Книга памяти. Воспоминания солдата

Страшно, стараюсь не смотреть вниз, кошелка раскачивается. Душа, как говорят, в пятках, но нужно держаться — я солдат. Не помню, чтобы когда-нибудь, даж6е в атаках, под обстрелом, я вот так, прямо-таки физически, испытывал страх. Держусь изо всех сил. Высота 400 м. «Пошел!» — инструктор слегка подталкивает, мы летим вниз. Раскрывался парашют принудительно, опомнился после резкого толчка — над головой взвился купол парашюта. Приземлился благополучно. Еще два прыжка — один днем, второй — ночной, но уже из самолета. Немного легче, так как больше нас, солдат (чел. 25). Не так сильно болтает, и все как — будто в помещении, нет ощущения высоты. С прыжком не задержишься: вытяжные фалы зацеплены карабинами за трубу, которая укреплена вдоль борта самолета (подобно трубе для рук в трамвае или троллейбусе). Самолет идет ввысь, ложится на курс, сигнал, инструктор открывает бортовой люк, и мы один за другим, продвигаясь вдоль борта, ныряем в пустоту. Вытяжной фал выдергивает вытяжной парашют, и открывается основной парашют. Когда на высоте, кажется, что спускаешься медленно. Но чем ниже — земля приближается быстрее. Главное теперь правильно приземлиться и «погасить» парашют. Все мои прыжки прошли благополучно. Бывали и трагические случаи. Говорят, до войны парашюты укладывали специальные команды. Теперь же каждый укладывал свой, вернее, для себя парашют, с которым будешь прыгать. Молодые, неопытные. Случалось, чтобы стропы не рассыпались, их связывали. Один так сделал, а развязать, как видно, забыл, хотя инструктор об этом предупреждал. А вот проверить… То ли не проверили, то ли не заметили. Парашют не раскрылся.

СЕВЕРО — ЗАПАДНЫЙ ФРОНТ

Точно не помню числа, но было это в первой половине февраля 1943 г. Вечереет. Мы возвратились с полевых занятий. Смотрим — в расположении наших казарм десятки грузовых автомобилей. Поужинали. Команда: получить дополнительное обмундирование, сухой паек на 5 суток, грузить табельное имущество в автомашины. Выдали нам валенки, теплое белье, телогрейки, плащ-накидки. Нашему отделению выделили машину. Грузим телефонные аппараты, катушки с кабелем, лыжи. Нас 6 человек. Находим вязку соломы, бросаем в кузов. Где-то в полночь колонна начинает движение. Мы устали. Ложимся на солому впереди в кузове, плотно прижимаясь один к другому. На кузов натянут брезент, ветер не продувает, хотя, конечно, не тепло. И все же как-то согрелись, уснули. Не видели, как проехали Москву. Утром посмотрели — едем по шоссе, изрытыми воронками от бомб, снарядов. Остановились в небольшой сожженной и разрушенной деревеньке. Подошли несколько женщин. За обмотку выменяли немного картофеля (из обмоток они делали чулки, носки, а мы из одной длинной обмотки делали две короткие). Узнали, что едем по Ленинградскому шоссе. Ехали суток трое, проехали Калинин, Торжок, Вышний Волочек. Высадились — и дальше пошли пешком. Из лыж сделали санки — волокуши, сложили имущество. Шли только ночью. Народа — масса. Голова колонны начинала движение с наступлением темноты, мы, и то не последние, в марш вступали около полуночи — идти можно было только одной дорогой, и слева, и справа — густой лес, болото. Зима была какая-то «сиротская». Помню, мы в валенках, дорога то поднимается вверх, то спускается вниз. И так одна ночь, вторая, третья. В низинах, в колеях — вода, все же от движения она хоть тепленькая. Ночи лунные. В нашем взводе был паренек, хорошо пел. Почему-то запомнилось: идем, тянем свои сани-волокуши; вверху луна, и звучит душевно, негромко, мечтательно:

Эх, как-бы дожить бы до свадьбы-женитьбы и обнять любимую свою…

Приеду весною, ворота открою,

Ты со мной, я с тобою неразлучны навек…

Днем — привал, здесь же, в лесу. Разводим костер. Подсушиваемся. Однажды повезло: остановились на месте, где когда-то была деревня. Торчали только остовы печей от дымоходов. Нам удалось захватить уцелевший овин. Раньше я их не видел, на Украине, вот всяком случае в Полтавской, Харьковской областях их не было. Похоже на нашу ригу, но построенную над углубление. В углублении — печь, которая топилась «по-черному», т. е. дымохода не было, и полати, на которых сушился лен, почти лазим по полу. Тепло, сбросили шинели, телогрейки, даже гимнастерки. Легли на мягкое льноволокно. Уснули… Проснулся от ощущения холода. Натянул брюки и гимнастерку. Уснул… Снова проснулся — холодит. Надел телогрейку, натянул валенки. А ко времени подъема мы все уже были полностью одеты — из овина тепло улетучивается быстро. За ночь преодолевали немного — думаю. Не более 10–12 км. Деревень по пути почти не встречали, да и те, которые случались, были почти полностью сожжены. А последние две-три ночи шли по прорубленной в болотистом лесу просеке, выложенной жердями. То-то досталось здесь строительным и саперным батальонам.

Где-то в двадцатых числах февраля заняли боевые позиции. Я — связист проволочной связи 3-го дивизиона 1-го Гвардейского артполка 4-й Гвардейской воздушно-десантной дивизии. Уже вторую неделю полки дивизии предпринимают отчаянные, но безуспешные попытки перерезать узкий, где-то около 10 км, проход, так называемый «Рамушевский коридор», и закрыть выход почти окруженным в районе Демянска фашистам. Нас и немцев разделяет широкая, около километра, долина р. Ловать, покрытая ровным, чистым снегом. Позиции немцев — на возвышенностях, за рекой; наши — на опушке леса, в низменной, болотистой местности. Окопов, траншей нет — лежим в углублениях, сделанных в снегу. Морозцы небольшие, под снегом — рыжая, торфянистая вода. Спим здесь же, недалеко от «окопов». В лесу из снежных брикетов выкладываем небольшую загородку, на снег накидываем ветки елок, сосен, снимаем шинели, и по двое, спина к спине, укрываемся с головой шинелями, плащ-палатками — теплее. Так отдыхаем, когда подходит смена отдохнуть. Не успеешь как следует вздремнуть — что-то бок стынет, холодит: подбирается влага, подтаял снег. Поворачиваешься на другой бок. А тут еще не дают покоя вши — ведь нет ни бани, мы уже больше месяца вообще не раздевались, не меняли белье. Они были везде — даже в поясных ремнях. У нас в отделении был солдат — Пилипец. Добродушный, флегматичный, лет 30-ти, рыхловатый телом. Подойдет, бывало, растянет губы в невинно-лукавой улыбке: «Откуда достать? Сколько? Не глядя. А?» Пороется подмышкой, показывает. Невеселое развлечение, смотреть нечего, своих хватает, а все же духом не падали, еще и с юморком, хотя и горьким, старались смотреть на такие вещи. Днем в глубине леса разводили костер, сушили подмоченную одежду и «вели борьбу» с насекомыми. Снимешь нательную рубашку, а она вся серая. И вот вокруг огня занавес из рубашек: только щелкают, лопаясь, вши. Наши НП и КП в боевых порядках пехоты, батареи километра за 3–4. Немцы беспрерывно бьют из пушек, только прибежал с линии — снова порыв, снова на линию, связь должна действовать бесперебойно.

Уже давно, около часа, на порыв ушел мой напарник. А связи нет. Иду и я. Лес. Глубокий снег, провод в руке. Примерно через километр увидел товарища — он лежал на снегу. Убит осколком снаряда, разорвавшегося вблизи. Соединил провод, прозвонил, связь есть.

Атаки… Атаки…После каждой долина ряснеет, словно в беспорядке разбросанными снопами, телами наших бойцов — они серыми шинелями четко выделяются на заснеженной равнине. «Долина смерти» называли ее солдаты. Сколько таких «долин» от Волги до Берлина. С поля боя, с передовой в ближний тыл — красные полосы-дорожки. Нигде и никогда потом подобного я не видел: в самом деле, буквально красные от крови дорожки. Раненых санитары вытаскивали с поля боя на волокушах, каждый стремился тянуть волокушу по уже проложенному следу. И сейчас перед глазами эти изъезженные до блеска кровавые полосы-дорожки. Ближайший населенный пункт, где разместился медсанбат, далеко. Увозить всех раненых вовремя не успевали. И сколько погибло от потери крови, от переохлаждения. А согреть было негде. Плохо было и с доставкой продуктов. Поддерживаем себя кониной. Смотрим, куда артналет?: Размещение частей в лесу примерно знали, знали, в каких частях были лошади. После артналета — туда! Мясо укладывали в сумки для противогазов (противогазы все давно повыбрасывали). Варили в котелках. Для предупреждения цинги пили отвар из хвои. Противный! Солдаты (теперь понимаю, глупо делали!) стремились незаметно для медработника выплеснуть его, не понимали, что не от хорошей жизни надо было это делать. Сибиряки, а в нашей части их было много, жевали живицу, на соснах ее было в изобилии.

— Попробуй, — предложили мне мои товарищи — старшина Прибыш, ст. сержант Чусовлянов. Попробовал. Непривычно, однако, ничего — зубы очищались, во рту как бы свежее становилось. Где-то в марте — вот только не помню: то ли мы захватили у немцев. То ли нас перебросили на другой участок — мы заняли позиции, где были неглубокие, низкие землянки-норы: в них не входили, вползали. Спать в них тепло, но невозможно никак — ложимся одетые, тесно, жарко, а по всему телу — вши, их мириады. Крутишься, вертишься, терпишь-терпишь, а потом, словно пробка, вылетаешь из этой дыры. Уже более месяца прошло от начала этой операции по окружению немцев — с 15 февраля идут тяжелые, кровопролитные бои армий Северо-Западного фронта, которым командовал тогда маршал С.М. Тимошенко. выскочили немцы из Демянского котла. Наши потери были большие.

В 20-х числах марта нас сняли с передовых позиций, командир дивизиона сказал: сбор через 5 дней на станции Соблаго. Сюда шли — сплошная колонна войск на несколько километров. Отсюда — идет группа 10–12 человек. Кто это? — Первый батальон!

Мы, взвод управления, то пешими то на стволах, на лафетах пушек нашего полка (пушки были на механической тяге — полуторки «виллисы») — добрались до Соблаго.

Тут, наконец, нам приготовили хорошую баню, мы прошли санобработку в специальном санитарном поезде, нам сменили белье.

Подогнали эшелон. Ехали долго. Под перестук колес мы отсыпались, отдыхали, даже не очень интересовались, где едем. Да и понять, где мы, было нелегко: станции незнакомые, но видим — общее направление — на Юг. Наконец, где-то в начале апреля, остановились, команда — выгружаться. Узнали: станция Горшечная, Курская область.

ОРЛОВСКО — КУРСКАЯ ДУГА

Я, как и прежде, командир отделения связи взвода управления артиллерийского дивизиона 76мм дивизионных пушек. Пушки эти использовались для стрельбы как с закрытых, так и с открытых (прямой наводкой) позиций. В первом случае они занимают огневые позиции за 3–5 км от переднего края, во втором — в боевых порядках пехоты, так как главная их задача при этом — борьба с танками, подавление, уничтожение ДОТОВ, ДЗОТОВ (долговременная огневая точка, деревоземляная огневая точка). На Северо-Западном фронте наши пушки вели огонь из закрытых позиций. Танков и наших, и немецких я не видел, во всяком случае на участке боевых порядков наших подразделений. Сильно заболоченная местность делала невозможным их применение.

Сейчас не припомню названий населенных пунктов, где мы заняли позиции. Были они не на передовой. После тяжелых потерь под Рамушево надо было пополнить части, навести порядок. В мае-июне 1943 г. стояли мы в степи, на Северном выступе Орловско-Курской дуги. Мое отделение обслуживало запасной наблюдательный пункт, да и вся линия была второй или третьей линией обороны, от передовой километров 12–15 (слышна артиллерийская перестрелка, видны дымы пожаров). Вырыли землянку-блиндаж, оборудовали наблюдательный пункт. Пехоты здесь, в землянке, мало. Дежурили возле телефонного аппарата, питание получали сухим пайком, за ним ходили один раз в неделю км за 4 в тыл, где находились наши штабы, склады. Так мы и жили небольшим коллективом — 4 человека. Вокруг степь, трава, цветы. Тепло. На фронте — затишье. После Северо-Западного фронта — рай. Проводится учеба. Нас знакомят с обстановкой. Немцы очень сильно укрепили свою линию обороны (в этом мы впоследствии удостоверились). Готовятся к наступлению от Орла и Белгорода ударами навстречу с целью закрыть нас в Курском выступе и взять реванш за Сталинград. Мы уже знаем, что немцы здесь впервые готовятся применить свой новый танк «ТИГР». Известны его боевые характеристики. Конечно, впечатляют: лобовая броня — 11 см! Известны и слабые места. Это — результаты работы разведки. Уже после войны в одной из книг (название запамятовал) вычитал, как5ой ценой добыты эти сведения. Испытание «ТИГРов» проводились в Крыму. Туда из Центра были направлены разведгруппы. Первые две погибли, только третьей удалось выполнить задание. Разведданные свидетельствовали и о том, что противник готовится к применению отравляющих веществ.

Мы тоже имели глубоко эшелонированную, хорошо укрепленную оборону: окопы, траншеи в рост человека, ДОТы, ДЗОТы, хорошо замаскированные НП,КП, огневые позиции артиллерии. Среди солдат были слухи (а оно доходили, без сомнения, с «верхов»), что в худшем положении окажется тот, кто первым начнет наступление. Что же, в таких соображениях был резон: пробить, прорвать хорошо укрепленную оборону, которую и мы, и немцы строили почти полгода, было нелегко, а потери наступающая сторона, несомненно понесет значительно большие, чем обороняющаяся. Командующим нашим фронтом (а это был Центральный Фронт) был один из выдающихся военачальников — Константин Константинович Рокоссовский. Наше командование знало день и время начала наступления немцев — это также заслуга наших разведчиков, в частности, Николая Кузнецова. Мы готовились к тяжелым боям. Части 13-й Армии, которой был придан наш артполк, стояли фронтом на Север в районе Понырей. Мне тяжело вспомнить, да, собственно, вряд ли я и знал, какому именно полку, дивизии, батальону придавался наш артдивизион — с началом боев мы очень часто меняли позиции.

5 июля 1943 г. мы с отделением — помню Чусовлянова, Засова — занимали тот же блиндаж. Ночь. Отдых. Нас разбудил внезапный грохот канонады. Выскочили в траншею. Рассветало. Тепло, небо над нами чистое, нигде ни облачка. Наши взоры туда, где проходит передняя линия обороны. Весь горизонт там уже затянуло дымом, видны частые вспышки взрывов, с каждой минутой темная полоса на горизонте становилась все темнее, поднималась все выше. Выстрелы, взрывы — все слилось в сплошной гул. Мы понятия не имели, кто стреляет, кто наступает. Позже мы узнали, что наше командование, располагая до намеченной точными сведениями о начале наступления противника, приняло решение провести контр — арт- подготовку: на час раньше до намеченной немцами артподготовки, в 2 ч.20 мин., в полосе 13-й Армии по позициям фашистов был нанесен мощный огневой удар нашей артиллерии. Противник понес значительные потери. Были расстроены связь, взаимодействие частей. Удар отрицательно повлиял на морально — психическое состояние немцев, сорвал организованное начало наступления.

Только в 5 ч.30 мин. противник начал артподготовку. По тревоге мы снялись со своей позиции. Уже во второй половине дня вступили в бой. Дальнейшие 10 дней вспоминаются, словно какой-то сон, кошмар. Мы («Мы» — это все бойцы дивизиона: и расчеты пушек «пушкари», и связисты, и разведчики) в буквальном смысле эти дни не спали. В первые 4–5 дней очень часто, по несколько раз в сутки, меняли огневые позиции. Только окопаемся — а надо было отрыть окопы для пушек, хранилища для боеприпасов, окопы — «щели» для себя, наблюдательные пункты — постреляем часа 3–4 — приказ сниматься, менять позицию. И снова то же. Не в переносном, в буквальном смысле, у меня несколько раз кожа на ладонях слезла — пока огрубела, и волдыри уже не появлялись. Спали на ходу. Не верил, и не поверил бы, что такое может быть. Во время перехода, особенно ночью, идешь в строю вслед за пушкой, глаза закроешь и пребываешь в полусне, как-то интуитивно ощущая, что находишься в строю. Дней через 5 после начала боев уже более стабильные позиции. Степь, впереди деревня, там немцы. Ночью вырыли и оборудовали КП, как могли замаскировали. Перекрытия никакого — чем накроешь? Командир дивизиона капитан Сегал здесь, он командует огнем батарей. Его место возле стереотрубы, там же артразведчики. Мы рядом по телефону передаем команды на огневые позиции:

— Влево пятнадцать! Прицел двадцать! Осколочными!! Десять снарядов!!! Дивизионом! Беглый огонь!

Рядом с НП мы отрыли щели-ровики. В них отдыхаем посменно. Но какой там отдых! От раннего рассвета и до поздних сумерек не затихает бой. Противно свистят снаряды, мины, они рвутся вокруг, и Бог знает, может, следующий наш? А здесь лежишь на дне щели и дрожишь от постоянного нервного напряжения. В небе — воздушные бои, где-то в безбрежном мареве надрывно ревут двигатели — и только черные шлейфы дыма от сбитых и наших, и фашистских самолетов указывают место боя.

Во второй половине дня капитан приказал изменить НП, перейти на запасной, метров за 150–200 от этого. Он словно чувствовал, что нас засекли: только-только мы отползли в небольшую улучину, в окоп, где мы были, ударил снаряд, взрывом бросил вверх землю.

На 5-й или 6-й день наш дивизион занял боевые позиции в Понырях — эпицентре немецкого удара. Большое село, помню названия — Первые, Вторые Поныри. Бой шел на улицах села, пушки поставлены против танков. Наблюдательный пункт под стеной избы, выкопали щель, накрыли, особенно ночью. замаскировали каким-то хламом — село разбитое, сожженное. Да и как ему уцелеть, если бой идет здесь, на улицах. Здесь наши пушки. Немцы бросили танки. Один подошел по улице, остановился под деревом, метрах в трехстах от нас, ведет огонь вдоль улицы. Ударили наши, подбили, задымился.

Позиции удержали. Где-то после 14 июля наступательная сила немцев ощутимо ослабела. Уже нет беспрерывных атак и сплошной канонады. Стремятся давить, но атаки захлебываются, немцы откатываются на прежние позиции. Интересное зрелище — линия фронта ночью. Куда ни посмотришь — везде огонь, стрельба, зарева пожаров. Особенно впечатляет, когда темное небо прошивают разноцветные траектории трассирующих пуль. Сказал «впечатляет», когда смотришь издали. Правда, немцы часто вели неприцельный огонь, наверное, чтобы подбодрить себя, прогнать страх. Передовая обозначалась частыми осветительными ракетами — разноцветными: одни падали быстро, другие зависали в темном небе и медленно опускались, светясь ярким светом. Впечатление такое, словно попал в окружение — куда ни кинь взором — везде линия передовых позиций.

Недели две продолжались тяжелые бои: то мы врубались в оборону немцев, то они нас теснили. Кто кого? Чья возьмет? Где-то между 15 и 20 июля на нашем участке фронта наступил перелом — получив подкрепление, мы перешли в контрнаступление. Противник дрогнул. Немцы отступали с арьергардными боями, но чувствовалось: с каждым днем темпы нашего наступления нарастали.

Только командованию были, наверное, известны причины зигзагообразного движения нашей части: Дмитриев-Льговский — Севск — Глухов — Шостка — Конотоп — Остер. Тут сильных боев не помню, видимо, в действие были введены свежие части, они преследовали отступающего врага. Мы были выведены во второй эшелон. Нас радостно встречало население освобожденных местностей, особенно в украинских селах. Женщины, бабушки приносили на дорогу, где шли солдаты, молоко, яблоки, хотя, конечно, не густо у них было продуктов. Правда, случалось и такое: вошли в Конотоп, расположились на ночлег. Заметили: на улицах мало, почти не видно, девчат.

— Где это ваши девчата? — спрашиваем у встретившейся пожилой женщины.,

— Дома сидят, за немцами плачут, — ответила осуждающе.

Не думаю, чтобы все, но местами немало их было, таких…

Впервые за многие месяцы мы иногда ночевали в хатах, спали на кроватях, на подушках — как-то даже неудобно было — отвыкли. Немцы, отступая, сильно минировали дороги, строения. Были случаи — по неосторожности, неопытности (раньше такое не встречалось) — дернул дверь избы — взрыв. Случалось и иное. Наше подразделение на марше остановилось на обеденный отдых на зеленой поляне вблизи рощи, начинающейся здесь же, вблизи дороги. Сбросили амуницию: часок отдохнем. И вдруг — взрыв! Взоры туда: в облаке пыли, в падающих копьях земли извивается лошадь, недалеко от нее, силясь то ли подняться, то ли ползти, человек. Подбежали — молодой еще парень, лейтенант, осколками сильно побиты ноги. Перевязали, отправили попутной машиной. А ведь по этой дороге уже прошло много людей, машин, даже танки! Если бы сам не видел — трудно поверить, что такое может быть! Оказывается, может. Стояла там противотанковая мина, и то ли на нее не попадали колеса автомобилей, танков, то ли по какой-то иной причине — она не сработала. А теперь, очевидно, шип подковы лошади попал на взрыватель и… конь своей жизнью спас лейтенанта от смерти. Еще один подобный случай видел в деревне: на улице, по которой прошло немало людей, машин, подорвался пароконный войсковой фургон, ездовой погиб.

Уже октябрь. Пошли дожди. Грязь непролазная. Мы идем вперед во втором эшелоне. Ночевки — в скирдах соломы, в лесу, реже — в селах. В один из дней второй половине сентября подходим к г. Остер. Серый, но без дождя, день. Куда ни кинь, луга, камыши, озерца — это пойма реки Десна. А в небе густые стаи водоплавающей птицы, в большинстве — утки различных видов. Где-то впереди началась стрельба: стреляли из автоматов, винтовок — но то стрельба — «в белый свет, как в копеечку»: птицы высоко, бросили. Идем разъезженной песчаной дорогой через сосновый бор. В редком зрелом лесу видим множество крестов. Забежал посмотреть: немецкое кладбище. До черта их набили, не меньше 3 тысяч крестов. Интересно, между прочим: индустрия изготовления крестов действовала у них исправно. Все кресты стандартные, изготовленные из фигурно вырезанных заготовок, на крестах — даты изготовления: 1939, 1940 (заранее готовили). На каждом кресте прикреплен металлический жетон с личным номером солдата. Такой же номер выжжен под жетоном. Надо отдать должное похоронным командам противника, работали они отменно. Они стремились убрать и похоронить погибших, даже если условия для этого были минимальными. Даже во время самых тяжелых боев тела выносились с поля боя, отправлялись вот на такие кладбища, которое мы видели.

ДНЕПР

Дождь, грязище, разбитая дорога. Мокрые, усталые, еле-еле плетемся. Всем миром помогаем вытаскивать постоянно попадающие в глубокие, наполненные грязевой жижей, колдобины пушки, телеги с боеприпасами и другим снаряжением. В ночь на 29 сентября подошли к Днепру. Темень непроглядная. Остановились. Наш взвод управления подошел к стожку сена. Я с двумя солдатами залезли в стог, зарылись в сено. Снизу донесся какой-то разговор на повышенных тонах. Прислушиваемся: голос нашего командира взвода старшего лейтенанта Хрупанова И.И. Не любили его. Солдафон, служака в худшем понимании этого слова (ему тогда было лет 30), на солдат смотрел, как в полном смысле на «карандашей», так с целью маскировки в телефонных разговорах на передовой называли солдат-пехотинцев: карандаши пошли, подбросьте нам карандашей и т. д., словно немцы и в самом деле дураки, что не понимают, о чем речь. Нашим тоже понимали, что они понимали, но уже вошло в привычку так же, как о снарядах «огурчики» и др. Оказывается, под этим стожком расположились связисты армейской связи. Здесь была у них то ли промежуточная станция, то ли остановились, чтобы тянуть линию дальше, через Днепр. Старшим у них был старшина, он протестовал против того, чтобы возле точки связи располагался кто бы то ни было. Вообще-то он был прав. Вдруг раздался выстрел из пистолета. Мы сползли вниз. Старшина лежал возле стога, Хрупанов прятал пистолет в кобуру. Там были бойцы нашего взвода, они слышали весь разговор: но они и в мыслях не могли допустить, что такоеможет сделать человек, даже такой, как Хрупанов. Поведали те, кто был рядом: Хрупанов не грозил, не просил, он хладнокровно достал пистолет, отвернул борт наброшенной на плечи старшины шинели и выстрелил прямо в сердце. Скотина! И сейчас не могу вспоминать этого без содрогания, отвращения к этой гадине, а тогда даже мысль была пристрелить его здесь же…но… если бы это было хотя бы в бою… убил ни за что, ни про что хорошего человека, бойца, награжденного правительственными наградами. Хрупанова взяли, велось следствие, но он якобы «выкрутился». Так как через шесть дней после описываемых событий был ранен.

На участке правого берега Днепра, против которого мы вышли, зацепились уже пехотинцы 60-й Армии, в составе которой действовал и наш артполк. Через Днепр саперы соорудили понтонную переправу. Днем по ней беспрерывно вела огонь артиллерия противника, бомбила авиация. Мы переправлялись, как я уже сказал, темной, осенней, дождливой ночью В двух шагах ничего не видать, ориентировались по тихим приглушенным окликам. Через Днепр тихо, без шума, с командами вполголоса переправлялись части. В двухстах-трехстах метрах от переправы рассредоточились подразделения, ожидающие своей очереди. Изредка на противоположном берегу поднимались осветительные ракеты, время от времени, не часто, возле переправы слышны были разрывы снарядов — вести прицельный огонь у немцев возможности не было. Поздней ночью переправились и мы — пушки и наш взвод управления. Помню: низкий песчаный берег, в начале — голый, а дальше — поросший тальником, молодым невысоким сосняком. Километрах в пяти от берега в таком же сосняке заняли огневые позиции. Пушкари рыли окопы для пушек, устраивали свои позиции; мы, связисты и артразведчики тоже копали ровики-щели, землянку для связистов. Разведчики и часть связистов сразу же направились на передовую оборудовать наблюдательный пункт (НП).

Разведчики взяли свои стереотрубы, мы, связисты, навесили по две катушки на плечи, третья — в руках и потянули телефонную линию. До передовой от огневых позиций было километра два. устроились на КП командира пехотного батальона. Когда рассвело, огляделись. Наша передовая установилась практически на открытой местности, на песчаных невысоких холмах с жухлой высохшей травой. Среди холмов виднелись островки соснового молодняка — самосева. Впереди, примерно в километре, село. Там немцы. День начался атакой противника. Кратковременный налет фашистской артиллерии, атака. Танков. Правда, не было. Накрыли их пушечным, минометным огнем, встретили огнем пулеметов и винтовок. Немцы залегли, а затем перебежками повернули назад. Сил у них, видно, было негусто. Но и у нас дела обстояли не лучше. Танков нет, не слыхать самолетов (очевидно, еще не перебазировались аэродромы). Очень мало снарядов для пушек и мин для минометов, установлен жесткий лимит на их расходование, надо было беречь на случай танковой атаки. Поэтому приказ «Взять село», несмотря на то, что в пехотные роты для пополнения были отосланы бойцы из тыловых подразделений: повара, ездовые, писари, ординарцы (это для очищения совести командира), ибо сколько их там в сравнении с необходимостью. Да и какая у них подготовка- выполнен не был. С горьким юмором шутили солдаты: «Приказали одному Ивану окружить и взять село». В самом деле, в ротах, взводах было в 4–5 раз меньше людей, чем положено. Но захваченный плацдарм надо было удержать. Это были бои за удержание и расширение так называемого Димерского плацдарма, который позже сыграл решающую роль в освобождении Киева. Атаки немцев сменялись нашими. Но успеха они ни нам, ни немцам не приносили.

В ночь с 4-го на 5 — е октября я дежурил на огневых позициях. Утро — без дождя, в небе высокие с разрывами облака — началось с артиллерийского обстрела немцами наших огневых позиций. Артналет был интенсивным — снаряды густо рвались в редколесье, где стояли наши пушки. Я прыгнул в ровик-щель, приник к земле. В таких случаях правило одно — лежи и не высовывайся. Попадет — что ж, такая судьба. Начнешь бегать — больше шансов не на спасение, а на «тот свет». Во время артналета погибли два человека: один не успел прыгнуть в окоп, а второй бегал искал место, где якобы безопаснее (рассказывали те, кто были рядом в окопе — сказал: «Побегу на вторую батарею, туда меньше стреляют»). Артналет закончился. Слышу, мой напарник кричит: «Сосна! Сосна!». Я: «Елка! Елка!» но «Сосна» молчит. Порыв на линии. Вешаю катушку на правое плечо, автомат на левое, телефонный аппарат в правой руке, в левую беру провод на согнутые пальцы и — на линию. Надо спешить, артналет неспроста, немцы пойдут в атаку, а связи батарей с наблюдательными и командными пунктами нет. Выбежал из леска, уже открытая местность. Пригибаюсь, мешает шинель, съезжает вперед катушка, противно бьется о колени. Посвистывают шальные пули. Вверх мне смотреть некогда, неудобно, да и незачем. Вдруг донесся какой-то гул. Посмотрел — со стороны передовой на значительной высоте идут самолеты — штук 8, Юнкерсы- 88. Иду дальше, наблюдаю за ними. Вдруг под ними что-то рассыпалось. «Вот гады, еще и листовки бросают» — подумал я. Действительно. Очень похоже было на белые листочки. Только это подумал и услышал противный нарастающий, но не сильный свист. Сразу же «стукнуло» — противопехотные мины! Я однажды уже под ними был. Это случилось на левом берегу Днепра. Наши пушки разместились в неглубоком овраге, до передовой километра три. Между передовой и огневыми позициями, ближе к передовой — картофельное поле. С одним пушкарем мы отправились нарыть картофеля. У меня этот пушкарь и сейчас перед глазами: невысокий, в шинели и пилотке, на спине полупустой солдатский вещмешок, к нему же привязан солдатский котелок. Только начали копать — откуда ни возьмись «Юнкерсы», сыпанули противопехотные мины. Ими наполняются большие сигарообразные контейнеры, которые подвешиваются под фюзеляжем самолета. Когда их сбрасывают, они раскрываются, из них высыпаются не менее (а может, и больше) сотни шарообразных мин величиной с добрый кулак. Мины рассеиваются и накрывают большую площадь, падают густо. Взрываются они при первом же соприкосновении с преградой, воронок почти на оставляют, осколки разлетаются в радиальном направлении, прочерчивая на земле смертоносные лучи. Спастись от них на ровной местности тяжело. Мы пригнулись к земле здесь же, искать каких-то углублений было некогда. Частые хлопки от взрывов мин… Закончилось… я поднялся. Мой напарник метрах в пяти — не шевелится. Подошел — он лежал как-то на боку. Увидел пробитый котелок. Осколок прошил котелок, пробил спину, и, очевидно, попал в сердце. Солдат был мертв.

…И вот теперь я снова попал под эти мины. Размышлять некогда, растянулся здесь же, втискиваясь в маленькую бороздку. И сразу же, словно град, послышались негромкие глухие взрывы, схожие чем-то на разрывы надувных воздушных шаров. Лежу, уткнувшись лицом в землю. Вдруг сильный, резкий, словно камушком, брошенным из пращи, удар в левую ногу, ниже колена. «Есть один» — равнодушно отметил для себя и лежу, вокруг еще слышны взрывы. Наконец, утихло. Вообще, это тянулось недолго — 3–4 минуты. Поднялся, посмотрел — в голенище сапога рваная пробоина, нога в сапоге в чем-то мокром, теплом — кровь. Мелькнула мысль: «Повезло. Только один. И в ногу». Позже, когда сбросил шинель, увидел еще несколько дыр в шинели, но уже, видимо, или слабые осколки, или по касательной зацепили, до тела не добрались. Поднялся на ноги. Боли не почувствовал, намерился идти по линии вперед. Выполнять задачу, но в это время увидел, что по линии, со стороны огневых позиций приближается ко мне наш связист. Его послали после артналета бомбардировщиков для подстраховки.

— Я ранен.

— Куда?

— В ногу.\

— Сам дойти сможешь?

— Попробую.

Он побежал по линии, а я направился на огневые. Сначала нога не очень тревожила, но затем с каждым новым шагом тупая, ноющая боль усиливалась, охватывая всю голень. Боль самой раны как бы не ощущалась — уже нестерпимо ныла вся кость. Я еле-еле двигался, сильно хромая. На левую ногу почти не опирался. На батарее заметили, выбежали навстречу, помогли. Сняли сапог. Вся портянка мокро-красная, штанина тоже. Штанину разрезали, рану перевязали. Прилег здесь же, на полянке, под елочками. Боль немного утихла. На батарее были еще 4 раненых. Где-то пополудни шла полуторка в тыл за снарядами. В кузов положили сено, помогли раненым в него забраться. Я лежал крайним возле правого борта. Двинулись. От тряски нога сильно болела, поднимал ее, старался держать на весу, в таком положении боль немного притуплялась. Но долго так не удержишь. Но страшнее всего было на берегу. Возле переправы собралось много разного транспорта: автомашины, подводы, какие-то военные команды. С той стороны тоже автомашины с боеприпасами, пушки, солдаты… движение одностороннее. В первую очередь пропускают сюда, на берег, где идут бои. Конечно, все это рассредоточено. Мы тоже сначала остановились вдали от переправы, в сосняке. Больше всего боялись налета авиации. В самом деле: куда денешься Ни подняться, ни побежать. Это страшнее всего — чувствовать себя беспомощным, беззащитным в момент угрозы смертельной опасности. Нам этот раз пронесло. Часа через полтора переправились на левый берег и к вечеру прибыли в село. Где размещался медсанбат. Разместили нас в избе, на полу, на душистом сене. Здесь заночевали. Нога, пока спокойно лежу, ноет, но терпимо. Если же поднимаюсь, и нога оказывается на весу — боль невыносимая, а нога словно свинцовая. Утром рану осмотрела, перевязала симпатичная, чернявая, молоденькая медсестра, еще, помню, угостила шоколадом, приветливо посмотрела, улыбнулась, сказала «красивый», спросила, откуда.

Затем меня вместе с другими ранеными снова уложили в кузов грузовой автомашины и повезли. Машину трясло, бросало на ухабах. Боль невыносимая. Ехали медленно, долго. Наконец, остановились. Водитель сказал: «Приехали». Местечко Носовка, здесь армейский госпиталь легкораненых (ГЛР).

РАНБОЛЬНОЙ

Поместили меня в длинный палаточный барак. В нем с обеих сторон были сплошные дощатые нары. Здесь ночевали, отдыхали раненые. В этом госпитале находились только легкораненые. По сигналу «Подъем» они выходили из барака, гуляли в рощице, часть — помогали на кухне по хозяйству, на хоздворе: рубили дрова, ухаживали за лошадьми. Утром я остался на нарах один — передвигаться я не мог. Заглянула медсестра.

— Почему не идешь завтракать?

— Какой там черт «идешь»? Я на ногу ступить не могу!

Завтрак принесли. Затем пришел какой-то обслуживающий то ли недоучка-студент, то ли быстроиспеченный фельдшер, посмотрел рану:

— так у тебя же здесь касательное, кожа немного содрана и все.

Меня прорвало:

— Ах ты ж, туда твою перетуда, ты что, не видишь? Смотри (ткнул пальцем) в направлении раны. Осколок ударил в кость прямо, а где, куда он вышел? Здесь слепое осколочное ранение, а ты мне «к-а-с-а-т-е-л-ь-н-о-е»!

— Ну, хорошо, приедет рентген, тогда разберутся. (В ГРЛ своего рентгенаппарата не было). После этого меня не тревожили подъемами, пищу приносили. Через два или три дня появился передвижной рентген. Помню, меня уложили на стол лицом вверх, рентгенолог — мужчина средних лет — смотрел, коснулся пальцем раны.

— здесь больно?

— Да.

— У тебя здесь осколок 1,5х2 см.

— И я ведь тому олуху говорил, что там осколок, а он мне «касательное».

— Тебя нужно оперировать. Отправят в тыл.

Через день или два меня отправляли в тыловой госпиталь. Санитарный поезд — не менее 50 «телячьих» вагонов. Все заполнены ранеными. Лежали на сене — и внизу, и на верхних нарах — кто мог забраться. Шли разговоры, что нас выгрузят, а Нежине, но за день или два до прибытия нашего эшелона ст. Нежин бомбили немцы. Рассказывали, что творилось что-то страшное. На станции стояли три эшелона: с горючим, боеприпасами, а между ними состав с ранеными. Начался пожар, рвались мины, снаряды. Раненые, кто мог, пытались уйти или уползти со станции в разных направлениях. Одних добило, другим добавило. Этими последними еще дополнили наш эшелон. Двинулись дальше. Продвигались медленно, долго стояли на станциях. Не единожды слышали завывающее гудение самолетов. Становилось до жути страшно, ведь все мы беспомощные: не спрыгнешь, не спрячешься. Перевязок не делали. В вагоне неприятный запах, в ранах — зуд. Начали самостоятельно снимать бинты — во многих ранах черви. Я развязал — у меня тоже. «Ну, это хорошо, значит, заражения нет» — успокаивали бывалые солдаты постарше. Двигались от города к городу, но нигде нас не выгружали. Наконец, 25 октября эшелон прибыл в г. Моршанск Тамбовской области. Здесь был эвакогоспиталь № 3893. Эшелон уже ждали. Были повозки, машины, молоденькие медсестры с носилками, их добровольные помощники из выздоравливающих ранбольных. С чьей-то помощью взобрался на повозку, лег (сидеть не мог, нога на весу казалась налитой свинцом, с тупой, ноющей болью). Госпиталь разместился в корпусах школы. Я попал в небольшой одноэтажный корпус. Помню две смежные комнаты: большая, проходная, в ней человек 25 раненых, из нее дверь в меньшую, в ней было 6 человек, положили меня седьмого, сразу направо, у двери. Ходить я не мог, с большим трудом, превозмогая адскую боль, на двух костылях, е6ле допрыгивал до туалета. Почти все время лежал, да и все в палате были лежачие. Помню, у двоих ампутированы по одной ноге, у одного перебита плечевая кость руки. Говорил, в санбате хотели отнять руку, но он не дал, надеется, что срастется. Рядом со мной лежал казах. Лет сорока пяти, раненый в ногу. Он не ел сало, свинину, (сало нередко давали вместо масла) — отдавал мне: «Ешь, Тола». Я ему отдавал табак (курил я мало), делился сахаром. Развлечений никаких не было- не было даже радио, книг, газет. Да и светить было нечем, а зимний день короткий, вечера длинные. Ускоряли течение времени мои рассказы о прочитанных книгах. Читал я в свое время, особенно, когда учился в школе, много различной литературы, в т. ч. и приключенческой. Большинство же из тех, кто лежал со мной в палате, читали, по всему было видно, мало, и они охотно и внимательно слушали мои довольно подробные пересказы захватывающих «Дети капитана Гранта», «Капитан Немо», «Граф Монте Кристо» и много другого.

Медсестрой в нашей палате была Мария Кунавина, угловатая, не очень красивая, но симпатичная и приветливая девушка лет 18. Она делала перевязки, помогала во всем раненым. Часто, в свободные минуты, слушала мои рассказы. Да, я забыл сказать, что еще до ранения, на фронте. После освобождения Краснокутска (август 1944 г.) я послал письмо маме и там же получил ответ. И радость, и печаль: мама и сестра живы, в Краснокутске, брат Владимир на фронте, брат Григорий в феврале 1943 погиб на Карельском перешейке, брат Виталий после освобождения района тоже пошел в действующую армию (в декабре 1943 он погиб неизвестно где и как). Из части сообщали, что он был ранен и отправлен в госпиталь. В другом ответе писали, что служил, но ввиду обстоятельств военного времени документы части, где он проходил службу, не сохранились. Можно разное думать: часть вела тяжелые бои, был ранен, его отправили, а часть попала в окружение, и его не успели вывезти в тыл, и погиб, как погибали тысячи, чьи имена неизвестны. Возможно, умер в эшелоне, и по причине чьего-то равнодушия не сообщили. Еще на фронте я получил письмо от Володи, от отца (он находился в Котласе, куда переехал после 8 —летнего отбытия наказания на Дальнем Востоке). Теперь, в госпитале, я регулярно обменивался письмами с Краснокутском.

Уходила неделя за неделей, рана моя затягивалась, хотя полностью не закрывалась, оставался свищ. Боль уже так не мучила, я уже мог совершать более длительные выходы сначала на двух, а затем и на одном костыле, мог уже сидеть на кровати, свесив ноги. Появилось новое развлечение — карты. Правда, настоящих карт не было, не было и чистой бумаги. Их делали из газет, из оберток «Моршанская махорка», в городке была табачная фабрика, и мы использовали обертки для писем, на них писали даже официальные документы (например, справки о ранении). Играли в подкидного и в очко. Получил солдатское жалованье -46р. Сел играть — выиграл 500 руб. Попросил Марию, она купила яиц, сало, не помню, что еще, в госпитале кормили не «ахти». Остались у меня рублей 100, сел — проиграл. Прислала сестра рублей 300, сел — почти все проиграл, больше в очко не играл. Осколок в ноге основательно обжился. Он меня уже почти не беспокоил. Месяца через три после ранения я уже мог двигаться даже без костыля. Но свищ не закрывался, выписать с открытой раной меня не могли, но и операцию не делали. Почему? Потому, что хирурги не успевали делать неотложные, срочные операции: в нашем эшелоне было много раненых, бои на Днепре в октябре, ноябре продолжались, затем началось наступление на Кировоградщине. эшелоны с ранеными прибывали, многим раненым требовались неотложные операции.

Ранбольные, которых вот-вот выпишут, составляли «команду выздоравливающих», им выдавали какую-нибудь, видавшую виды одежонку, они помогали госпиталю по хозяйству. По-братски они одалживали свое обмундирование подобным мне, чтобы выйти в город. Ходил и я. Особого впечатления городок не оставил. Да, собственно, и рассматривать по-настоящему было некогда- прошелся несколько раз по одним и тем же улочкам.

Вот и весна. Середина марта. Однажды утром в палату впорхнула небольшого роста, ладная, кареглазая девушка с русыми косами в халате медсестры — не наша, в нашем корпусе такой не было.

— Ты Матюхин?

— Я

— собирайся, пойдем.

— Далеко?

— Не очень.

Дело солдатское, приказывает начальство — выполняй. Собрал свои нехитрые манатки, набросил халат, попрощался с палатой и зашагал за своей симпатичной проводницей. Прошли двор, вошли в вестибюль большого трехэтажного корпуса. Направо коридором прошли в палату.

— Вот твое место — указала н6а свободную кровать.

Палата небольшая, всего 5 кроватей, высокий потолок, продолговатая, два больших окна, светлая. Сказали, что предоперационная палата. Значит, вскорости надо ждать операцию. Возможно, очередь подошла, а может быть увидели, что надежды на заживление раны без операции не сбылись. Кушать носят в палату, хотя ходил я уже почти не хромая. Перевязки делали в перевязочной, хозяйками там были медсестры. Периодически раненых осматривал врач-хирург. Нашу палату обслуживала та, которая привела меня сюда — Мария Николаевна Коновалова. Раненые называли ее «Мушка». Веселая, подвижная, приветливая — возле нее в перевязочной всегда вертелись под предлогом помощи один-два из выздоравливающих. В 1942 г. она закончила 10 классов, курсы медсестер и уже больше года в госпитале.

Прошла неделя, может, чуть больше. Как всегда, утром медсестра и санитарки принесли завтрак. Поставили на тумбочки всем, а мне не несут. Мария что-то не та, в мою сторону и не смотрит.

— Марийка, а мне почему завтрак не несешь?

— Не заработал, — буркнула, где вчера был? У той кикиморы? и убежала

Какой там у “кикиморы”! С ребятами, которые уезжали в часть “втихаря” выпили понемногу какой-то дряни — денатурат что-ли — синеватая с резким запахом жгучая жидкость.

Я вообще не увлекался водкой, даже на фронте, на Северо-Западном, где нам давали по 100 гр. “наркомовских”, свою пайку в большинстве случаев отдавал более охочим. Поэтому теперь и в голове, в животе было противно.

Закончился завтрак, снова вбежала Мушка и ко мне:

— Давай ногу! — присела на кровати, поставила мыльницу, помазок, в руке бритва. Схватила ногу, положила себе на колени и молча принялась обрабатывать рану. Понял: готовили к операции. Наконец, и она подтвердила; буркнув:

— После обеда на операцию, — и убежала.

В голове шумело, в животе “варакудило” — противно. Как-то будет под наркозом.

Где-то часа в три вошла Марка и уже как-то приглушенно, сочувственно, и, мне показалось, даже нежно сказала:

— Пошли, — помогла встать и повела коридором, затем по ступенькам на второй этаж. Со мной пошли еще два “ходячих”, охотники “держать”. Дело в том, что операции делали тогда, как правило, под общим наркозом. И, рассказывали, попадались оперируемые, которые на какой-то определенной стадии действия наркоза проявляют буйство, агрессивность: пытаются сорваться с операционного стола, непроизвольно размахивают руками, брыкаются ногами, становятся похожими на буйнопомешанных. Девушки-медсестры ничего с такими сделать не могли, поэтому и шли двое-трое ребят, присутствовали в операционной и, в случае необходимости, придерживали такого “буйного” до успокоения.

Положили и меня на стол, привязали руки, ноги, подвернули на левой ноге холщину подштаников (я был в нательном белье). На лицо положили марлевую повязку, и, не знаю, очевидно, капнули хлороформ или что-то иное — в нос только нечто густое, слезкое, удушливое…

— «Считай», — кто-то сказал. Я не считал. После нескольких вдыханий мне стало легко, тело вовсе не чувствовал, словно оно невесомое парит в пространстве. Я что-то рассказывал о том, как мне хорошо, как я, словно птица, рею в поднебесье…

Затем мне надоело, я рывком поднялся на столе.

— Почему до сих пор не делаете операцию? — и осекся, взглянув на ногу. Хотя в голове был туман, понял, что все уже сделано. Нога покоилась на столе, забинтованная белоснежным бинтом. Ребята приставили к столу носилки, помогли передвинуться на них и понесли. Уже у двери услышала голос хирурга:

— Вот, посмотри, какое железо было у тебя в ноге, — показал осколок, я как-то безразлично взглянул — был еще в полупомрачнении.

Через некоторое время мне в палату принесли 100 гр водки, что-то поесть. Выпил, неохотно, уснул. Спал до утра. Опьянение прошло, чувствовал себя нормально. Ребята рассказали об операции. Вел себя спокойно, разговаривал, девчата спрашивал, где и с кем был, кто нравится — и я все рассказал. Я этого не помнил. Оказывается, при наркозе бывает такой момент, когда ты сам ничего не чувствуешь, не помнишь, а на все вопросы отвечаешь, притом — правильно. Рассказали, как хирург долотом выдолбил осколок, кость вокруг почернела (еще бы! — осколок “просидел” в кости почти шесть месяцев).

После операции рана быстро заживала. Чаще выходил во двор: уже пригревало весеннее солнце. Пошел сфотографировался — маленькая такая фотография, послал домой.

— «Скоро выпишут», — сказала Мушка во время одной из перевязок. Я это и сам видел. Прошло еще несколько дней. Швы сняли, рана закрылась.

Точно не помню, но где-то в 20х числах апреля 1944 г. меня выписали.

Прощай, Моршанск, прощай, госпиталь!

ОТ КОВЕЛЯ ДО ВАРШАВЫ

Из госпиталя попал в запасной полк в Борисоглебск. Решил, что связистом больше не буду- хватит с меня, “хлебнул” счастья. Когда спросили, кем был на фронте, сказал: артиллерийским разведчиком. Служба эта мне знакома, ведь отделения связи и разведки — в одном взводе управления. Основные приборы стерео разведчика — стереотруба, бинокль, буссоль; надо уметь пользоваться топографической картой. Все это я знал, умел. В Борисоглебске пробыл недолго, в начале мая 1944 г прибыл на фронт. Определили меня во взвод управления полковой батареи 76-мм пушек 1107 стрелкового полка 328 стрелковой Пинской дивизии 47 Армии. Армия действовала в составе 1-го Белорусского фронта (создан 20 октября 1943 г. вместо Центрального). После наступления 1943 года Армия занимала позиции на левом крыле фронта, наш полк держал оборону под Ковелем. Так я стал командиром отделения артразведки. Взводом командовал молодой лейтенант Орлов. Он только закончил училище, у него была девушка, посылал ей деньги по аттестату.

На фронте затишье — готовились к боям, полк стоял во втором эшелоне. Мы — разведчики, связисты — проводили полевые занятия: уходили из расположения подразделения в лесок или на луг к р. Турье; связисты “упражнялись” в наведениях линий связи, а мы — в оборудовании НП, ведении наблюдений, обнаружении и нанесении на карту целей. Командир взвода парень был хороший, у нас было время полюбоваться здешней чудесной природой, пострелять в Турье щук.

Турья — речушка неширокая, течет через луг, берега в буйной сочной траве, возле берегов в реке — осока, водяные лилии. Вода чистая, прозрачная. Идешь по берегу и видишь, как щучка стоит в водяной зелени, подкарауливает добычу. Прицелился и одиночным выстрелом из — если и не попадешь — все равно оглушишь: перевернулась вверх брюшком, всплыла. Здесь же у нас котелки — варим что-то, что имело далекое подобие ухи. После этого приятно прилечь на бугорке, подставить себя теплому солнцу, вздремнуть. Лейтенант только предупреждал, чтобы не ложились вниз лицом — отекает, заметно будет, что спали. Жаль, погиб он в Польше: шел из передовой на огневые и попал под артобстрел.

Батареей командовал ст. лейтенант Разваляев, ростовчанин, коренастый, лет сорока, мужик энергичный, всегда бодрый. Любил батарею, лошадей (батарея была на конной тяге), считал профессию артиллериста очень престижной, а артеллерийцев — армейской “интеллигенцией”. Полушутя, полусерьезно говорил: “ Артелирист всегда должен быть чисто выбрит, наглажен и слегка пьян.” Надо сказать, что всего этого он свято придерживался. умел и любил ездить на лошади. В период затишья на передовой или когда отводили на краткий отдых во второй эшелон — проводились занятия, в том числе учились езде верхом, в седле. Случалось, солдат не знал, какую ногу в стремя поставить. всунул левую — Ты какую ногу в стремя сунул?! — понарошку возмущаются бывалые. Растеряется, выдернет, подпрыгнет — сунет правую:

— Ты что, через голову на лошадь садиться будешь? — и рады, что “поймали” простачка, весело хохочут.