовал, как шевелилась его шерсть! Он дремал – и при этом трясся от страха, прислушиваясь к каждому шороху.

– Понял, да? – голос Баата вернул Чонгара обратно в корчму.

– Волчонок скоро зашевелится, – подытожил он.

Баат засиял так, словно провёл целую ночь с Марушкой. Это могло бы порадовать и Чонгара, вот только Томаш уже ускользал из-под его носа. Впрочем, с тенью и впрямь сглупил. Он скрежетал зубами и винил себя. Если бы тогда не спугнул – может, поймал бы? И не пришлось волочиться в Хортец, врать Баату и ломать голову, думая, что же наврать старому другу.

– Плыви-плыви ящер да грызи орешки, – неожиданно пропел витязь. – Плыви-плыви ящер да девиц не трожь.

– Вот тебе каменья да златы одежды, – вторил ему Чонгар. – Ну а ближе к лету будет ещё рожь.

Эту песню в Подзмейном воеводстве заводили по весне – в основном мужики, когда выходили на поля и шли мимо речки или маленького озерца. Так они надеялись отвадить речную нечисть – голодную и жадную.

Баат снова погрустнел и спрятал лицо за кружкой, словно не желал больше говорить с Чонгаром. Неужели и он пострадал от этих гадов? Сколько были знакомы, а Баат никогда не рассказывал о родне – всё больше о девках да о Подзмейных землях. Надо будет как-нибудь спросить.

3.

Сначала был пир – розовощёкие девицы под боком, скрип лавок, гомон, на столе квас, крынки с молоком, запечённое мясо, которое бояре рвали руками и жадно уплетали, а потом медовый воздух стал спёртым. Духота начала душить Томаша, и он, разорвав рубаху на теле, выпрыгнул в окно. Там его встретил сырой лес. Уже не ноги – лапы побежали по холодной земле. Томаша несло всё дальше от терема, но ему не было легко и свободно, наоборот – неясная тревога скреблась внутри, не давая покоя.

А потом возле ближайшего дерева зло сверкнули глаза Добжи.

– Ты обещ-щал, – рыкнул вожак. – Старш-ший защ-щищ-щает младш-ших, помниш-шь?

Томаша так сильно затрясло в страхе, что он проснулся. Рассветные росчерки едва касались неба. Хорс ещё не начал свой путь. Значит, Томаш успел. Он сможет скрыться и найти Маржану. К слову, неужели попала в беду? Очень хотелось верить, что Добжа во сне – лишь морок, а не предупреждение.

Потянувшись как можно тише, Томаш осмотрелся. Чего бы такого прихватить, чтобы не пришлось воровать или голодать в Хортеце? Взгляд остановился на кафтане с серебристыми пуговицами и чудным шитьём – скорее всего, лучшие молодицы постарались. Вот ведь Горята! Знал, как угодить! Сам кафтан вряд ли пригодится, а вот пуговицы можно взять. Томаш без труда оторвал их и засунул в пасть. Такое добро обеспечит хорошую пищу на пару дней.

Дальше – ещё проще. Прислушавшись и убедившись, что его стража спит спокойно, он отодвинул створки мордой, вдохнул рассветный воздух – какой же он всё-таки свежий и отрезвляющий! – и выпрыгнул. Наверняка не пройдёт и лучины, как в тереме всё встанет на уши, поэтому Томаш бежал, перепрыгивая с одной крыши на другую.

Внюхиваясь, он пытался уловить запах Маржаны, но, если честно, печёное мясо притягивало куда больше. Пришлось одёрнуть себя, мол, очнись, сам станешь куском мёртвого мяса, если не найдёшь и не выручишь девку.

Перед ним распростёрся туманный и сонный Хортец. Повезло – за молочной завесой никто не разглядит волка, да и кому глядеть-то – народ ещё спал. Правда, кое-где виднелись огоньки. Их пламя притягивало так, будто просило: «Загляни за резные створки, посмотри, что тут происходит». Может, за одним из таких окон находилась Маржана? Чутьё кричало: девка совсем рядом.

Запах привёл Томаша к расписным воротам городской мыльни. К ней примыкала маленькая корчма, где до сих пор не стихал гомон. А что, если кто-то из мужиков заманил девку? Могла ведь по глупости пойти, приняв обещание накормить-напоить без особых раздумий.

Томаш поцокал языком, перекатывая во рту пуговицы. Ох, как хотелось их погрызть! Но нет – пришло время выплюнуть и обратиться. В очередной раз он вдарился о землю, стерпел нечеловеческие приступы боли и… Понял, что что-то не так.

Человеческое тело едва двигалось, словно кости срослись по-другому. Томаш вдохнул воздух и тут же поперхнулся. Как?! Как он сразу не понял, что туман был чародейским?! Почему звериное тело не распознало ворожбы?!

Злая сила прижала Томаша к холодной земле. Туман сгустился ещё сильнее и превратился в белёсую тень – зыбкую, мерзкую и устрашающую. Она взглянула на него, трепещущего волчонка, угольными глазами, ехидно усмехнулась и охотно взгрызлась Томашу в горло.

Серебряные пуговицы подобрал кто-то другой – с кривой ухмылкой и обережной бусиной на шее.

X. В охотничьих лапах

хищным змеем жмётся поближе жало,

шаг вперёд – на волю бы убежала,

только выткан лезвиями порог.

Из авторского стихотворения

1.

– Ты только посмотри, – елейно произнёс Баат, – целых два волчонка!

Лис был похож на мурчащего кота, который только что обожрался сметаны. Чонгара аж передёрнуло – не привык он видеть друга таким, настолько медовым и страшным одновременно.

Они засиделись в корчме – и не зря. К рассвету, когда Чонгар уже дремал в обнимку с полупустой кружкой, а Баат рассказывал звенецкие сплетни хозяину, волчонок вынырнул из детинца и побежал к посаду. Охотничье чутьё забило тревогу и растормошило обоих.

Чонгар предлагал сразиться по-честному, на что Баат хохотнул, мол, кто же выходит с мечом против перевёртыша. Пришлось объединить усилия и поворожить. Они окропили землю кровью, заплатив Хортецу дань за колдовство, затем напустили морок – тонкий, пахучий, неосязаемый даже волчьим носом.

Томаш попался в сети. Это было жалкое зрелище: уставший, голый, грязный, в каплях крови и явно исхудавший. Чонгар засомневался поначалу, – действительно ли княжич? – а потом увидел колечко, обитое мехом. Нет, тут не спутаешь.

– Вяжи его крепче, – сказал Баат. – Как очнётся, будет рыпаться.

Чонгар криво ухмыльнулся и сдёрнул с шеи волчонка кольцо.