Книга памяти. Воспоминания солдата

От души хохотал и комбат, наставлял:

— Ты на лошади так должен держаться, что если увидит какая дивчина, то пусть и не выйдет замуж, — но подумает…

Новичков, которые только учились держаться в седле видать сразу: по нескольку дней враскарячку ходили. Пренеприятная вещь.

Когда я прибыл в часть, Ковель удерживали немцы, хотя был он почти полуокружен нашими войсками. Оборону противник создал сильную: проволочные заграждения, подходы сильно и с различными “сюрпризами” минированы. В июне Ковель был нами взят, линия фронта выпрямилась. В связи с тем, что немцы применяли много мин, минировали все подходы к передовой, а отступая — и дороги, дома — был приказ каждому подразделению выделить бойцов для обучения саперному делу — обнаружению и обезвреживанию мин. Из нашего взвода отправили Мишу Жадова — молодого паренька, только что призванного в армию где-то из Сибири, на фронте еще не был. Мы уходили на свои ученья, он — в полк, там с ним проводил занятия сапер-старшина. Помню: теплый, солнечный летний день. В тот день полк вышел на полковые учения, за несколько километров от расположения. Обед привезли в походной кухне.

— Нет нашего Мишки, — ошарашили нас сообщением повара. Мы все любили этого веселого русоволосого паренька, он был для нас словно посланником из иного мира, из “гражданки”, рассказывал о жизни, которой мы уже 2–3 года не видели, не знали и даже не представляли, что оно могло быть каким-то иным, чем здесь — не в окопах, не в походах, не в боях, что там, в тылу, хотя тоже тяжело, но люди и любят, и женятся, и детей рожают, и танцуют, и целуются, и ревнуют …

… Как и в предыдущие дни старшина повел группу бойцов на занятия непосредственно на отбитую нами линию обороны противника. Сапер ошибается только один раз. То ли сам старшина, то ли кто-то из бойцов зацепил натянутую в траве проволоку, присоединенную к взрывателю прыгающей мины. Это такая — подпрыгивает примерно на уровень груди и взрывается, посылая во все стороны шарики-шрапнель. Погибли тогда 7 человек. Мише шрапнель пробила шею, там, где застегивается воротник гимнастерки. Случись это на передовой, в бою — это воспринималось бы хотя и тяжело, ведь погибали друзья, но все же как фатальная необходимость: войны, боев без жертв не бывает. Но здесь — боев не было, смерть воспринималась как что-то неестественное, как какая-то нелепость. Похоронили мы его на степной полянке, расцветшей полевыми цветами, и могильный холмик украсили сплетенными неумелыми мужскими руками венками из этих цветов.

,, В начале июля полк занял позиции на передовой. 18 июля 1944 г. наша 47-я армия (командовал генерал-лейтенант Гусев М.И.) перешла в наступление. Вступал в бои и наш полк. Немцев, несмотря на отчаянное сопротивление, сбили с оборонительных рубежей — перевес в силах был явно на нашей стороне. Сильная артиллерийская подготовка, самолеты расчистили путь пехоте. Уже 20-го мы форсировали р. Западный Буг, вступили на территорию Польши. Наш 1107 стрелковый полк вел бой за польский городок Межнижец. В районе товарной станции на окраине городка противник сосредоточил значительные силы, били оттуда из крупнокалиберных пулеметов, минометов. Нас, троих артразведчиков, вызвал начальник артиллерии полка капитан Востриков и приказал отправиться с танковым десантом, которому была поставлена задача овладеть товарной станцией. Наша задача обнаруживать цели для артиллерии. Мы ворвались на товарную станцию, завязали бой. Танки пошли дальше в город. Немцы прятались между вагонами, пакгаузами, вели огонь из разных закоулков, из-за контейнеров, ящиков, бочек — всего этого на территории товарного двора было в достатке. Мы использовали такие же укрытия. Немцы, отстреливаясь уходили вглубь города. К этому времени подошли основные силы полка, и немцы побежали. Правда, чуть было снова не потеряли станции. Наша братва, ворвавшись на станцию, бросилась в вагоны, склады, появились бутылки с невиданными заморскими этикетками — вино, коньяк, масло, сыр, колбаса — этого мы или давно, или вообще никогда не видели. Группки солдат на ходу, примостившись за ящиком, бочкой или иным укрытием «угощались”. Но ненадолго: немцы начали обстреливать станцию из крупнокалиберных пулеметов разрывными пулями. Огонь, конечно, был не прицельным, по всему было видно, арьергард решил немного задержать нас, чтобы дать возможности отойти главным силам. Мы продолжали наступление. Это был первый населенный пункт на польской земле, освобожденный нашим полком. За участие в форсировании Буга и этот бой я был награжден орденом “Красной Звезды”.

В конце июля мы были уже далеко от Западного Буга. Местность очень красивая: реки, озера, леса, луга — все в полном летнем расцвете и дозревании. Села большие, много зелени, садов, в которых пламенеют спелыми ягодами вишни, гнутся ветки яблонь, много малины.

В одном из таких садов погиб капитан Востриков, чудом остался жив я.

А было так. Полк занимал позиции на окраине села. Наш НП разместился в конце усадьбы, которая своим тылом выходила в сторону передовой. НП устроили возле забора с внутренней стороны в густых зарослях малины, дальше были вишни, сливы и другие деревья, и кусты. Здесь же рядом, замаскированное деревьями и кустами, выставив ствол за ограду, стояло противотанковое орудие из приданной полку противотанковой батареи (наши “полковушки” для борьбы с танками непригодны — короткоствольные, они имели слабую пробивную силу). И вот однажды мы увидели: прямо против этого орудия, метрах в восьмистах, под одиноким густым деревом появился “Тигр”. Он был хорошо виден, хотя его и старались замаскировать ветками. “Тигр” не стрелял, не двигался. С какой целью он вышел в боевые порядки своей пехоты — не знаю.

Капитан подозвал меня, сказал:

— Пойдем, “Тигра” подбивать будем.

С ним был командир минометной батареи. Мы пришли к противотанковому орудию. Возле ограды, в кустах собрались человек 5, рядом были бойцы орудийного расчета. Капитан изложил свой план: навести пушку на танк, затем залпом минбатареи по площади перед танком “ослепить” экипаж и, пока не развеялись пыль и дым от взрывов мин, выстрелами из пушки уничтожить танк. Мне эта затея сразу выдалась неразумной: не такие уж немцы дураки и слепцы, чтобы еще раньше не заметить пушки, а теперь не увидеть такого “столпотворения”. Мне в этой куче делать было нечего, и, с разрешения капитана, я отошел метров на 10 в сторону и назад, к щелям артрасчета. На бруствер одного из ровиков я сел, свесив ноги в ровик. Не прошло и минуты, как в уши ударили вряд два — сразу не понял — то ли выстрелы, то ли взрывы. И почти в то же мгновение мимо меня пробежал командир минбатареи: лицо, одежда в крови, забрызганный еще чем-то, чем я сразу не понял (позже узнал: его даже не царапнуло, забрызганный был чужой кровью и тем, что летело от разорванных тел). Он только прокричал мне: “Там такое … такое” — и побежал. Я вскочил, подбежал — и остолбенел: первым увидел капитана, он еще корчился, уткнувшись лицом в землю, спина была голая, вся красно-синяя, побитая осколками. Ближе к пушке лежали изувеченные, побитые осколками, разорванные тела бойцов. Погибли командир артвзвода, командир, наводчик и заряжающий орудия. Посмотрел в сторону танка — он развернулся и пополз в свой тыл. Похоронили всех в братской могиле. Жаль капитана — хороший человек, хороший командир. Всегда осторожный, а здесь допустил роковую ошибку. Позже в этот же день меня подозвал командир батареи:

— Ты где часы дел?

— Какие часы? — не понял я.

— Ты же взял у убитого капитана часы?

— Вы что, товарищ старший лейтенант, с ума сошли? — полезли у меня глаза на лоб. — Как вы могли подумать?

— Да я и сам знаю, что это выдумка. Подлюга, ей не человека — барахла жаль. — Оказывается ППЖ (“полевая походная жена” — так их называли на фронте) капитана — сухая, рыжая, некрасивая медичка- обшарила остатки одежды и тело погибшего, не нашла часов — и на меня, ведь вместе с капитаном из нашего подразделения был только я, и я первый подбежал к месту гибели.

Ко мне она не подходила, очевидно, убоялась.

… Войска продолжали наступление, немцы откатывались к Висле, ведя арьергардные бои на промежуточных рубежах. Однако, наступательный порыв наших войск был такой сильный, что долго задержаться они нигде не могли. В одном из боев я был контужен. Редким сосновым лесом шел я на наблюдательный пункт. Противник обстреливал из орудий, пулеметов, так как это были подходы к нашим передовым позициям. Шел один, скоро НП, я вдыхал ароматы летнего леса. И вдруг услышал специфические, скрежещущие звуки “скрипача” — реактивной немецкой установки. При пуске снарядов она издавала звук, подобный решу ишака. Чутьем, присущим каждому, кто подолгу бывал на передовой, ощутил: снаряды летят сюда, в мою сторону. Вскочил в попавшийся на пути вырытый в песчаном пригорке большой окоп (очевидно, для автомашины), прижался к стенке, противоположной входу. Снаряд разорвался на входе, в уши ударило — и затем их словно заткнули чем-то тугим, непроницаемым. Прислушался — только гул в башке, ничего не слышу. Понял: оглушило. Недели три “прокантовался” в санбате, постепенно прошло, возвратился на батарею.

Наша дивизия вела наступление в направлении Парчев — Радзинь — Лукув — Седльце — Минск — Мазовецки — Воломин — Яблонове-Легйоново. В августе подошли к Праге. — предместью Варшавы на правом берегу. Овладеть ею с ходу не удалось — немцы заблаговременно подготовили оборону и оказали сильное сопротивление. Полки остановились, стали в оборону. Наш полк занимал позиции севернее Праги. 10 сентября 1944 г левофланговые части нашей армии перешли в наступление и 14-го освободили Прагу. На участке нашей дивизии противник удерживал небольшой плацдарм, передовые линии и наша, и немцев оставались на правом берегу вплоть до январского наступления.

ДАЕШЬ БЕРЛИН!

Уже четвертый месяц занимаем позиции на правом берегу Вислы, чуть севернее Варшавы. Противная, сырая зима, снега не много. Окопы противника метрах в 700-800-стах, тоже здесь, на этом берегу. Затишье, редкие перестрелки. Обе стороны готовятся к решающим боям.

Наша — артиллерийских разведчиков — главная задача — обнаружить наблюдательные, командные пункты, огневые точки, укрепления противника, линию его переднего края, хода сообщения. Все мы наносим на топографические карты, огневики заблаговременно готовят данные для стрельбы по целям. Дело кропотливое, ведь, как и мы, противник стремится все хорошо замаскировать, поменьше “маячить” на передовой. Многодневные сидения возле стереотрубы — и какая радость, если “поймал “зайчика” — отблеск окуляра стереотрубы или бинокля противника, который неосмотрительно попал под солнечный луч. Тут уж засекаешь эту точку, берешь ее под особое наблюдение, пока удостоверишься, что то — не случайный отблеск, что там что-то есть.

Так проходят дни, недели. Отводили нас на отдых в ближайший тыл — в местечко Яблоново-Легйоново. Здесь второй раз (первый раз — в госпитале) за военные годы сфотографировался. Приближался день артиллерии (19 ноября) и меня как лучшего бойца направили в штаб дивизии сфотографироваться. Не помню, какая была цель, но фотографию мне дали, я послал ее в Краснокутск, так она и сохранилась.

Всем уже надоело сидеть в окопах, с нетерпением ждали наступления. Кормят неважно: перловка (солдаты называли — “шрапнель”) и кукурузная каша на воде. Смотришь на нее — кажется такая вкусная, золотисто-желтая, думаешь — от масла. Возьмешь ложку — в рот не лезет. Это всегда так: когда долго в обороне — разговоры о наградах, про девчат, семью, про то, хоть бы скорее наступление. Как только начинаются бои, атаки, бомбы, снаряды — не до девчат, не до наград, хотя бы быстрее закончилось, хотя бы живым остаться…

Во время нашего “стояния” в Варшаве вспыхнуло восстание. Об этом сказали политработники. Мы видели, как над городом кружили американские “Летающие крепости”, сбрасывали что-то на больших парашютах. Повстанцы в Варшаве держались два месяца (с 1.08 до 2.10.1944 г.). Немцы восстание подавили. Мы в это время наступать не могли, ведь только закончилось большое наступление от Буга до Вислы, войска понесли значительные потери, надо было пополнить части и живой силой, и техникой, и боеприпасами, и всем другим необходимым. Были попытки помочь локально, переброской определенных сил в Варшаву, однако не получилось, здесь политические соображения взяли верх. Дело в том, что восстание началось с благословения эмигрантского правительства Польши, которое пребывало в Лондоне. По заявлению представителей СССР, наше командование не было поставлено в известность о готовящемся восстании. В наличии же было и второе правительство Польши, сформированное на освобожденной территории. Так что в отношении к восстанию в Варшаве отразились два различных подхода к становлению будущего Польского государства.

Вечер 14 января 1945 г. Получен приказ: завтра утром наступление, задача — освободить Варшаву и дальше, на Германию. Наш левый сосед — части войска Польского. В окопы пришел командир полка полковник Родионов. Он был уже достаточно пожилой, суховатый, казалось, ремень, портупея не прилегают к телу, а висят на шинели, пистолет оттягивал ремень вниз, и если бы не портупея, ремень, наверное, и вовсе бы сполз бы вниз. Его любили, он был всегда уравновешенный, понимал солдат, не впадал в амбицию.

Однажды по нечаянности я в его адрес грубо ругнулся — правда, то было как теперь говорят, в экстремальной ситуации. Это случилось на той же усадьбе, где погиб капитан Востриков. Поздно вечером (было уже достаточно темно) немцы начали сильный артиллерийский обстрел наших позиций. Солдаты бросились в окопы, щели, ровики — кто куда, лишь бы в укрытие. Ко мне ближе всего оказался ровик, выкопанный прямо у стены дома и накрытый тонким накатом. Я бросился к входу, а там кто-то застрял и никак не продвигался дальше. Вокруг рвется, а я на входе и дальше — никак.

— Да двигайся же ты, так … перетак…!! — это и мои усилия помогли влезть, стоим молча, слышно лишь, как сопут набившиеся сюда. Закончился артналет, вылез я, отошел, специально не смотрел, но увидел, что вслед за мной из ровика вылез командир полка. Мне он ничего не сказал, да он теперь уже и не мог узнать, кто был возле него, а себя мысленно корил за то, что так неосторожно накинулся на хорошего человека.

… На передовой он интересовался, как настроение, знаем ли задачу. Ночью в землянке по очереди отдыхали, а где-то около четырех утра уже все в окопах. Рассветало. И вдруг — правее нас еще темное небо огненными стрелами прописали снаряды “Катюши” и почти в тоже мгновение вздрогнула земля от залпов сотен стволов различных калибров. Невозможно передать словами симфонию артиллерийской канонады: глухие звуки выстрелов могучих дальнобойных орудий, с ближнего тыла бьют 152-ми гаубицы, еще ближе слышно хлестанье 122мм, 82-миллиметровых минометов, звонкие залпы 76-миллиметровых дивизионных и полковых пушек, шипящие звуки гвардейских минометов “Катюши”. Сотни стволов ведут беглый огонь. Немцы отстреливаются вяло, мы вылезли на бруствер, смотрим на буквально вздыбленный передний край противника. Попасть под такой огонь — страшно, знаю, самому приходилось быть. “Молотили” их не меньше часа. “Вперед, пошли!” — команда простая, будничная. Поднялись, пошли, затем быстрее, бегом.

В первую линию немцев ворвались сравнительно легко, в траншеях много погибших, а кто остался в живых — от нервного потрясения не могли отойти, лежали на дне траншеи или сидели, охватив голову, зажав уши. С ходу по льду форсировали Вислу, подошли к северной окраине Варшавы, ворвались в предместье. Вскочил в один из домов — раненый немец, он сразу поднял руки вверх. Вывел, показал направление в тыл, сказал “иди”. Он пошел.

Поляки радушно встречали. Меня один тянул в гости, говорил, что он повстанец, что мы спасли их. Хотя гостевать было некогда, мы все же выпили с ним по рюмочке бимберу (так поляки называют самогонку), не помню, чем на ходу закусили, и я побежал дальше. Немцы отступали, Варшаву охватывали наши войска с севера и юга, и противник спешил выскочить из возможного “котла”. 17 января Варшава была свободная, но какая? Разбитая, разрушенная.

Научились мы воевать. Не давая передышки немцам, окружили Сохачев, затем удар на Модлин. Ежедневно продвигались на 25–45 км. Левобережье Вислы входило в, так называемый, немецкий протекторат. Из Германии переселились немцы, им в селах выделяли хозяйства, землю, они вели фермерское хозяйство, работали поляки. Теперь эти “хозяева”, загрузив фуры посудой, перинами, одеждой и другой домашней утварью удирали. Куда? Кто — знает …

Мы шли вперед, не обращая на эти обозы внимания. Поляки же, обиженные, оскорбленные, “пощипывали”: летал пух из распоротых перин, вдоль дорог валялись разбросанные вещи. Но покинутых немцами хозяйств не трогали, ждали, как распорядятся военные власти. В хозяйствах было много свиней, коров, гусей, кур; все это было брошено на произвол. Наши старшины этим воспользовались: в солдатском меню появились мясо, сало… Да и солдаты проявляли “инициативу”: нередко была свинина. Делали это, конечно, когда останавливались на ночлег или редкий дневной отдых. На следующий день мы двинулись дальше, на наше место приходили тыловики, власти военные и гражданские, как они там решали — то их дело.

Уже в этих, а затем и на территории Германии, хозяйствах мы видели много такого, что для нас было новым, непривычным. В частности, в переработке, консервировании, хранении продуктов. Под домами — большие, во всю площадь дома, подвалы, полуподвалы. Он разделены на секции — комнаты. В одних секциях — картофель, свекла, морковь, другие овощи. В отдельной секции-комнате — полки и множество закрытых банок — консервы. Консервировали все: мясо — тушенка свинина, птица (куры, утки; различные овощи: морковь, капуста, огурцы, спаржа и еще другие, названий чему мы не знали. Мы открывали; помню, спаржа не понравилась, попробовали — тут же выбросили. (Надо заметить, что мы других способов длительного хранения мяса, сала, овощей, кроме засолки не знали). А вот полка с бутылками. Что в них? Попробовали, оказывается, различные соки, даже зачем-то был сок из паслена. На чердаке висели полосы копченого сала-шпика. Продовольственное положение Германии было тяжелом. Но немцы — народ дисциплинированный и самодисциплинированный. Рассказывали, что у них были разработаны общие дневные нормы потребления продуктов питания, общее недельное меню — и всего этого они твердо придерживались. Вся живность — не только крупный скот, свиньи, но и каждая курица, утка и др. — была взята властями на учет. Все это учитывалось при выдаче продовольственных карточек. Зарезал поросенка — на определенный период карток на мясо, жиры не получал. Укрытие от учета даже курицы было строго наказуемым. Рынка, базара в нашем понимании не было. Все реализовывалось через магазины. Мы наблюдали уже после окончания войны: бауэр, например, ставит бидоны с молоком за ворота на специальный помост, на бидонах фамилия бауэра, количество молока. Никто возле них не сидит, не сторожит. Подъезжает сборщик, забирает, отвозит в магазин, а в конце месяца подводится итог, хозяин получает расчет. Все на доверии, добропорядочности.

… 29 января 1945 г. части нашей дивизии перешли границу Германии. Где-то в эти дни меня вызвали в штаб полка. Замполит майор Заведеев сказал, что командование рекомендует меня на должность комсорга батальона.

— Но ведь это же офицерская должность, а я — не офицер.

— Ничего, будешь офицером.

Так стал я комсоргом 1-го стрелкового батальона 1107 стрелкового полка 328 стрелковой дивизии. Это тебе на артбатарея, и не отделение разведки. Стрелковый пехотный батальон … Парторг, комсорг в первых рядах атакующих. Немцы отходят, многие из них отстали от своих частей, разбрелись по лесам, буеракам.

Наш батальон в походной колонне шел топким пролеском, который вдали исчезал в лесу. Колонна остановилась. Вперед пошли парторг батальона, заместитель командира полка по строевой части, с ними — пулеметчики со станковым пулеметом “Максим”, медсестра, человек 5 бойцов. Не прошло и полчаса — из лесу послышалась стрельба. Подождали. Стрельба не утихала, вестников из леса не было.

— Товарищ майор, разрешите мне туда, — обратился я к комбату.

— Иди, возьми еще человека три бойцов, и командир минроты пойдет.

Мы пошли. Прошли метров 800 лесом — проселок втягивался в лесную ложбину, вправо и влево — песчаные продолговатые холмы, поросшие сосновым зрелым редким лесом. Левый холм одним своим склоном спускался к лесному озерцу метров 800 шириной. Впереди ложбина и холмы упирались в фольварк — большой дом, перед ним — высокий деревянный забор. С левого холма короткими очередями строчил наш пулемет, из-за забора раздавались нечастые винтовочные выстрелы. Первое, что я увидел — медсестра тащила на носилках подполковника, зам. командира полка. Он кричал:

— Нас окружают!!..

— Замолчи, а то пристрелю! — не удержался я, ибо в то же время услышал из ложбины, где-то недалеко от забора:

— Комсорг, выручай! — то крикнул раненый парторг, увидев нашу группу, которая подходила. Подполковник умолк, медсестра потащила его дальше. (Кстати, оказалось: подполковник подлец и трус, был легко ранен в руку, а заставлял девушку тащить его на носилках). Мы ползком взобрались на возвышенность, я залег на ее вершине за сосной в каком-то углублении. Осмотрелся. Вгляделся в фольварк. Больших сил там не заметил, очевидно, “засела” там небольшая группа. Но позиция у них удобная, ведут прицельный огонь. Наш пулемет умолк — перегрелся; когда один из пулеметчиков попытался спуститься к озеру по воду — был убит. Сзади и немного правее меня залег командир минроты. Я позвал его — не откликается. Посмотрел — лежит неподвижно, пуля попала в голову. Нас осталось человек восемь. Я направил двух в обход озера, двух — в обход по правому холму. Там был лес, и перебегая от дерева к дереву, можно было подобраться ближе к усадьбе. Из-за забора послышались выстрелы, мы (а со мной оставались еще 3 человека) ответили огнем из карабинов и автомата. С левой и правой стороны подошли ближе к усадьбе посланные мной бойцы и тоже открыли огонь. Мы увидели, как от забора в глубь усадьбы, за дом побежали немцы. Стрельба прекратилась. В лощину втягивался батальон. С предосторожностями, послав вперед разведку, вошли на территорию усадьбы. Там никого не было.

Отправили в тыл парторга — он был тяжело ранен в живот. Чем дальше — сопротивление противника усиливалось. Очевидно, ему удалось перегруппировать силы, ввести резервы. Тяжелые бои вела наша дивизия возле Быдгоща, а затем — возле Шнайдемюля и Дейч-Кроне. Немцы создали здесь сильно укрепленные линии обороны, узлы обороны.

Опорными точками такой обороны были железобетонные ДОТы с бронированными колпаками. Это сооружение метра на три было зарыто в землю, над поверхностью виден был невысокий бронированный купол с амбразурами для пулеметов и автоматов. Внизу были нары, столик; до амбразур поднимались по специальным лесенкам. ДОТы располагались так, что они могли вести перекрестный огонь. Обезвредить их было очень тяжело. Каждый населенный пункт брали с тяжелыми кровопролитными боями.

Припоминается случай. Во время боев под Шнайдемюлем нашему полку была поставлена задача овладеть небольшим местечком. Оборона немцев проходила по его окраине. Она состояла из глубоких траншей, пулеметных точек, из местечка били минометы. Несколько наших атак захлебнулись. И снова короткая артиллерийская “обработка” переднего края противника — и наш батальон пошел в атаку. Я — в первой роте. Бежим, на ходу стреляя, противник обстреливает нас из минометов, частые взрывы мин. Больше ничего не замечаю — только бойцов, которые бегут рядом. Нередко спрашивают, страшно ли в атаке. Не раз приходилось бывать в атаках, но, наверное, чувства то-ли отключаются, то-ли притупляются — когда поднялся и со всеми пошел в атаку — страха как-то не испытываешь. Только мысль: дойти, тебя не могут убить! Страх приходит позже, после атаки, после боя: вспомнишь — и дрожь охватывает. В этом бою осколком мины мне “черкнуло” кисть левой руки. “Удачно”: если бы на 2–3 см ниже, осколок раздробил бы сустав. А так — рану быстро перевязали и снова вперед. С поля боя я не ушел, хотя ранение давало на это право. Мы ворвались в траншеи, ведя огонь. Успешно действовали и другие батальоны. За этот бой я был награжден орденом “Славы” III ст. В архивной справке, присланной из наградного отдела Министерства обороны СССР значится: “В наградном листе к приказу 77 стр. корпусу № 025-Н от 24.03.1945 г., по которому комсорг 1-го стрелкового батальона 1107 стр. полка 328 стр. дивизии красноармеец Матюхин Анатолий Кузьмич награжден орденом “Славы III ст.”. О награждении меня этим орденом я узнал и получил сам орден почти через 20 лет. Было это в 1946 г., я работал директором Мурафской средней школы. Однажды получаю повестку из Богодуховского райвоенкомата (тогда районы были соединены, Краснокутского района не было), мне предлагают явиться туда, имея при себе военный билет и орденскую книжку. Приехал. Уточняют данные: фамилия, был ли комсоргом батальона, когда, где в какой части.

— Все совпадает. Вы награждены орденом “Славы”, и орден не врученный, — и здесь же мне вручили орден. Молодцы в архиве — искали, нашли. Я знал, что представление тогда было подано — на награждение меня орденом “Отечественной войны”. Но потом из этой части я убыл и о судьбе представления не знал да и не пытался узнать.

Жестокие бои пришлось вести нашему полку в районе Штаргардта возле г. Пиритц. Немцы стремились не допустить выхода наших войск Штеттину, бросили в бой значительные силы. Мы выдержали, хотя были и очень неприятные моменты. Один такой трагический день врезался в память и особенно потому, что я увидел, узнал, что может сделать, к чему может привести паника. К вечеру после успешного наступления наш полк занял оборону. Ее левый фланг проходил по вспаханному полю, которое правее упиралось в холмы с сосновым лесом. В этом лесу на правом фланге занял оборону наш батальон. Окопались.

Где противник — точно не знаем. Я прошел по фронту батальона, фронт небольшой, метров 600–700, так как во взводах, ротах оставалось менее половины бойцов. Возвратился на командный пункт, который размещался здесь же, в лесу. Его особенно и не оборудовали, такие же окопы-ровики, как и на переднем крае, ведь с утра наступление должно быть продолжено, основная оборона немцев была прорвана, они отступали.

И вдруг на рассвете противник сделал короткий, но сильный, густой артналет по нашим позициям, а после него весь лес наполнился какими-то криками — протяжными, непрерывными: “А-ла-ла-ла!!! А-ла-ла-ла!!!” и стрельбой из ручного оружия — автоматов, пулеметов. Стреляли разрывными пулями, они ударялись о стволы деревьев, разрывались — впечатление такое, словно стреляют отовсюду, из-за каждого дерева. Мы — комбат, парторг, я — бросились в сторону траншей. И тут же увидел: навстречу бегут бойцы, посмотрел вглубь — там тоже между деревьев увидел людей, который удирают, да, да, не отступают, бегут, удирают.

— Стой! Назад! — кричу я, размахивая пистолетом; то же делают и другие командиры. Конечно, если бы это было не в лесу, чтобы мы видели всех и нас видели все — возможно, и удалось бы остановить. А так — не видать ни противника, ни наших толком не видно, вижу там бежит один, там другой.

Кричат на ходу:

— Нас окружают!

Наши попытки остановить ни к чему путному не привели, вижу, что впереди наших уже никого нет, стрельба приближается. Мне ничего не оставалось, кроме, как и самому “драпануть”. Из леса я выскочил, побежал по пахоте, впереди меня не густо тоже бегут бойцы. Противник преследует нас параллельным курсом — лесом, оттуда ведет огонь. Вижу — впереди меня солдат кувыркнулся — убит. Бежать тяжело, сапоги вязнут в пахоте. Так пробежали километра полтора, стрельба прекратилась. Осмотрелся — сзади никого нет, впереди видны бойцы, идущие в тыл. Приплелся и я в тылы, где размещался штаб полка. Досталось нам; приказ — восстановить позиции. Собрали бойцов, в рассыпную пошли. Я был теперь на левом фланге, с несколькими солдатами шли вдоль колеи железной дороги. Увидели: от переезда метнулся фриц, побежал в сторону станции, подгоняемый нашими выстрелами. За станцией и местечком дорога поднималась вверх, по ней из местечка тянулась колонна: немцы отступали. Оказалось: утром они бросили против нас сотню подвыпивших солдат, которые, используя лес, шум, неясность позиций, сумели вызвать панику и тем задержали нас, дали возможность своим более-менее организованно отступить.

После Перетца наша 47-я армия повернула на Берлинское направление. После того, как Первый Белорусский фронт нацелился на Берлин, его командующим был назначен Маршал Г. К. Жуков. Нашей 47-й армией еще в период подготовки наступления на Варшаву стал командовать генерал-майор Ф. И. Перхорович. Мы подходили к Одеру. Противник отчаянно сопротивлялся, шли тяжелые кровопролитные бои, командиры, не говоря уже о бойцах менялись калейдоскопически.

Где-то в начале апреля 1945 г. меня вызвали в штаб полка, затем в штаб дивизии. Сказали:

— Пойдешь учиться, — и направили на курсы младших лейтенантов при 47-й Армии.

Ну, здесь в сравнении с передовой — словно на курорте. Только издали слышим гул пушечных выстрелов, живем не в окопах — в комнате. Учимся. Но идем, движемся вместе с Армией, всегда в боевой готовности.

В апреле начались бои за Берлин. Наша 47-я Армия наступала севернее Берлина. Мы, курсанты, непосредственного участия в боях на передовой не принимали. Но часто по тревоге, и чаще всего ночью, выходили на облавы — очищали территорию от остатков разбитых немецких частей.

25 апреля в районе Катцина мы встретились с частями 1-го Украинского фронта: Берлин был взят в окружение. Встреча эта запомнилась. Колонна наших войск вышла из городка по шоссейной дороге. Мы, курсанты, шли в середине колонны. Вдруг из леса, расположенного влево от шоссе километра за 1,5–2, по колонне ударили из пушек. Колонна быстро заняла оборону вдоль шоссе, фронтом к лесу, развернулась в боевую позицию артбатарея. Из леса никто не показывался. Тем временем была послана разведка. И вот где-то через час из леса выползают танки, на них солдаты машут руками. Наши!!! Но не все увидели эту встречу: во время перестрелки были разбиты две наши пушки, погибли люди.

Быстро продвигаемся на Запад. Немецкие части, оставшиеся в окружении, деморализованы, они беспорядочно отступают; ежедневно видим колонны по несколько сот человек, которые практически без конвоя, под началом своих офицеров направляются в тыл, в плен. Проходим через немецкие городки. Фасады многоэтажных домов белеют выставленными буквально из каждого окна флажками, сделанными спешно из того, что первым попало в руки. Мы, курсанты, идем мощеными улицами особенно торжественно, твердо чеканя шаг, преисполненные силы и гордости.

— О, как много … и какие молодые … а Гитлер говорил, что у русских уже нет армии, — слышим реплики жителей, в основном стариков, женщин, которые вышли на улицу и с интересом смотрят на проходящие части. Первый испуг у них уже прошел, они уже знают, что ничего плохого “русские” им не сделают. Более того, возле походных кухонь собираются люди, особенно дети. Сердобольные солдаты повара (а среди них в основном пожилые) наливают им по возможности солдатский харч.

Были ли случаи бесчинств, жестокости? По всей вероятности были, но не массовые, и они пресекались. В первые же дни вступления наших войск на территорию противника войскам был объявлен приказ Верховного Главнокомандующего Сталина, которым предусматривались строгие наказания по законам военного времени за насилия, умышленные разрушения, поджоги, порчу строений, оборудования и др. Однажды мы вошли в городок, короткий привал. Невдалеке магазины. Пошли посмотреть. В одном вижу: какой-то молодой старшина хватает посуду, бросает на пол, разбивает.

— Зачем это ты? — спрашиваю.

— А это им в отместку за то, что они у нас творили …

— Дак ты иди на передовую “отмщай”, а то что же ты на тарелках зло сгоняешь?

Он притих и выскользнул из магазина. Наверное, какой-нибудь тыловик; тот, кто дрался на передовой, на стульях, тарелках, бокалах “зло сгонять” не будет.

Был очевидцем и картины жестокой. Наши подразделения после ночевки рано утром продолжили движение. Колонна втягивалась в неширокую долину по мощенке, устроенной по насыпи, справа на холме редкий сосняк, там же несколько строений. Неожиданно против этого холмика колонна остановилась, что-то застопорило движение. Известия распространяются быстро: перед мостиком подорвана наша автомашина с бойцами. Через некоторое время увидели; как наши солдаты вывели из домов человек 6 немцев и на холме расстреляли. Насколько это было обоснованно и законно — не знаю. Больше всего — по принципу “зуб за зуб” и вероятнее всего — расплатились жизнью непричастные к этому люди. Но и наши ведь погибли. Случаи такие были явлением редким. Тем более, что, надо отдать им должное, немцы народ дисциплинированный, если сдались и капитулировали — то уже, все, выполняют, что требуется. На территории Германии я был до конца октября 1945 г. и не приходилось слышать о каких-либо случаях диверсий, убийств наших солдат или о чем-то подобном.

В феврале 1945 г., в бытность комсоргом батальона, я был принят кандидатом в члены ВКП(б). На фронте, для тех, кто принимал непосредственное участие в боевых действиях, кандидатский стаж был сокращен. В октябре я стал членом ВКП (б).

День Победы мне хорошо запомнился. Утром, как всегда, подъем, завтрак — и снова в путь. Мы вышли из городка, идем, на окраине населенного пункта в леску в стороне от дороги наши подразделения — то ли ночевка у них здесь, то ли стоянка. Видим — солдаты выскакивают, стреляют вверх из автоматов, карабинов, что-то кричат. Не утерпели, к ним:

— Что такое? Что случилось?

— Ур-а-а-а!!! Победа!!!

Мы тоже отсалютовали. Оказывается, в эту ночь, в ночь с 8 на 9 мая 1945 г. представители германского командования подписали акт о безоговорочной капитуляции. Не верилось, что теперь, если и будем стрелять, то вверх.

Но — кому победа, а мы в тот день “отмахали” километров 50. Солнце уже хорошо пригревало, жарко, а мы с полным снаряжением: скатка шинели, противогаз, автомат, запасные диски, котелок и другие солдатские принадлежности. Уже хорошо повечерело, а мы все шли. Наконец подошли к каким-то баракам, огороженным колючей проволокой. По колонне пролетело “Пришли”. Попадали здесь же, возле проволоки, на траву. Оказывается, это был лагерь угнанных на работу в Германию из разных стран. Но никого в нем уже не было. Здесь мы ночевали.

ВОЙНА ЗАКОНЧИЛАСЬ

Через неделю или две курсы расформировали: надобность в скороиспеченных лейтенантах отпала. Так ничем закончилась вторая попытка сделать меня офицером. Курсантов направили в части. Меня определили в 8-й ОИПТД (отдельный истребительный противотанковый дивизион) — дивизион 76-мм противотанковых пушек. Командиром дивизии был Герой Советского Союза майор Печерица.

Сначала дивизион дислоцировался возле Ораниенбаума, а после Потсдамской конференции (август 1945 г.), когда были определены границы оккупационных зон, мы продвинулись на запад, так так в Советскую зону вошла часть территории, до этого занятая американскими войсками.

Дивизион наш расквартировался на территории бывшего, так называемого “общегерманского музея памятника” (кюнстейзер) вблизи г. Кельбра. Он размещался на вершине живописной округлой, покрытой лесом горной возвышенности. Сооружение — четырехгранная срезанная пирамида, сложена из тесаного гранита, высота, говорили, 82 метра. Пирамида возвышалась на двухярусной основе. Там, внизу, слышно было журчание воды. На одной из сторон, на высоком полуцилиндрическом постаменте, поставленном на втором ярусе, громоздилась мощная фигура Фридриха I Барбароссы на лошади. Высота — фигуры от копыта лошади до шлема всадника не менее 7–8 метров. Мы пытались взобраться на постамент, но сделать этого нам не удалось.

Почему Фридрих Барбаросса? Фридрих I Барбаросса во время крестового похода утонул, переправляясь через какую-то речушку в Малой Азии. Он мечтал о завоевании новых земель и богатства. В легенде говорится, что Барбаросса должен вернуться и повести немцев на завоевание новых земель, “жизненного пространства” для немцев. Очевидно, именно поэтому Гитлер план нападения на Советский Союз назвал “план Барбаросса”.

В нижней части строения — большое помещение, серое в средневековом стиле, без каких-либо архитектурных живописных украшений. В зале были выставлены боевые знамена армий разных стран, в том числе и России, захваченные немцами во время войн. В витринах экспонировались вещи германских королей, императоров, военачальников; награды. Но содержание витрин было заметно обеднено — до нас американцами, да и наши уже успели к этому приложить руки. Внизу, под отвесной стеной скалы высотой метров 18–20 была гостиница для тех, кто сюда приезжал, другие служебные и вспомогательные помещения. В них мы и разместились. В свое время на территорию музея часто приезжал Гитлер и люди из его окружения. В одной из комнат находилась библиотека, в ней много альбомов с фотографиями, которые запечатлели пребывание здесь “фюрера”.

Вся гора покрыта лесом. Асфальтированная дорога, петляя лесом, сбегала вниз, в местечко Кельбра. С противоположной стороны внизу село. Километрах в двух от него огороды. Туда селяне ехали на велосипедах. Работа тяжелая, почва глинистая, участки усыпаны большими и малыми валунами, камнями. Их собирают, выносят с поля, они кучками лежат на меже участков и полевой дороги. Выращивают картофель, желтеют посевы ячменя, пшеницы.

В село мы ходили пить пиво. Вечерами в пивной собирались жители села — женщины с детьми — подростками, пожилые люди. В небольшом зале вдоль стен столики и стулья; в одном конце зала — прилавок, продавец пива, на противоположной стороне небольшая сцена, там оркестр — один — два аккордеона. Посетители семейно садились за столики, брали по кружке пива — его им хватало на весь вечер, пили медленно, не как мы — залпом кружку, а то и несколько.

Играла музыка, пары танцевали — здесь уже были юноши и девушки лет по 14–16. Играли вальс, танго, наши — “Из-за острова на стрежень”, “ Катюшу”. Во время танца на 20–30 сек выключали свет (периодически) — наверное, для объяснения в чувствах. Следует отметить: происходило все это благородно, культурно, естественно.

Стричься ходили в немецкую парикмахерскую. Здесь впервые встретились с электрической машинкой для стрижки. Вообще говоря, в развитии техники, технологии у немцев было много нового, передового на то время, такого, чего мы не видели, о чем даже не знали. Конечно, за годы войны мы немало сделали, в частности, в создании новой боевой техники, оружия. Наши танки “Т-34”, самолеты “ИЛ-2” (штурмовик), наша артиллерия были много лучше немецких и даже немецких, и даже английских. Но впервые в Германии мы увидели изделия из пластмасс, синтетических материалов. Их “фарбениндустри” — крупнейшее объединение в химической промышленности — имела большие достижения.

Вообще, практичности у немцев можно и надо бы поучиться. Казалось бы, мелочи: наши солдаты имели стеклянные, овальные в поперечнике фляги; железные, цилиндрические неокованые котелки. Сколько неудобств в походе, а о неудобствах в бою и говорить нечего — создавали они! Поэтому каждый стремился обзавестись трофейными: дюралевые, легкие, изогнуто-плоские, они хорошо, удобно держались на солдате. Огонь на фронте мы добывали первобытным способом: камень, кресало, трут. Стремились иметь немецкие зажигалки. Наш командир батальона нередко в боях подбадривал, полушутя, бойцов: “Братцы, еще один бросок — и все зажигалки наши!”

Конечно, возможности у нас были ограничены и материальные, и технические. Но большую роль в нашем отставании сыграла самоуверенность во всем, ложная убежденность в том, что “у нас” все самое лучшее, а у “капиталистов” — все не то. Признание в чем-то их преимуществ, а, не дай Бог, еще предложения что-то позаимствовать у них расценивалось как “предательство”, попытка “вражеского проникновения” и д.р. Разве не факт, что когда “осудили” и расстреляли Тухачевского, то ликвидировали и созданные по его инициативе танковые части как “творение врага народа”.

Дорого все это нам обошлось, да, собственно, и до сих пор мы словно ничему не научились, самоуспокоенность, самовосхваление крепко еще держат нас за полы.

Я, как и прежде, был командиром отделения разведки и комсоргом, здесь не штатным, дивизиона. Устроились мы комфортабельно. Жили по 2–3 чел. в комнатах бывшей гостиницы, на втором этаже была открытая галерея, там отдыхали, играли в шахматы. Шахматы интересные, фигурки зверей — волки, лисы, медведи, зайчики.

Эта фотография сделана на упомянутой галерее. Жаль, запамятовал фамилии, помню только Тальшина Жору, с которым играю в шахматы.

Мы часто прогуливались по живописным местам вокруг нашего расположения. Во время прогулок наш друг фотограф часто фотографировал.

Проводились и полевые занятия по совершенствованию боевой подготовки. Мне как комсоргу часто приходилось ездить в г. Кельбру, на занятия комсоргов, на совещания.

Так пролетело лето. А в октябре 1945 г. я демобилизовался и возвратился в Краснокутск. Работал в редакции районной газеты “Колективiй Краснокутчини” литработником (1946–1948 гг.), редактором газеты “Правда Барвiнкiвщини” (1948 г.), редактором “Колективiста Краснокутчини” (1948–1949), учился в Харьковском парткоме (1949–1951 г) и одновременно экстерном закончил исторический факультет педагогического института; работал инспектором Краснокутского района (1951–1957 г) директором Мурафской средней школы (1957–1966 г), заведующим Краснокутского районо (1966–1975 г), директором Краснокутской средней школы (1975–1984 г).

В 1984 г освободился от этой должности в связи с достижением пенсионного возраста. Сейчас продолжаю работать учителем истории в Качаловской 8-летней школы.

Может возникнуть вопрос, почему, я закончив партшколу, не получил назначения на журналистскую или партийную работу.

Дело в том, что и после войны несмотря на то, что я и все члены нашей семьи честно и достойно прошли через все испытания, надо мной висело: “сын врага народа”. И когда в ЦК КП(б)У после окончания партшколы решался вопрос о назначении — там все и “зарубили”. В дальнейшем это тоже было препятствием, только в 60–70 гг на это стали меньше обращать внимание, но начинать новую “карьеру” было уже поздно. Справедливости ради, следует сказать, что в последние годы, собственно, как и на протяжении всей своей жизни — не примите это за самопохвальбу — уважением, вниманием как со стороны партийных, советских, общественных организаций я не был обойденным и обделенным. Об этом свидетельствует и мирный орден — “Знак Почета”, много различных Грамот, приветственных писем.