Современная венгерская пьеса

К л а р и (льнет к нему). За вас… за тебя боюсь…

У ч и т е л ь (гладит ее волосы). Ты… ты моя дорогая…

Горячо целуются.

К л а р и (освободившись из его объятий). Пожалуй, мне пора уходить. Не хочу встречаться с этой женщиной…

У ч и т е л ь (с надеждой). Хорошо, я поговорю с ней. Все уладится. Я не могу допустить, чтобы все то, что я с таким трудом воздвиг, рухнуло.

Еще раз в дверях целуются, и К л а р и уходит.

Явление пятое

У ч и т е л ь  один.

Как только Клари выходит, с лица учителя сразу же исчезает выражение уверенности. Теперь он полон раздумий. Несколько раз прохаживается туда и обратно по комнате, затем подходит к окну и, облокотившись на подоконник, сосредоточенно смотрит на улицу. Кто-то здоровается с ним.

У ч и т е л ь. Здравствуй, дядя Густи!

Явление шестое

У ч и т е л ь, Б е к ш и ч.

Б е к ш и ч (останавливается возле окна, обменивается с учителем рукопожатием). Здорово, Пишта. Что хорошего на ниве народного просвещения?

У ч и т е л ь. А что нового на поприще народного здравоохранения?

Б е к ш и ч. Увы, здравоохранение хиреет. Кстати, как обстоят дела с твоей гениальной затеей? С детской группой? Мне на улице только что повстречалась Кларика…

У ч и т е л ь (невесело). Я хотел бы у тебя кое-что спросить, дядя Густи.

Б е к ш и ч (с иронией). Может, какой-то недуг мучает? Сердечная болезнь? А? В твоем возрасте это бывает…

У ч и т е л ь (не расположен шутить). Нет, не то… Послушай, может, зайдешь на минутку?

Б е к ш и ч. Ну, вижу, случай тяжелый, из ряда вон выходящий. Что ж, придется, пожалуй, зайти.

Явление седьмое

У ч и т е л ь, Б е к ш и ч.

Входит  Б е к ш и ч, сельский врач среднего возраста, торопливый в движениях, подвижной, с докторским баульчиком, который тут же ставит на стол.

Б е к ш и ч. Послушаем-ка! Ну, что за беда? На что ты жалуешься? Послушаем!

У ч и т е л ь. Присядь, пожалуйста, дядя Густи.

Оба садятся.

Б е к ш и ч. Ух, до чего ты серьезен. Уж не вздумал ли драться с кем-нибудь на дуэли?

У ч и т е л ь. Помилуй! (Не знает, как начать разговор. От смущения мнется, ерзает на стуле. После небольшой паузы, нерешительно.) Скажи, дядя Густи, этот… несчастный паренек, Ферко Ковач… Ты его помнишь?

Б е к ш и ч (серьезно). Да. Заражение крови. А что тебе до него?

У ч и т е л ь. Ничего… только, знаешь, он был моим самым любимым учеником… Вот и не выходит из головы трагическая судьба мальчика… Очень мне его жаль.

Б е к ш и ч. Мальчишку невозможно было спасти. Сепсис. Даже госпитализировать было уже поздно. (С подозрением.) Ты что-то хотел о нем спросить?

У ч и т е л ь (в замешательстве). Ничего особенного… Только… видишь ли… Я ничего не смыслю в медицине… Ну и хотел бы услышать популярное разъяснение, что это такое — сепсис… Какое-нибудь совсем немудреное разъяснение, доступное пониманию простого неграмотного человека.

Б е к ш и ч. Видишь ли, эта штука очень коварная. Особенно она опасна для тех крестьянских детей, которые растут в глуши и с ранней весны до поздней осени ходят босиком. Случается, они поранят ногу или занозят ее и, не обращая внимания, продолжают ходить. Если рана кровоточит — ничего, пусть себе кровоточит, авось сама заживет… Если болит, тоже не велика беда — поболит-поболит, да перестанет. Дети с раннего возраста ко всему притерпелись, они не жалуются и не хнычут из-за подобных пустяков. Ты же сам знаешь, как это обычно бывает. Поболит-поболит, а там, глядишь, ранку и затянуло. Так чаще всего бывает, все проходит без каких-либо осложнений и последствий. Но будь на сей раз столь трагического исхода с этим беднягой, я вообще считал бы крестьян невосприимчивыми к инфекции. Да и сами-то они не больно верят, будто от подобных пустяков может случиться беда. В этом, конечно, есть доля истины, ибо, если учесть количество разнообразных болячек у них на коже, то каждый второй ребенок неминуемо должен был бы погибнуть от столбняка. Именно поэтому-то они и не обращают внимания на симптомы болезни даже тогда, когда дело принимает серьезный оборот! В данном случае так и произошло. Парнишка уколол ногу на стерне, она заныла — что ж за беда! И прежде ведь болело. Он пожаловался слишком поздно, когда вся нога у него распухла. А инфекция — это, понимаешь ли, штука серьезная, за какие-нибудь несколько часов проникает в организм, и тогда, если сердце не выдерживает, токсический яд убивает человека.

Короткая пауза.

У ч и т е л ь. Словом, дядя Густи, по-твоему, никто не виноват в этом несчастье?

Б е к ш и ч. Виноват? А кто виноват, что этакому мальцу все лето приходится бегать босиком по стерне да пасти скотину за какие-нибудь два кило пшеницы… (Другим тоном.) Ну чего ты допытываешься, к чему клонишь? Ты словно допрос ведешь, да еще с таким пристрастием.

У ч и т е л ь (торопливо). Нет-нет, да нет же! Я только говорю, что очень уж любил этого парнишку… Все еще не могу примириться с тем, что его больше нет… Он был умным, хорошим мальчиком… Я возлагал на него большие надежды…

Б е к ш и ч. К сожалению, не остается ничего иного, как смириться с волей божьей… (Помолчав, меняя тему разговора.) Расскажи-ка лучше о своей детской группе. Что с ней? Я ведь никаких новостей не знаю, с утра до вечера бегаю по своим делам, даже времени нет с кем-либо словом перемолвиться. Все недосуг. Ну, как у тебя идут дела? Когда проведем первый осмотр?

У ч и т е л ь (изумленно). Осмотр? Какой осмотр?

Б е к ш и ч (с наигранным гневом). Какой, спрашиваешь? Ну ясное дело — медицинский! Взвешивание детей, измерение роста, затем зубы надо проверить. Не мешало бы и просвечивание легких сделать. Ты делаешь вид, будто никогда не слышал о диспансеризации…

У ч и т е л ь. Так-то оно так, но ведь…

Б е к ш и ч (перебивая). Что «но»? Или ты не хочешь?

У ч и т е л ь (изумленно). Как же не хочу, дядя Густи! Мне только никогда не верилось, что…

Б е к ш и ч (прерывает его, с наигранной суровостью). Ну, милый братец, ты и теперь-то не особенно верь! Дядя Густи впредь никогда не будет чувствительным. Раз в жизни позволил себе это и вот, нате вам, остался в накладе. Но смею заверить — отныне он простачком больше не будет! Да только что может поделать черствый сухарь вроде меня, ежели встретится с одержимыми идеалистами, этакими вот молокососами? (Указывает пальцем на учителя.) А? Что ему остается делать? Или допустить, чтоб на дядюшку Густи возвели поклеп, дескать, это бесчувственный, невежественный знахарь, жадный до денег хапуга?..

У ч и т е л ь (смеется). Про тебя, дядюшка Густи, такого не скажешь!..

Б е к ш и ч (все еще разыгрывает из себя высокомерного человека, циника). Думаешь, я не из таких? Дядя Густи вовсе не душа-человек, он не из сентиментальных. Пойми же!

У ч и т е л ь (с напускной серьезностью). Понимаю!

Б е к ш и ч. Ну то-то же! Медосмотр этот я тоже проведу по расчету, из чисто шкурных интересов. Глядь, и обнаружу уйму плохих зубов. Кто ж их вылечит? Доктор Бекшич… Не дядя Густи, а доктор медицины Густав Бекшич, врач с дипломом!

У ч и т е л ь (смеясь). В мошну которого бедняцкие деньги потекут такой рекой, что через какой-нибудь месяц ему под силу будет купить родовое имение графов Алмаши{6}… Ты золото, дядюшка Густи. Пардон! Доктор медицины Густав Бекшич!

Б е к ш и ч. Ладно, ладно, смейся! (После паузы.) Кажется, напрасно я к тебе пришел. Старому мотыльку вовсе негоже проявлять в полете этакую прыть, у яркого огонька недолго и крылышки спалить. Твоя комната напоминает мне мою — лет пятнадцать тому назад. Я снимал в ту пору маленькую каморку на задворках Пешта, в Зугло{7}, и строил вроде тебя грандиозные планы. И они согревали меня… Готовился стать хирургом, многие говорили, будто я подаю большие надежды, но я еще мечтал стать и апостолом. Мечтал врачевать не только телесные раны… И вот приехал сюда… Думал, найду здесь хорошую благодатную почву… Но я обманулся, я обнаружил здесь лишь трясину, засасывающую человека… (С волнением.) Когда-то и я верил, надеялся, мечтал, но что поделаешь, если всюду вокруг оказались лишь зияющие пропасти!

У ч и т е л ь. Над ними надо сооружать мосты, дядюшка Густи…

Б е к ш и ч (словно не слышал). Я потерял веру, устал. Жизненные невзгоды подавили меня… И вот теперь я встречаю молодого человека, который произносит те же речи ж мечтает о том же, что некогда хотел осуществить и я. Соорудить над пропастями мосты, чтоб между одним и другим мадьяром не зияла бездна?!. Но что может сделать усталый, разуверившийся человек вроде меня? Попытать судьбу еще раз?.. (Вдруг спохватившись.) Эх, куда там! Все это пустое словоблудие, жалкие потуги сентиментальности. А дядя Густи отнюдь не сентиментален!

У ч и т е л ь (с улыбкой). Да, не сентиментален.

Б е к ш и ч (с наигранной деловитостью). Ну, когда же теперь приходить, чтоб заиметь новых пациентов?

У ч и т е л ь (смущенно). Придется еще кое-что уладить…

Б е к ш и ч. Словом, скажешь, если понадоблюсь. Проведем и взвешивание. А теперь тороплюсь к старику Бёржёку. (Идет к двери, но на пороге останавливается.) Да, кстати, вот тебе курьезный случай, происшедший у меня со стариком. Ты ведь его знаешь, не так ли? Так вот, у него хронический ревматизм, другой человек при такой запущенной болезни уж и пошевельнуться не мог бы. Ну, значит, решил я направить старика на курорт подлечиться, поскольку денег у него, как говорят, куры не клюют. Вначале он никак не поддавался на мои уговоры, он ведь страшный скряга, но в конце концов удалось его уломать, и он поехал на воды лечиться. Не прошло и нескольких дней, как вдруг вижу — вернулся. «Как же так, дядюшка Бёржёк, спрашиваю. Что ж вы так быстро вернулись?» Отвечает: «Я сделал все аккурат, как вы мне прописали, господин доктор». — «Но я же назначил вам тридцать часов купанья». — «А я столько же и искупался»… — «Но, помилуй бог, я же говорил, чтоб вы только по часу купались». — «Уж не обессудьте, господин доктор, но ведь совестно в страдную пору купаться только один час, а все остальное время ничего не делать на этом курорте». Вот какие это люди. (Смеется.) Ну, будь здоров, Пишта. (Торопливо протягивает учителю руку.)

У ч и т е л ь. Будь здоров, дядя Густи. (Провожает его, затем возвращается.) Тетя Мари! Зайдите, пожалуйста, ко мне.

Явление восьмое

У ч и т е л ь, Б а л о г н е.

Б а л о г н е (входит, вытирая руки о фартук). Что вам угодно, господин учитель?

У ч и т е л ь. Тетя Мари, сходите, пожалуйста, к Ковачам… и пригласите сюда Ковачне. Я уже посылал за ней, но ее все нет и нет.

Б а л о г н е (в замешательстве). Ковачиху… Рози?..

У ч и т е л ь. Да.

Б а л о г н е. Пригласить сюда?

У ч и т е л ь (нетерпеливо). Разве я непонятно говорю?

Б а л о г н е (испуганно). Да что вы, нет, нет. (Торопливо идет к выходу, но вдруг у порога задерживается, видимо, ее что-то беспокоит.)

У ч и т е л ь. Погодите-ка немного, тетя Мари.

Балогне вопросительно смотрит на учителя.

Послушайте, тетя Мари, вы часто встречаетесь со здешними людьми, знаете, можно сказать, всех, и прежде, бывало, много рассказывали мне то об одних, то о других, а в последнее время что-то все молчите. Скажите, вы знаете, о чем теперь больше всего толкуют люди?

Б а л о г н е (уклончиво). Ну… стало быть, о своей бедности… больше всего о нужде, вот о чем.

У ч и т е л ь. Да я не об этом. Не случилось ли, часом…

Б а л о г н е (понимает, о чем ее спрашивают, но уклоняется от прямого ответа). Как же, случилось! Веркина родня давеча ухажера спугнула. Тот, испугавшись, дал тягу, да на беду свою застрял в окне, ну и поколотили его, сердечного. И до тех пор колотили, пока он не поклялся жениться. Вот об этом нынче люди и толкуют, дескать, вот как ловко родные Верки женишка заарканили… Да еще сказывают…

У ч и т е л ь (с досадой махнув рукой). Ну ладно, идите, тетя Мари!

Балогне направляется к выходу, но по всему видно, что ее так и подмывает сказать что-то.

(Замечает это.) Вы хотите еще что-то сказать?

Б а л о г н е (в сильном замешательстве). Нет, ничего… (Снова идет к двери, затем решившись.) Вот разве только если б вам найти сюда заместо меня кого-нибудь, господин учитель…

У ч и т е л ь (опешив). Что это вы, тетя Мари? Неужто собираетесь меня покинуть? Почему же вы хотите уйти?

Б а л о г н е. Да вот домик у меня имеется, и теперь там все пришло в запустение, зять не справляется… да еще мой старшенький больно уж зовет.

У ч и т е л ь. Что ж, ладно, тетя Мари. Силой удерживать вас не могу. Но ведь последние годы ваш дом, кажется, был в исправности и сын вас не звал. Почему же именно теперь вы решили уехать?

Б а л о г н е (опустив глаза). Кого-нибудь найдете сюда…

У ч и т е л ь. Послушайте, тетушка Мари, этот дом всегда был вашим домом. Вы знали моего отца, мою мать, и меня вы с пеленок знали. И я всегда относился к вам как к родной матери. Но раз уж вы теперь решили меня покинуть, что я могу поделать. Я не вправе вас удерживать, но вправе спросить, почему вы это делаете. Скажите мне откровенно, почему вы хотите уйти?

Балогне низко опускает голову, нервно теребит свой передник, пытаясь то и дело утереть им глаза.

Что же вам люди наговорили?