По волчьим следам

– К закату подойди к детинцу, – он указал на высокую стену, что тянулась за бедняцкими избами. – Там тебя встретят.

Томашу тяжело дались эти слова. Не будь Добжи, он бы ни за что не стал бы звать деревенскую девку туда, где принимали лучших купцов. У детинца стояла вечевая степень[26]. Её, единственную из важных построек, не прятали подальше, иначе было бы не по закону. Томаш прекрасно понимал: у всех этих людей, смердов и не только, становилось больше прав, когда они собирались вместе и шли на площадь. И даже великий князь не мог не выйти к ним и – уж тем более – не послушать или пойти против.

«Народ ставит князя, а князь выполняет не только его волю, но и свою, ведь он видит дальше и больше, как ясный сокол», – сказал когда-то Кажимер. Томаша это немного пугало: мало ли чего могут захотеть простые люди? Но он не мог не смириться.

– Я приду, – послышался голос Маржаны. – Не переживай, волколаче, не заблужусь.

– Надеюсь, – ответил Томаш.

Она пошла вперёд по улице и повернула к шумной ярмарке. Вот ведь девка! Не сдержится ведь и стащит что-нибудь. Впрочем, это не самое страшное, что могло случиться с Маржаной, не будь у неё второй шкуры.

Томаш отвернулся и пошёл к детинцу. Вместо бедняцких изб замаячили дома побогаче – резные, ухоженные. И люди попадались такие же – уже не в простых рубахах, а с обережным шитьём. Они казались веселее и тоже шли к ярмарке, только с другой стороны. На Томаша почти никто не смотрел – подумаешь, околачивается какой-то бедняк. Это его даже позабавило.

У детинца на него обращали внимание – смотрели то с удивлением, то с презрением. Ещё бы – зажиточные люди, те, которые вырвались с трудом из-за окраин Хортеца и хотели забыть о прошлом. Как там говорилось? Из грязи – и в светлицу? Вот оно.

Конечно, если Томаш покажет золотистое кольцо с волчьим мехом, то его тут же узнают – и сразу сопроводят к Горяте – посаднику и верному другу Кажимера. А Горята мигом пошлёт лучшего гонца в Звенец и опоит Томаша чем-нибудь, чтобы тот заснул и проснулся уже дома, в спальне с серебристыми решётками на окнах. Ну уж нет, не для того он петлял столько времени.

Томаш спрятался в укромный угол, где валялись помои. Фыркнул, мол, вот до чего дошёл! Придётся тут раздеваться и бросать одежду. Вряд ли потасканная рубаха и потёртые порты понадобятся ему снова.

Он с силой сжал кольцо и тихонько подпрыгнул, позволив телу рухнуть на землю и вдариться о неё. Главное – не кричать, не стонать, сдерживать порывы. Кости и кожу рвало в клочья, сердце рвалось на лоскутья и собиралось снова. Как больно, больно!..

Томаш открыл глаза и тяжело задышал. Звериные ноздри раздулись, шерсть встала дыбом. Убедившись, что никого вокруг нет, он подпрыгнул и забрался на крышу ближайшей избы. Дальше – легче, всё выше и выше, перемахнуть через детинец и побежать по каменной тропке, чтобы вплотную приблизиться к посадскому терему.

Если кто и заметил, то наверняка принял за морок. Это только в Звенеце можно увидеть, как волк бежит невесть куда, а потом исчезает в тереме. Там все давно привыкли и даже любовались, мол, вот они какие, Добролесские.

Томаш спрыгнул с крыши посадского терема и оказался на внутреннем дворе, причём не в лучшей части – опять среди помоев. Ну и к счастью – сюда заглядывали только вечером. Оставалось только прокрасться в хлев и затаиться там, среди сена и скотины. Заодно и молока попьёт, если осталось.

– Стоит дуб из камней, – тихонько начал Томаш, выплетая заговор, – а на том дубу сидит жар-птица, семена считает, да счёта не знает, оттого печалится да приговаривает, мол, Горята-Горята, приди да прис-сядь-ка, поговори со мною, как брат с сестрою, услышь мой голос сквозь стены и шум, явись на зов княжий, умасли мой род.

Волк устало прикрыл глаза. Слабый наговорчик, конечно, но вдруг получится? Всё-таки княжеская кровь вкупе с чарами Велеса могла сработать. Придёт – славно, нет – придётся придумывать что-то или оборачиваться человеком и красть одежду. Брр! Не любил Томаш хвататься за простецкие тряпки и красться, словно вор. Но да ладно, не стоит тревожиться раньше времени, лучше подремать лучину-другую и подождать.

3.

Чем больше Чонгар смотрел на Баата, тем сильнее вспоминал родину – Подзмейное воеводство, край гор и ручейков. Это были дикие и жестокие земли. Они давали не пшено, а сияющие каменья, овчину, травы и много козьего молока. Их девки и парни заливались соловьями и плясали так, будто от этого зависела вся жизнь. Ох, и любили они плясать, несмотря на угрозу!

В Подзмейном воеводстве было много речных и горных ящеров – целый род или два. Эти ящеры обожали красивых молодиц и утаскивали тех, что пели по-особенному. Одни становились царицами и жили в каменных дворцах внутри гор, куда не падал свет, а других губила вода.

Коварные ящеры были падки до девичьей красы и могли легко посулить несметные богатства любой семье в обмен на молодицу. Им отдавали и невест, обещанных другим, а потом кто-то из семьи внезапно находил целый мешок каменьев в ручье или во внутреннем дворе. Мать Чонгара, ясноокую Айнур, тоже пообещали горному змею. Тот захотел её в ночь перед венчанием с женихом.

Поэтому Айнур сбежала, причём не просто в соседнее воеводство, а в другую часть княжества – туда, где не были властны ящеры. Что стало с её семьёй, Чонгар не знал и не хотел знать.

Мать рассказывала ему, что из-за ящеров к девицам относились бережнее и мягче. Старались прятать – и в то же время растить в трудолюбии и веселье, чтобы девка не заскучала и не решила выйти к околице. Бывало и такое, когда сватали за нелюбимого – и тогда девки сбегали из дома к ближайшей речке и заводили песню, звонкую и яркую. Эта песня приманивала змей, и девка исчезала.

– Нет ли у тебя других дел в Хортеце? – спросил Баат, хитро ухмыляясь.

– Есть, – соврал Чонгар. – Хочу повидать одного купца, что ездит на ярмарку по весне. Говорят, он возит славные гребни из, – он запнулся, – Подзмейного воеводства.

– О-о-о, – протянул тот. – Подзме-ейное… Вспоминаешь?

– Нечего вспоминать, – он показательно зевнул. – Но украшения оттуда возят и впрямь… дивные. Словно не из нашего мира.

Дальше ехали молча. Градька рвался вперёд, словно сам чуял волчонка. Чонгар осаждал его, натягивая поводья, мол, нет, нельзя рваться изо всех сил при чужаке-чародее. Да, не так относятся к витязям, с которыми дрались рука об руку. Наверное, виной всему лисья натура Баата, что так и выпирала, и подозрительность Чонгара.

Что всё-таки столь славный воин делал в богами забытом месте? Звенец-то находился поодаль. Если бы Баат ехал прямиком оттуда, они бы пересеклись уже в Хортеце. Или он почуял Чонгара раньше и решил увязаться из любопытства? Баат мог.

Стены Хортеца приближались. Волчонок был уже там. Может, прятался, а может, пировал – кто знает. Баат тоже чуял его, потому и ускорился, вынудив свою лошадь бежать быстрее. Вот только ярмарка, чтоб её! Чонгар поравнялся с Баатом и печально усмехнулся, завидев цепь обозов и телег, что тянулись по большаку. В одну из таких уткнулся Градька. Телега скрипнула и отъехала на локоть.

– Застряли, – подытожил Чонгар.

– Погоди, – покачал головой Баат. – Мы ведь выполняем волю князя!

– Ага, – невесело отозвался он. – Завопи на весь ряд – и волчонок точно тебя услышит. Или его дружки. Он ведь не один. Или…

– Я понял тебя, – с нажимом произнёс Баат.

Они не стали озвучивать очевидное: если княжич проскользнул в город, то у него там наверняка были союзники, может, даже среди стражников. Судя по тому, что волчонка до сих пор не поймали… Чонгар оскалился. Да, выискивать открыто – плохая задумка. Тут-то ошиблись многие: витязи, желая поймать Томаша побыстрее, скорее всего, кричали вовсю, что они от Великого князя. Поэтому волчонок уходил и прятался.

И тень слать – бесполезная морока. Чонгар убедился в этом. Напрасно тогда колдовал – лучше бы переждал ночь, отдохнул и подкрался незаметно, а так только силы зазря потратил. Хорош охотник, что сам спугнул зверя!

– Думаешь, не сбежит подальше? – осторожно спросил Баат.

– Не для того он в Хортец сбежал, чтобы по лесам бегать, – хмыкнул Чонгар.

На свою беду, между прочим. В лесу-то его не достать, а тут вот, подходи и хватай, лишь бы не на глазах у толпы, иначе заступятся. Лучше ночью, когда все спят, схватить прямиком в постели, украсть кольцо, чтобы не смог надеть звериную шкуру – и всё, вот он, голубчик.

Пальцы зазудели. Чонгар мысленно торопил обозы впереди и надеялся, что в этот раз он успеет, а в пути избавится от Баата, необязательно убьёт – всё же они вместе сражались, – скорее опоит сон-травой и оставит на чужом дворе. Как же это было по-лисьи!

VIII. Пир и плач

Любое лихо не лежит тихо.

Народная поговорка

1.

Тяжела ноша посадника: весь день крутись, выслушивай жалобы, твори суд, давай советы, сам советуйся, разбирай берестяные послания и постоянно думай, как достать побольше зерна, дожить до посевов да откупиться от князя, когда тот соберётся ехать на полюдье. А тут ещё и княжеский сынок падает, как ком снега на голову посреди терема!

Томаш прекрасно понимал, о чём думал Горята, оттого внимательно следил за ним. Посадник пригладил седую бороду, окинул взглядом княжича и схватил рукой куриную ногу. В полумраке блеснули цветастые перстни. Казалось, Горяте не было дела до волколака. Впрочем, надо отдать этому прохвосту должное: увидев Томаша, он не стал поднимать шум и приказал ключнице проследить, чтобы сенные девки не трепались языками. Подумаешь – волк в тереме посадника!

– Тебя уже все обыскались, – сказал он наконец. – У Кажи… У Великого князя сердце не на месте, пока ты невесть где колобродишь.

«Избалованный мальчишка!» – читалось в его глазах. За такие слова стоило бы наброситься и разорвать ему руку до крови. Неслыханная наглость! К счастью, Томаш осознавал: сила не на его стороне.

– Я возвращаюс-сь, – он хмуро осмотрел Горяту. – Пош-шли вес-сточку в Звенец и прикаж-жи не прес-следовать больш-ше. Иначе будет труднее.

– Хочешь – витязей дам? – предложил посадник. – Еды, коней хороших, стражу…

О да, чтобы всех их перерезали по пути. Нет, в дороге Томаша защитит лес, а потом уже – гридница и Славена. Уж кто-кто, а дружина Кажимера недолюбливала чародеев, но только тех, которые не умели держать меча в руках и отказывались служить Великому князю, мол, не воины они, а трусы, что плетут сети чар и прячутся по закоулкам.

Старший братец сам воспитал их так – из страха перед сильной ворожбой, которая могла достать где угодно, и с надеждой, что однажды все чародеи Звенецкого княжества будут у него на службе.

– Так что? – хмыкнул Горята.

Томаш помотал головой, мол, ничего не надо – только не беспокой, не трожь, и люди твои пусть ослепнут и перестанут видеть, что в Хортеце ошивается волко-лак.

– Я не позволю, чтобы меня волокли, как смердящ-щего пс-са на цепи, – Томаш оскалился. – Прос-сто не говори тем, кто ищет.

Меньше слухов. Но этого недостаточно, чтобы сбить охотника со следа.

– С-сегодня я ос-станусь у тебя, – он выдохнул. – Переночую, а завтра… А завтра поговорим о делах.

Интересно, распознал ли Горята ложь? Конечно, Томаш не собирался оставаться надолго – отоспится, затем стащит что-нибудь ценное, но непримечательное и исчезнет. Ему нужно было поспать спокойно хотя бы раз, но теперь, глядя в прищуренные глаза Горяты, Томаш был уверен: посадник хочет его поймать и привести в Звенец. Сам, чтобы выслужиться перед Кажимером. Нет, не будет он тут в безопасности, как не был и в лесу, где каждый шорох отзывался воем Добжи.

Направляясь к детинцу, Томаш думал иначе – надеялся выдохнуть и затаиться в тереме. Как же он ошибался! Что гридни, что Горята – все хотели получить щедрую награду и похвалу Великого князя.

Томаш знал: стоит ему превратиться в человека и рухнуть на лавку, как его тут же схватят, опоят и свяжут. Это было написано на лбу Горяты. Он не мог снять волчью шкуру – оставалось лишь следить за движениями посадника и принюхиваться к каждому куску мяса, проверяя: не посыпали ли сон-травой?..

– Так и будешь глядеть волком? – спросил Горята.

Намёк был ясен. Чутьё вовсю вопило и просило убежать подальше в лес. Томаш опустил нос в миску и в очередной раз поругал свой живот. Тот настолько истосковался по вкусной еде, что требовал запихнуть внутрь всё и сразу, не принюхиваясь и не разжёвывая. Держать лицо получалось с трудом.

– Превращус-сь, – кивнул Томаш, – позже.

– Я велел приготовить дальние покои, – продолжил Горята. – Там тебе никто не помешает.

Ишь, какой заботливый! А ведь он доверял посаднику Хортеца – думал, тот примет его как дорогого гостя и отпустит с миром, но нет. Забыл Томаш про людское естество. Простая жадность толкала Горяту на подлость. Единственное, что удерживало его – волчья шкура. Такого зверя без драки не возьмёшь, а если с дракой, то Кажимер не то, что не даст награды – сам прогонит Горяту восвояси.

– Благодарствую, – отозвался Томаш.

Конечно, он не собирался ночевать в месте, где его в любой миг может схватить стража. Хлев, конюшня на худой конец – хорошая замена. А если чародей подкрадётся, то можно и шум поднять.

Вот только Маржана мешалась под ногами. Томаш не мог ни стать человеком, ни выйти за пределы детинца до глубокой ночи. Придётся девке подождать чуть дольше. Да, обидится, но с кем не бывает?

Он осмотрел Горяту и убедился: не ошибся, посадник и впрямь оказался с гнильцой. А жаль. Хотя Томаш тоже сглупил и теперь вынужден был оставаться в посадском тереме, делая вид, будто никуда не торопится.

2.

– Слышишь? – Чонгар мельком взглянул на Баата и принюхался. Да, чутьё не обманывало: в Хортеце находились двое волчат, серых и крохотных. Один из них – Томаш, а второй… Неужели Войцех? Да нет, вряд ли – в честь княжича наверняка бы устроили праздник. Не похоже.

– Дружок? – предположил Баат. – Или девка из стаи?

– Кто бы он ни был, – нахмурился Чонгар, – ему не совладать с двумя витязями.

Витязями и совсем немного – чародеями. Пережили смуту, переживут и это. Чонгар потрепал Градьку по гриве и задумался. След раздваивался, хоть и шёл в одном направлении – к детинцу. Один волчонок уже прятался за крепкими воротами, другой оставался в посаде. С него и стоило бы начать.

– Надо оставить коней, – цокнул языком Баат.

– У тебя есть тут знакомцы? – обернулся Чонгар.

К счастью, они оба понимали, что придётся бежать и прятаться. Не одному Баату ведь приказали поймать волчонка, а делить награду вместе с другими витязями никто не собирался.

– Придётся завернуть к мыльне, – тот усмехнулся. – Уж не обижайся.

Ах, навий сын, ах, княжеский витязь! Чонгар захохотал. Да уж, от Баата никак не ожидал: где он – и где хортецкие девки с их мыльнями и травяным паром.

– Лишь бы не подвели, – хмыкнул он.

Удивительно, что посадник не спохватился. А может, Чонгар ошибался и старый добрый Горята давно уже приказал запереть волчонка в тереме и не выпускать под страхом смерти. Только как он его такого в столицу-то отправит? Опоит? Это вряд ли – ведуний Горята при себе не держал. По крайней мере, раньше.

Баат свернул с широкой дороги на узкую тропку, где даже один конь мог едва пройти. Градька неодобрительно фыркнул, но выбора не было. Лис вёл их поближе к детинцу, возле которого стояли свежие срубы. Там же, почти у самых стен, находились резные домики – и купеческие, и не только. В одном из них намывались витязи и купцы после долгой работы, славили перед друг другом Перуна и Велеса[27] за выпивкой и расходились на целую седмицу, чтобы хорошо поработать.

Чонгар вздохнул и понял, что слишком устал за день. Да и закатные кони уже мчались по небу, задевая крыши изб. Сбоку виднелась вечевая степень. Ах, скольких посадников она повидала, сколько событий пронеслось вокруг неё! Чонгар чувствовал что-то вроде восхищения. Была в нём всё-таки крупица хорошего, значит.

– Волчонок рядом, – оскалился Баат. – Оставим коней – и сразу за ним.

– Да, – кивнул Чонгар.

Охотник внутри волновался и трепетал: добыча совсем-совсем близко. А вдруг повезёт и они поймают Томаша? Чонгар мало верил в удачу, особенно после случившегося в деревне, да только крохотная надежда всё равно не угасала и помогала двигаться дальше. Вряд ли волк попадёт в их руки, но мало ли?

Баат между тем завернул за резные ворота, где его встретили с девичьим визгом и радостью, которой можно было бы позавидовать. Девки в бане водились ладные, и одна из них – с чернявой косой – висла на шее Баата и щебетала, рассказывая, как сильно волновалась и как долго ждала.

Чонгару её даже стало жаль. Будь она по-настоящему ценной, не стал бы витязь заворачивать в мыльню, да ещё с чужаком. Всякий витязь мог обидеть молодку: схватить, натешиться вдоволь, а после рассмеяться в лицо и уйти. Баат пожал бы плечами, мол, прости собрата, глуп он. Не станут же воины ругаться меж собой из-за такого пустяка!

Да и они не мыться пришли всё же, хотя Чонгар обрадовался бы лохани с тёплой водой и травяными вениками. Ух, жаркая баня омолодила и вернула к жизни даже его, уставшего до смерти!

– Можно мы у тебя останемся, а, Марушка? – Баат приобнял девку и усмехнулся.

– Да оставайтесь, чего мне-то! – буркнула она. – И лошадок привяжите.

Вряд ли эта Марушка знала, чем занимался Баат. Чонгар покачал головой и спрыгнул на землю. Градька ткнулся ему в затылок.

– Знаю-знаю, – он сочувственно взглянул на Марушку. – Каждый сам выбирает, что ему по сердцу.

Вступаться за честь девицы или учить Баата жизни Чонгар не собирался. Да и не один он такой портил молодиц и рвал им сердца, как сокол – добычу. Много их было в столичной гриднице, и каждый постоянно хвастался. Чонгар был не лучше, хоть и признавал: не по-доброму поступали, словно кто из злых духов вёл.

– Ну хватит, – Баат отстранился от Марушки. Та погрустнела, но послушно пошла в дом. Другого выхода у неё и не было.

Чонгар пожал плечами и, убедившись, что Градька хорошо привязан, направился к воротам и вышел. Перед ним распростёрся посад, вернее, та его часть, где жил народ побогаче. Ещё шаг-другой – и уткнёшься носом в детинец из червонного камня. Удивительная работа!

Чонгар усмехнулся и одёрнул себя. Вот так вот поездишь по деревням, забыв о белом свете, – и будешь потом ходить с вытаращенными глазами вокруг резных теремов и огромных стен. Баат шёл следом и озирался по сторонам. Высматривал. Волчонок-то был совсем близко, судя по запаху. Чонгару даже казалось, что он видит его перед собой, серого, уставшего и озлобленного. Ещё миг – и коснётся то ли шерсти, то ли плеча.

Кровавый хмель захватил его полностью. Сердце забилось бешеной птицей. Словно сорвавшись с цепи, Чонгар побежал вперёд. Лишь бы успеть, пока не спрятался, не скрылся в детинце, не сбил со следа чарами!..

3.

Голова трещала по швам. Столько звуков и запахов, что хотелось забиться в уголок и ничего не чувствовать. Но и там Маржану поджидала беда. Она видела и презрение, и удивление, и сальные взгляды – и невероятно благодарила тех, кто проявил безразличие и не заметил девку в потрёпанной рубахе. Что бы сказала мать? А сёстры? Маржана старалась не думать об этом и, кусая губы от тревоги, кралась между домов, выраставших, как грибы по осени.

А детинец не приближался – его стена по-прежнему стояла далеко и свысока смотрела на избы. Почти так же, как Томаш – на Маржану. Она вздохнула и осмотрелась: толпы народу ходили туда-сюда: кто на ярмарку, кто бежал по делам, кто вертел головой по сторонам, воровато оглядываясь. Здесь и прятались, и выставляли себя напоказ, и улыбались, и плакали – всё перемешивалось и сводило с ума. Маржана слышала их всех: как топчутся, о чём и как говорят, кто кому врёт… О, ужас, какой ужас!

Она заметалась по улицам, ища место потише. Вокруг всё звенело и трещало, мир разрывался, как тонкая ткань, вынуждая бежать и не останавливаться, пока из-за рядов изб не вынырнула площадь с вечевой степенью. Тут Маржана замерла в восхищении: вот она – та, о которой рассказывали сказки и разные слухи.