Я, наблюдавший долго за чудесной $$Охотой дам, пришел на этот луг, $$Откуда скрылась в вышине небесной Смущенная бессмертная, где вдруг $$Другая появилась и явила $$То чудо, что наш ум постигнуть туг; Там сердце в изумлении застыло $$При виде тех, кто был плащом покрыт, $$Сих порождений огненного пыла; И видел я того, кто Даму чтит, $$Кто воплощен из мертвого оленя, $$Приняв разумный человечий вид; И это справедливо, без сомненья, $$Природе никогда уж не создать $$Подобного столь чистого творенья. Лик этой Дамы горнему под стать, $$Небесное созданье, ангел кроткий, $$Сошедший людям ясность взора дать; Скромна, мудра, ее сужденья четки, $$Величье в ней, хоть ставь на пьедестал, $$Непринужденность, грация в походке; И свет такой моим глазам сиял, $$Что, ей себя отдавши, ощутил я, $$Как сам из зверя человеком стал. И здесь напрасны разума усилья, $$Коль верится, что сам ее Творец $$Сказал себе: «И это сотворил я!» Гонительницу скорби из сердец $$Коль созерцать, душой смягчиться надо $$Иль прежде срока обрести конец. И добродетель в ней такого склада, $$Где ни пройдет, всё озарит собой, $$И потому во мне царит услада. Гордыня, жадность, лень и гнев слепой $$При виде Дамы улетают разом $$Из сердца, ей проигрывая бой. И вас, послушных благостным приказам $$Амора, повелителя того, $$Что просвещает даже низкий разум, Молю: просите за меня его, $$Чтоб верен я остался этой Даме, $$Служа ей волей сердца своего; Пусть за меня ходатайствуют сами $$Те, кто в любви удачлив, также те, $$Кто к ней стремится, пылкими мольбами; Еще за тех, кто с Дамой во вражде, $$Чтоб, миром разрешив былую ссору, $$Не мучились в сердечной маете. Но продолжать мне речь свою не впору, $$Я промолчу, покуда не смогу $$Достойнейшей хвалой почтить синьору, Ту красоту, что в сердце берегу, $$Служа и непрестанно почитая, $$Да не отринет верного слугу. На луг я возвратился, созерцая $$Ту добродетель высшую, какой $$Цветет моя красавица честна́я, Что даст мне, верю, счастье и покой. Приложение
Стихотворения, приписываемые Боккаччо
1
Распущенные волосы, босая, С подругами двумя или тремя, Ракушки, что принес прибой, шумя, Искала эта донна молодая; А море, словно всё в себя вбирая, Лобзало, светлой пеной обрамя, Ступни красавицы, волну стремя И с бормотаньем сразу отступая. И та порою, может быть боясь Одежду промочить, подол вздымала, Я видел выше голени в тот миг. Как я хотел бы, рядом находясь, Чтоб вновь глазам отрада предстояла И чтоб чуть дальше взор в нее проник! 2
Счастливый день, о ясный небоскат, Луга, кусты и шалости Амора, О ангельские голоса из хора, Вы наполняете прекрасный сад; Гармония, чарующая взгляд; Не скажешь, светоч горнего простора Или земные девы средь убора Цветов и пышных трав танцуют в лад! И кто изысканным, высоким слогом Опишет то, чему я был свидетель, Чего вовеки смертный не узрел? Не я. Как будто в рай был забран Богом, Лишь скрытую увидел добродетель, Что сердце мне пронзила сотней стрел. 3
На золотистых локонах венок Из белоснежных роз и трав душистых, Лик ангела и пара глаз лучистых, Что льют, как звезды в голубой чертог, Нездешний свет, и радостный поток Любовных нот, волнующих и чистых, Средь яркой россыпи цветов душистых Весны погожей, собранных в свой срок В саду, где ключ искрится и играет, — Так сердцем завладел моим Амор, Пустым и беззаботным по сю пору. Оно все звуки и цвета вбирает, И та, что ими тешит слух и взор, Ни мне не даст покоя, ни Амору. 4
Лишенное лучей, от испарений Багровое, светило в мир взошло; Лицо луны поблекло, не светло, Пятнистое, сдалось рассветной тени; На небесах не видно просветлений, Завесой туч простор заволокло; Но так же светят всем ветрам назло Два светоча, что горних много мене. Прекрасные лучистые глаза — Амор в них точит стрелы и калит их — Пронзают сердце, мне пощады нет, Им не вредит ни дымка, ни гроза, Два огонька живых, в лучах излитых Они светлей, чем всякий прочий свет. 5
Златые кудри под венком зеленым, Сияние очей, веселый смех, Прелестный лик и грация во всех Движениях – смотрю в пылу влюбленном На эту донну взором изумленным, Не зная ни желаний, ни утех, Опричь картин блаженно-райских тех, Что дарит красота глазам влюбленным. Других красавиц я не признаю: Лишь с этой быть хочу всё время рядом, Об этой грежу кстати и некстати. О ней вздыхаю и о ней пою, О ней примет ищу любовным взглядом, О ней пекусь в надежде благодати. 6
Луга, сады, напев непринужденный, Изящный танец, игры и шарады, Прыть юности, веселые тирады, Влюбленные поклонники и донны — Забавы мне скучны и монотонны, Пока глазам не подарил отрады Небесный лик и в сердце без преграды Не хлынул радости поток бездонный. . . . . . . . . . 7
Хотело сердце бедное не раз Раскрыть всю остроту моих страданий, Но мой язык немел и лип к гортани, И глубоко в груди мой голос вяз. Лишь вновь отважусь, становлюсь тотчас Вместилищем сомнений и шатаний: Сказать иль нет; лишив Амора дани, Явить уместно ль чувства напоказ? Молчит язык, и в робком сердце дрожь, Но слезы повествуют поневоле, Как я люблю ее и ею брежу, Как страсть мне грудь пронзила словно нож: Ведь ярче солнца лик ее; чем боле Его бегу, о нем тем боле грежу. 8
Глаза, что сердце у меня украли, Свели его в узилище к Амору, Где страсть, и страх, и ревность с ним в камору С надеждой вкупе стражники собрали; А те его к рукам вконец прибрали — То хвалят, то честят, то втянут в ссору, То в жар, то в дрожь вгоняя, так что впору То петь в восторге, то рыдать в печали. И вот оно в объятиях хворобы, Устав от этой чехарды всечасной, Пощады просит, стонет от бессилья И парус ищет или вёсла, чтобы Из той темницы улизнуть злосчастной; Но не взлетишь, коль перебиты крылья. 9
Еще вчера я верил, что обрел Свободу, улизнувши из-под стражи: Я цепь порвал, сломал замок и даже Вкруг пальца братьев-узников обвел И вдаль пустился, волен, как орел, Пока не спохватились о пропаже; Но и в бегах за мной беда всё та же Гналась, и я ее не поборол. Ведь я не знал, что ринется за мной Амор вдогон, и лук в меня нацелит, И прокричит: «Хоть бегать ты горазд, Но не уйдешь, о раб строптивый мой!» — И засмеется, и стрелой прострелит, Сгребет в охапку и подручным сдаст. 10
Спокойно море, на приволье дола Цветы и травы, плавен ход небес, И птичьим ликованьем полон лес, Зефир воспрянул из мешка Эола; Там, если дымка взор не поборола, Красавиц вижу под листвой древес В компании животных, в ком исчез Раздор, и мир и лад царит веселый; Быки вкушают отдых от ярма, Подпаски, пастухи, где листья гуще, Прохлады ищут дух перевести. А я, кому любовь как смерть сама, Не исцелен надеждой, сердцу лгущей, Мне даже здесь покой не обрести. 11
Когда б держал я зеркало, в котором Прекрасный отражается предмет, Чьи стрелы жалят вот уже семь лет Мне сердце, истомленное Амором, Я б заглянул в него пытливым взором, Закалки стрел я б выведал секрет И, навострив их заново, нет-нет Да и пронзил вам грудь уколом спорым. А если сетовать начнете вы, Вотще моля пощады, то имейте В виду, что месть моя бесповоротна. Но, донна, как душой вы ни черствы, Смиренья всё же ей придать сумейте, А не терзайте ближних столь охотно. 12
Кто б мог поверить, что способен лед Средь пламени палящего таиться? Кто ожидал, что, как пороховница, Грудь от него пожаром изойдет? И кто бы мог поверить наперед, Что сердце так в огне сгореть боится? Кто знал, что можно разума лишиться От холода, что ранит и гнетет? Поверил я, когда волной презренья Меня мгновенно обожгла она И враз во мне душа похолодела; Я пламенем, что жалит без зазренья, Испепелен, она же холодна, Как лед в тени, и нет зиме предела. 13
Златые локоны узлом тугим Опутали мне сердце и обвили, Но их пою, хвалу прервать не в силе, Амором вдохновляем и маним; Вот если б серебро прошлось по ним, То, может быть, меня бы не язвили Морозом очи донны, а явили Сочувствие к страданиям моим. Но мнится мне, тому не быть вовеки, Ведь грош цена моим расчетам тщетным, А красоте ее и дальше цвесть. Я воплощаю сказ о человеке, Живущем упованьем беспредметным, Отвергнув напрочь подлинную весть. 14
Листва опала, птицы замолчали, Над пру́дом вьется пар, едва слышны Рык и мычанье, в коих до весны Любовные порывы отзвучали. Густая дымка волнами печали Заволокла полнеба, и больны Сердца, воспоминаньем дней полны, Которых горести не омрачали. Но в сердце у меня любовь живет И так же беспощадно жжет и гложет, Как если бы цветы вокруг цвели. В груди огонь, хоть всюду снег и лед, И мысль о скорой смерти не тревожит, Но нет ни дня, чтоб слезы не текли. 15
Твой, мнилось, локон пальцы мне обвил, И я хотел, пожар смиряя страстный, Чтобы твой взор, Амору неподвластный, Хоть раз слезу сочувствия явил. И столь меня бы воодушевил Сей дар слезы холодно-безучастной, Что смерти я искал бы в неге страстной И всё б тот локон пальцами ловил. Пусть в сердце, где стрелы Амора жало Твой образ врезало, твоя рука Вонзит, не дрогнув, острие кинжала. И ты, узрев, сколь мука велика, Поймешь, как знать, всё то, что рассказала Тебе моя предсмертная тоска. 16
Вам, донна, это по́ сердцу – ну что же, Я чувствую, как всё во мне мертвеет; Быть может, смерть моя ваш гнев развеет, Ведь так ее вы жаждали, похоже. Но молвите: без плоти и без кожи Скелет мой что за думы вам навеет? Скажите: ваша ярость ослабеет Иль нужно вам попрать и кости тоже? Не ведаю; но полагать осмелюсь, Что, увидав моих останков груду, Вы вздрогнете и жалость в вас проснется. …надеюсь, там, где буду Смывать грехи, что в множестве имелись, В душе смятенной радость шевельнется. 17
Сто тысяч перьев, верно, я сломал, И прозой, и стихом живописуя Тоску и муку, что в себе несу я, Но даже взгляда донны не поймал; Однако проще успокоить шквал, Что гонит волны, воя и бушуя, Иль – вряд ли ошибусь, когда скажу я, — Сровнять с землей высокий горный вал, Чем тронуть сердце донны: ни на йоту Ответа своего не изменила, Оставшись хладной, словно лед в тени. И мне невмочь сопротивляться гнету, Судьба моя плачевна и уныла, А в сердце сумерки, судьбе сродни. 18
Мои ресницы высохли от слез И на щеках возник румянец снова, Когда Амора я узрел иного, Чей лук мне не сулил былых угроз; И я ушел в страну блаженных грез, Куда лучами света неземного Манил тот лик, что и средь ада злого Душе смятенной радость бы принес. И вдруг она гневится, как дотоле, И прежний червь меня безвинно точит, И распадаюсь, как на солнце снег, В слезах и вздохах, в горечи и боли; Но та не пощадит, кто только хочет, Чтоб умер я и замолчал навек. 19
Прошли дожди, растаяли снега, Ни туч на небе, ни ветров студеных; Цветы и листья, зелень в свежих кронах, До вешних празднеств, право, полшага. Наряды, самоцветы, жемчуга На созданных Амором юных доннах, Веселость в них, мне верится, влюбленных, Когда гулять выходят на луга. Я вижу то, что видеть нежеланно: На отдых в Ба́йи едет чаровница, А я к ней рвусь и мучусь непрестанно. Заснуть бы мне, пока не возвратится, Туда ль поехать поздно или рано, Не знать бы лучше, что там с ней случится! 20
К нам скоро лето красное нагрянет, Пролив с небес поток тепла и света, И, я не сомневаюсь, местность эта Прекраснейшей в подлунном мире станет. Амора, что здесь царь и всех тиранит, Ведет не то звезда, не то комета; Сама Венера дивная не где-то, А здесь, я верю, из волны воспрянет. Нет здешних пляжей и лугов чудесней, Где ухажеры шепчут доннам в ушко И всё внушает лад и благодать. Здесь не смолкают праздничные песни, Здесь что ни шаг – любовная ловушка, Куда добыча любит попадать. 21
Огонь из этих глаз мне сердце гложет, Которое с покоем распрощалось, А прежде ими счастье источалось И каждый миг был мной с восторгом прожит. Но что теперь ее досаду множит — Любовь ли новая, как уж случалось, Слепой ли гнев, обида ли, усталость Иль что-нибудь во мне самом, быть может, — Не ведаю; но знаю, что, не будь Я гадок ей, не стал бы столь колюч Взор глаз, где ласку различать любил я. И плач владеет мной, гнетущ и жгуч, О времени, что попусту убил я На пламя, пепелившее мне грудь. 22
С тобой, сонет, бегу в тоске смятенной От дум, что я не в силах усыпить: В них та, что раз умела ослепить, Моей кончины хочет непременно; Куда б ни шел, они толпой бессменной Меня преследуют, и не ступить Ни шагу, чтоб восторга не испить, Воспоминая облик несравненный. И отголоски праздников былых, Полны любви, веселья, игр и света, Проносятся в моей душе поныне: Но всё давно утрачено, мне их Вовеки не вернуть, и, зная это, Впадаю в плач и горькое унынье. 23
Амор, твой лук, увы, давно не диво, А с ним и эта древняя стрела, От коей смерть мне б сладостна была, Ведь кто умрет красиво – жил красиво! И я дрожу от этого порыва И буду рад, служа тебе, дотла Сгореть, сколь ни темны твои дела, Коль не миную твоего призыва. Мне жаль тебя, синьор почтенный мой, Да ты и сам не слишком счастлив, мнится, Что из отары изгнан я судьбой. То всем урок, кому твой образ снится, Кто верует в тебя, живет тобой, Кто под твои знамена встать стремится. 24
Я к размышленьям о любви привык И часто, лик прекрасный воспевая, Тем самым удостаивался рая, Куда Амор был верный проводник. Теперь дух скорби в песнь мою проник, И стала плачем радостность былая С тех пор, как смерть нас разлучила злая И стал землею лучезарный лик. Впредь никогда не осветит мне думы Прекрасный образ, утолявший прежде Моих порывов и желаний жар, Я плачу, проклинаю дни, угрюмый, В короткой жизни места нет надежде, Мне сущей пыткой сделался мой дар. 25
Поскольку я и в самом цвете лет, Язвимый злыми стрелами Амора, О смерти иль отмене приговора Молил его, а он молчал в ответ, Чего же ждать, когда висок уж сед, И доняла невзгод шальная свора, И нет ни сил, ни прежнего задора, И не избегнуть предстоящих бед? Желанья без надежд – вот все, что ныне Дано мне; и за вздохом вздох тоскливый, Как медленный огонь, палят мне грудь. Лишь смерть способна дать моей кручине Успокоенье и унять порывы, С годами не угасшие отнюдь. 26
Когда б, Амор, я верил в самом деле, Что целомудрие гордячкой движет, Я бы огонь, что болью сердце лижет, Ради нее, как ты и я хотели, Терпел, хотя и силы на пределе, И бедами любви я смят и выжат, И скоро пламя плоть и кости выжжет, И дух во мне утратил чувство цели. Но, ведая в своей глухой недоле, Что не добра она, не здраво судит, Тебе я подчиняюсь против воли И лью, себя бичуя, слезы боли В душе, где шквал желаний донна будит, Которая моей вовек не будет. 27
Зачем меня испытывать напрасно, Неужто нет достойнее служителя? Амор, ищи себе другой обители, А я уже не твой, тебе ль не ясно? Себя, как видишь, чувствую прекрасно, И милостей твоих уж не проситель я; Чем больше ты мне в качестве вредителя, Тем дальше от тебя, где безопасно. Погас твой пламень, нет во мне горений, Промчались годы молодые эти, Я мудрым стал, тобой к добру нацеленный. Не целься, стрелам не достичь мишени, Прибереги свои ловушки, сети Для новых пташек – воробей я стреляный. 28
Самой Любовью, яркою звездой Подчас ты мне являешься в мечтаньях, В очарованье, в красоте, в сияньях, Прекрасною, как будучи живой. Душа моя беседует с тобой И внемлет, отвечает в ликованьях, И даже небеса, хоть мощна длань их, В сравнении с тобой как звук пустой. Когда ж растает образ мимолетный, Рассыплются мечтанья как труха — Я вспоминаю: ты лишь прах могильный, И воскресают муки, что бессчетны, Я Смерть прошу, чтоб не была глуха, Взяла меня к тебе рукой всесильной. 29
Разбита наковальня, сломан молот, Ковавший прежде звонкий лад стиха, От кузницы зола лишь да труха, Напилок ступлен, мех насквозь проколот; И уголь не трещит, и в топке холод, Остыл весь жар, я в горние верха Теперь спасаюсь бегством от греха И от любви тех дней, когда был молод. Перо мое, беспутное в былом, Остановило бег свой, бесполезных Уж не сплетает вычуров словесных. Теперь оно Царицу сфер небесных, Пред коей все что клячи, прямиком Высоким чистым воспоет стихом. 30
О горе! повод есть для горьких пеней: Бегут года, бегу по жизни сам, «Увы, увы!» – кричу я небесам В горах, в лугах или в прибойной пене. Придя в себя, не знаю тем не мене, Где дать покой измученным ногам, Так мысли гонят к чуждым берегам Сильнее, чем листву порыв осенний. И что же, небо ль виновато в том, Судьба иль воля случая слепая, Или звезда, которой я ведом, Но из войны не выйду никогда я, Со мною бедность шествует вдвоем, И неотступна спутница такая. 31
Смотрите, дорогие братья, вот Мой череп почерневший, несуразный, Утрачен облик мой, вчера прекрасный, И только тень зловещая живет. Я прежде, как и вы, не знал забот, Но плоть распалась массой безобразной, Ее грызет могильный червь бесстрастный, Чей час, вестимо, и для вас грядет. О злостный грешник, я ведь твой двойник За зеркалом, что и тебя затянет, Надень доспех свой лучший сей же миг, Небезопасным промедленье станет . . . . . . . . . . . . . . . . Кто черным делом занят, Тех смерть ведет, без жизни их тела, Их никакая не пронзит стрела. 32
Я, Алигьери Дант, Минервой сирой В искусстве и познанье предстою, Лишь гений песню пестовал мою, И восторгался мир моею лирой. Фантазией вознесся я к эфиру, Спускался в Ад, затем парил в Раю И книгу незабвенную свою, Как Символ веры, завещал я миру. Флоренция мне жизнь дала, птенцу, Но стала мать мне мачехой презренной, Болтать позволив татю и лжецу. В изгнании был принят я Равенной, Ей – тело, душу – вышнему Отцу, Пред коим зависть никнет неизменно. 33
Ни смерть, ни страсть, ни общество, ни титул, Ни ваша строгость не вольны заставить Меня кому-то сердце предоставить. Когда-то первой юности порою Я милостью Амора вашим стал, А что подчас любезничал с другою, Так это чтобы сплетник не болтал О нас, мадонна; я бы клятву дал Тем богом, что стреляет без разбора: Доселе ваш, и только ваш, синьора. 34
Сколь доняли меня мои невзгоды И сколь глубок душевный мой ожог, Я б выразить не смог, Будь даже я стоуст и громогласен. Ведь на меня судьба весь свой венок Злых умыслов, все каверзы и шкоды В мои младые годы Обрушила, и мой удел ужасен. Но сердце не из дуба, и опасен Бывает и один такой удар, Мое же каждый день их получает: Ни живо ни мертво, оно не чает Унять борьбы отчаянный пожар И за терпенье в дар Забыться в лучшем мире отрешенно. Но, дорогая донна, Мои тревоги слишком чужды вам; Зане хочу дать ясности словам. Влачась кругами горечи и боли, Однажды на пути я встретил вас — Ваш лик меня потряс, И мне с тех пор сей миг блаженный снится: Я ощутил, вас видя в первый раз, Огонь в груди, неведомый дотоле, И в душу поневоле Любовных грез пришла мне вереница. Где б ни был я, мне ваше имя мнится, И сладко звуки голоса пьянят, И чувство всякий миг одно и то же Мне сердце ворожит, ни с чем не схоже; И всех услад, что, думалось, манят И негу мне сулят, Душа бежит, а если безуспешно, То в темноте кромешной Бредет; и боль ничем не утолю, Читаю ли, пишу, пою иль сплю. Амор, который через ваши очи Своими стрелами меня пронзил, Так больно поразил, Что вряд ли я оправлюсь от недуга. Не сразу, правда, я сообразил, Что в жизни ран не получал жесточе, И вот уже нет мочи Спастись из заколдованного круга. Но чую после первого испуга В себе желаний новых череду, И новый зов ведет меня куда-то; Но мучит приступ боли непочатой И злой обиды с нею наряду, Которым не найду Ни воли противостоять, ни силы, Хоть могут до могилы Такие два удара довести, Ведь сердце не кремень, чтоб их снести. И вот теперь еще и мукам новым Подвержен я, когда на вас гляжу, И трушу, и дрожу, Но притворяюсь, что совсем спокоен, А сам огнем любовным исхожу; Когда же вашим жестом или словом, Хоть добрым, хоть суровым, Случается, бываю удостоен, То, пылким восхищением упо́ен И наивысшего блаженства полн, Запретные желания скрываю. Крушенье в море я претерпеваю, Мой парус порван, я в плену у волн, Разбит в куски мой чёлн, И каюсь, что нанес неосторожно Обиду вам, возможно, И причинил печаль, и огорчил, — Вам только стыдно, я же опочил. Разбили волны чёлн мой ненароком, Что защищал от бед меня сполна, Как крепкая стена, Что на себя удары принимает; Зане тоской душа уязвлена, И слезы лью в унынии глубоком Таким густым потоком, Что каменную башню он сломает. И вижу, что, хоть гибель поджимает, Жизнь длится, угасанию сродни. И горести, что мне Амор доставил, Включая раны (я бы не слукавил, Сказав, что незаслуженны они), Мне, донна, в эти дни Легли на сердце скорбью безысходной, Как если б гнев бесплодный Мне вдрызг изгрыз нутро, грозя убить, Чтоб только этот узел разрубить. Что ж, донна милая, прошу прощенья, Коль неотступно я на том стою, Что боль унять мою Иль даже исцелить лишь вам по силам. Вы запустили в сердце мне змею, А от нее пошли все злоключенья И столькие мученья — Не описать ни устно, ни чернилом. Ищу целителя рубцам постылым От тяжких ран на сердце и вовне, Пока они смертельными не стали. Но только вам доверюсь, ведь едва ли Кто-либо, кроме вас, поможет мне. И если, весь в огне, Всё изолью, что в сердце накопилось, Молю вас, донна, милость Явить мне и простить слова, что вдруг Больному сердцу подсказал недуг. Найди же, песнь моя, зеленый лавр, В чью сень сокрылось сердце, льдом объято, Когда мной рок злосчастный овладел, И расскажи, сколь горек мой удел, Как жизнь моя растерзана и смята И, вялое, как вата, Слабеет тело под пятой у смерти, Но хворь мою, поверьте, Излечит взор пленительных очей Иль звук приветных ангельских речей. 35
Когда бы я разверз нагую грудь И вы, моя богиня, Увидели сердечные терзанья, Вы б удивились и не раз вздохнуть Пришлось бы вам в кручине, Прочтя мои любовные посланья И вспомнив, как на пылкие желанья Мне отвечали холодно отказом. Меня б назвали разом Врагом Фортуны и врагом себя, Утратившим всё то, чем жил, любя. О чем же прежде сокрушаться мне, О страсти ль дерзновенной, Ведь зачастую как безумец, право, Надежды обращал я к вышине, Куда мне плотью бренной Не вознестись – ни сил, ни воли здравой; Иль о Фортуне слишком уж лукавой, Что начинаниям преграды ставит, На дно влечет и давит, Из сердца все надежды удалив На то, что будет мой удел счастлив? Она несправедливостью грешит, Те души вспламеняет, Что стать должны как щит в моей невзгоде, А после к тем поступкам поощрит, Какие подобает Свершать мужланам, грубым по природе, К догадкам ложным, к заключеньям вроде Правдоподобным по своей основе; Но я, насупив брови, Бегу от мест, куда манит Амор, Боясь хоть чем навлечь на вас позор. Не думайте, что трусость в сердце есть И что она виною Тому, что я бегу от страсти прежней, — И я, и вы свою погубим честь, Коль скоро пыл открою, В груди таимый как нельзя прилежней; Уздой рассудка побежден я внешне, Своей любовью вас не оскорблю я, Ее внутри терплю я, То груз для нас обоих; коль сперва Натянем сильно, лопнет тетива. Кто низко пресмыкается пред ней, Те, от судьбы завися, Высокому завидуют всечасно, Идут они стезею бунтарей Против небесной выси И трона Господа, который разно Дары свои распределяет властной Для смертных нас непостижимой волей. Смотрю я, как в юдоли Вредит им зависть, никого не чтят И на высокое восстать хотят. Во мне рождается жарчайший пыл От слов, что больно жгутся, И от тумана злых негодований, И из груди, где я покой хранил, Как ветры, вздохи рвутся, И очи преисполнены рыданий, Но примиряюсь с тем, что от желаний, Плененный, в заблуждения впадаю, Поскольку примечаю, Что с вами невоздержанны подчас, Кто служит вам, по части дел и фраз. Не говорю, что ваша доброта Убудет иль смутится, За эту непочтительность отмщая: Неблагодарных ваша красота Принудит покориться, Излишества любые им прощая, Ведь ваше имя скверна никакая Не затемнит нелепым подозреньем: Они ущербны зреньем, Глаза имея, не хотят смотреть, Им вашего сиянья не стерпеть. Судьба нередко ставит меж людей Препятствия такие, Что разлучать способны их телесно; Ей власть дана, но не под силу ей Разъединять те две души слиты́е, Соединенные любовью тесно. Но чтоб не длить здесь тяготы словесной, Я вас прошу, пока стою пред вами: Коль делом иль словами Вам досадил, забудьте, госпожа, Ведь только и живу я, вам служа. Ступай по назначенью, песнь моя, Как можешь поскорее, Хоть недостойна ты предстать пред нею. 36
Вы, донна, на моем лице узрели Следы не самой тяжкой из хвороб, От коей ранний гроб Никак не угрожает мне, похоже; Но пуще прочих немочей и злоб Язвит Амор златой стрелой – ужели От вас и в самом деле Скрывать я должен эту рану тоже? Дав силу, вы лишаете ее же, И, победив мучение одно, Терзаюсь так же остро от второго; Но в этой битве, долгой и суровой, Я б высшей доблести достиг давно, Хоть сердце пронзено И бьет судьба лихая неустанно, Не будь смертельной рана, Что золотой стрелой нанес Амор, — Надежды на поправку нет с тех пор. Мне было невдомек, насколько жадно Во мне пожар невидимый горит И как поют навзрыд Амором раздуваемые мехи. Но знаю, что недуг во мне сокрыт, Который злее пытки беспощадной, И в скорби безотрадной В иных терзаньях вижу род утехи. Увы! во тьме ни огонька, ни вехи! Так раненный Ахилловым копьем Бредет сквозь нестерпимые мытарства, И лишь одно ему дано лекарство — Удар повторный тем же острием: Я на пути своем Не обрету ни облегченья боли, Ни благодати, коли Дождь этих искр из этих самых глаз Не брызнет в сердце мне еще хоть раз. Когда б мои стихи хотя бы долю Того, что в сердце, выразить могли, То слезы бы текли Из ваших глаз при первом же их звуке; Но на бездарность музы обрекли Мои уста, когда любовь глаголю, И как себя ни школю, Перо не передаст жестокой муки, И гнева беспричинного, и скуки, Что сердце оплели со всех сторон, Которое в бессилии обмякло. Так облекал когда-то грудь Геракла От Деяниры присланный хитон, И в страшных муках он Губительную ткань сорвать пытался, Но в кожу яд впитался И умертвил и кость, и плоть, и мозг, Подобно пламени, что плавит воск. Мне стала внятна сущность размышлений Ученого, писавшего, что нрав Амора зол, лукав, Но ловит он не тех, кто вечно занят, А тех, кто, праздной жизни возалкав, Бежит забот и предается лени; Таких без промедлений Амор в засаду скрытую заманит, И в сети хитроумные затянет, И, жертве прострелив из лука грудь, Вернется к матери своей героем. О горе мне! в погоне за покоем От бед моих я вздумал улизнуть, Но избранный мной путь Вел из огня да в полымя, и та же, Или острее даже, Отчаянная боль живет во мне, И стражду я не меньше, а вдвойне. И боль растет, мне сердце обжигая, И чем она незримей, тем сильней; Вовек не слажу с ней, Как с пламенем, что в глубине горнила Таится меж потухших головней, Погибельную мощь приберегая, Которой никакая Сдержать не сможет ни стена, ни сила. Она, как ни противлюсь, охватила Всего меня и норовит чертить Вкруг глаз и губ всё новые морщины, И нет спасенья мне от злой кручины; Тщусь не дышать, чтоб зря не бередить И вздохом не будить Той бури, что в моей груди теснится, Столь яростной, что, мнится, Пред ней, коль вырвется наружу вдруг, Не устоят ни дуб, ни ель, ни бук. Увы мне! речь моя не соразмерна Тем острым чувствам, что во мне горят; И всё же я бы рад Себя уговорить, что верит донна Моим речам, но в ней живет навряд Амора жар, и грусть моя безмерна; Зря сетую, наверно, Что снизойти к слезам она не склонна. Когда бы звук столь горестного стона Ушей врага достиг, И у него б душа затрепетала; Ведь лицезрела, слышала, читала, Сколь груз любви отвергнутой велик, Но, видя каждый миг, Как злая страсть меня заполонила, Ответ не изменила, А молвила, смеясь: «На свете нет Достаточно для этой боли бед». Когда бы знать, что отзовется слово Молитв, что я Амору возносил, Его б я попросил, Чтоб взял стрелу златую из колчана И донну ею в сердце поразил, — Ранимо и оно, сколь ни сурово; И чтоб стрелой свинцовой Меня пронзил повторно, ибо рана От золотой рождает, как ни странно, У донны не сочувствие отнюдь, А смех: мол, если б я свинцом был ранен И оттого лицом не так румянен, Она бы не преминула всплакнуть. Но в том как раз и суть, Чтоб вы, моя мадонна, мне поверив И боль мою умерив, Мне наконец ответ решились дать, Но не тяните, сил нет больше ждать. Найди же, песнь моя, сей хладный мрамор, В котором нет дыхания любви, И опиши мои Терзанья, что вотще твоя пыталась Сестра поведать; и коль явит жалость Взор донны, то ответить предложи, Однако же скажи, Чтоб в тайне от людей тебе внимала, Ведь в них любви и веры нет нимало. 37
Из листьев дух ушел, остались голы Кусты, что тень бросали, Пока зима-злодейка не пришла: Но те, кого томил туман тяжелый, Зиме призывы слали, Где слились поношенье и хвала. И если внятны мне любви дела, Ты вел себя похоже, Когда Амора тоже То клял, то славословил как никто. Всё позади, но то, Что суждено тебе Палладой смлада, Свершили Марс, Венера и Паллада! Бесстрашием и красотой немалой Без проволочки нудной Они тебя спешили наделить. И быть в тени мне не по силам стало, Когда твой образ чудный Мне выпало воспеть и восхвалить. И чтоб судьбу лукавую не злить, Не прекословлю власти Царя любви и страсти И радоваться не перестаю, Что шлют приязнь свою Тебе богини взором благосклонным, А ты их славишь в опусе ученом. Вот дивный лик Венеры несравненной, Кому сестра Услада И чьи черты тебе явил Амор В лице той донны, что твое мгновенно И с одного лишь взгляда Пленила сердце, где живет с тех пор: Я ведаю, по ком грустит твой взор, Боль в сердце не стихает, И тяжко грудь вздыхает; И слезы из очей текут рекой, Теряешь ты покой, Когда открыться донне лишь мечтаешь И вдруг ее вниманье обретаешь. Взывать к богиням, как взываешь к другу Баталий, Марсу-богу, Тебе уместней – ведь солдат таков: Стыдливость он зачтет тебе в заслугу И верную дорогу Укажет в стан врага без лишних слов: Я рассуждать о прочих не готов, Но верю молчаливо, Что искренность порыва . . . . . . . . . . . . Тебя за доблесть донна избрала бы, Она умна, в чем остальные слабы. Все, что тебе Паллада обещала, Она же порадела, Чтоб от богов сполна ты получил. Она своей короной увенчала И в мантию одела Ту донну, коей сердце ты вручил. И столь ты стал богине мудрой мил, Что прежний подопечный Лишен поддержки вечной, А ты вершишь с подъятой головой Марш триумфальный свой. Тебя взяла богиня под защиту И навсегда в свою включила свиту. Песнь сладкозвучная, мой дар заветный, Скорей к тому проследуй, Кого я пел в полночной тишине. Стань для него ты весточкой приветной И обо мне поведай Словами, что внушила дружба мне; И молви, что во сне И наяву ему я предан ныне И век останусь предан, как богини. 38
Каприз внезапный, новый поворот, Немыслимая жажда обладанья, Порывы и алканья — Сие Амором прозвано в толпе; Таким тебя вообразил народ, Как на портрете видны начертанья; И облик, и деянья Исправно соответствуют тебе; Ты всеми, кто создал тебя себе, По сим приметам вмиг распознаешься: То плачешь, то смеешься, То гневен, то балуешься дитятей, Кому лишь игры, нет иных занятий. Хотя ошибочен подобный взгляд, Не диво, что таким слывешь в народе: Сродни твоей природе Твои поступки, действия в миру. Малыш нагой, чьи коготки язвят Больнее шпор стальных, незрячий вроде, При луке на свободе Гуляешь ты, не прилежа добру, Свои развеяв думы на ветру, Ты словно тот, чье легкомыслье качество, Играющий в ребячество, Ты следовать велишь своей указке, Притом не кажешь глаз из-под повязки. Но эта воля в сущности глупа, И естество твое темно по сути, Ты побуждаешь к смуте Под видом беззаботной наготы. Амором прозвала тебя толпа, Когда, дрожа от страха, у распутий Стоят невежды-люди, Храня желанья тщетные, мечты; Мальчишкой назван по деяньям ты. Но настает момент, когда получим Удар, что будет жгучим, Безумий плотских, искушений смелых, — Другого нет в твоих разящих стрелах. О, сколько раз до смерти доводил Несчастных жертв любовных ослеплений Из-за своих велений, Капризов и тщеславья – несть числа! Тобой обманут был и сам Ахилл, Поверивший коварной Поликсене: Благодаря измене Вошла в пяту предательски стрела. А сколько, сколько причинял ты зла Всем, кто последовал твоим призывам! Погибельным порывом, Как псов, ты сталкивал во время оно Ахейцев и троян у Илиона. С тобой безумцем выглядел Самсон: Как чадо, он покорствовал Далиле, Своей великой силе Непозволительно дозволив спать; Тобою ослеплен царь Соломон, В котором мудрость страсти замутили, Да так, что был не в силе Он веровать в Господню благодать. С ума ты сводишь, ты рассудка тать, Силком обмана схватываешь цепко, И держишь пленных крепко, И часто предстаешь изображенный Звериными когтьми вооруженный. Твоею волей изгнан бог Сатурн, Рукой Юдифи Олоферн повержен, Давид греху подвержен — Убийцей стал кто сочинял псалом! Тобой погублен муж храбрейший Турн, Тарквиний пал из-за тебя, несдержан; Из-за тебя растерзан, Злой Купидон, юнец Авессалом, Дидона жглась из-за тебя костром, Покинула царя-отца Медея, А юного Андрея Еще вчера, казалось, задушили, Тем самым королевство осрамили. Из-за тебя погиб король Артур И сотня тысяч доблестных воителей: В засадах искусителя Их битвам не было и нет конца. Источник зла, губитель-самодур, Ты развращаешь люд в земной обители И наших прародителей Заставил преступить запрет Творца; Ты вечно скверной тяготишь сердца И волю до конца даешь злословью, Но высшею Любовью Из мира изгнан (пусть же так и будет!) Как тот, кто лихо спящее пробудит. К Амору отправляйся, песнь моя, Скажи о том, кто видеть свет мешает, Кто тело искажает, Как ясно то из моего письма. И в нем сидит тщеславия змея, Что вечно темной воле услужает И душу извращает, Главу лишая светлого ума; Кто для своих служителей чума, Кто ворог добродетелей и чести С благополучьем вместе. Кто любит честь, тот пребывай с ним розно, Не то придешь в себя – но будет поздно. 39
О властелинша мира, цвет столиц, О мощная великая держава, О та, чья смяла слава И Азию, и Африку с Европой, Пред кем и почему ты пала ниц? Где знаки властного когда-то нрава? Зачем, ответствуй, право, Не хочешь быть могучей и суровой? Ах, скольких бед причиною сугубой Кровь стала, что пролил волчицын сын! Смертельный не один Удар во дни гражданского разгула И Марий наносил тебе, и Сулла. Где два твоих бесстрашных Сципиона, Где Цезарь твой, кого потомки чтут? Где благородный Брут, Отмстивший поругание Лукреции, Где Фурий Марк Камилл, два Куриона И Квинт-трибун, что Гракха вызвал в суд? Где Фабий, мудр и крут, Корнелий, разгромивший войско Греции, Семпроний, разрушитель стен Боэции? Фабриций верный, Фульвий, и Квинт Гней Метелл, и Марк Помпей, Катон, и Марк Марцелл, и Квинт Цецилий, Тит Фламинин и добрый Флор Луцилий? Где те сенаторы и консулат, Великолепие Октавиана, Величие Траяна, И Константина высшие порывы, И триумфальных шествий строгий лад? И где Аврелия, Веспасиана Отвага без изъяна? Где Марк Антоний, вождь правдолюбивый, Саллюстий, златоуст красноречивый, И Цицерон, гонитель лицемерий? Куда Максим Валерий, Тит Ливий и другие разбрелись? Где крылья, что тебя вздымали ввысь? О бич троянцев, мудрая Юнона, О вождь твой карфагенский горевой, О скорбный образ твой, Как горько им в твоих лучах былых! Когда тебя из пропасти бездонной Вел к свету Аппий Клавдий за собой И крови ток густой Метавр нес в море вместо вод своих, Ты зрела вспышки молний огневых Вокруг твоей короны башненосной. Ах, где многоголосный Триумф, что учинил Семпроний Гракх, Рать африканцев обратив во прах? Народы Македонии, Галации, Сириец, египтянин, каппадок, Франк, бешен и жесток, Иберы, кельтиберы, луситаны, Бутины, персы, жители Далмации, Парфяне, быстрые, как горный ток, — Ведь были все в свой срок Твоими эти племена и страны! И не тебе ль платили дань гирканы И царства калидонян, аркадян, Пеласгов и армян, Арабов, скифов, индов, вавилонян. Не перечислить всех – сосуд бездонен? Престол имперский утеряв, ты вдруг Обузой королям и папе стала И пала с пьедестала В ущерб былому блеску и престижу. Ты, избранная матерь всех наук, Моральных и естественных, устала И править перестала, И вот твой скипетр и венец, я вижу, Передались Болонье и Парижу. В Перудже и Флоренции любой Смеется над тобой — Поскольку может безвозбранно каждый Взять то, чем столь гордилась ты однажды. Коль этой госпоже и впрямь ты предан, К тому, кто есть един и триедин, Взывай, о гражданин, Зайдясь в молитвенном смиренном кличе, Чтоб он ей прежнее вернул величье. 40
Флоренция моя, стоишь над бездной, Всевышний, что дарует благодать, Как видно, волю дать Решил твоей врагине, злой Фортуне; Тебя я зрю из-под завесы слезной И в муках сердцем вынужден страдать; Просвета не видать, И утешения искать мне втуне. Днесь доблесть, справедливость не пестуньи Угасшей добродетели твоей: В тебе недуги с каждым днем сильней. И как же ты придешь к здоровью снова, Когда враги тебя убить хотят, Когда от врат до врат В тебе лишь тати, что ведут к разгрому? Кто добродетель защитит сурово? Тебя скорей в руины обратят, Зане мой видит взгляд, Как ты правленью следуешь дурному. Воистину, мы недостойны дома, Гнезда того, в котором как птенцы, И скорбный вопль летит во все концы. Флоренция, пока величьем духа Своих достойных граждан ты цвела, Великие дела Свершали дети твоего Мардзокко; И вот, как на панели потаскуха, Себя и сарацинам отдала. Ах, доля несветла Пришла к тебе от твоего порока! Направь назад, когда не поздно, око, Будь цельной, неделимою для всех, И вместо плача грянет звонкий смех. Где мудрость, справедливость и терпенье И остальные сестры, что твоим Сокровищем благим Считались в пору прежнего расцвета? Бессовестно на них чинят гоненья Гордыня, алчность, похоть, ибо им Дала жилище, злым, Что плоть твою изгрызли до скелета; И не боишься осужденья света, Ни Господа, который столько раз К победе вел тебя в тревожный час. Мне стыдно молвить о тебе так худо, Я сам птенец из твоего гнезда; Но тяжко мне всегда, Ведь всё во мне обидою задето. Ты так слепа, что и не зришь покуда, Как червь в тебя проникнул без труда. Не видишь, что вражда Соседская тебя лишает света. О, если в мыслях глянула б на это, Кем и куда ведома, суть познав, Ты поняла бы, что укор мой прав. Канцона, знаю: кто тебя прочтет, А это будут многие, тому ты Заронишь в сердце смуты, Ведь о пороках речь в тебе идет; Кто приглянется, с тем поговори, Не покажись невежливой, смотри. Примечания
При подготовке текста учитывались следующие издания:
Giovanni Boccaccio. La caccia di Diana e le rime / Avvertenza e note di Aldo Francesco Massera. Torino, 1914.
Giovanni Boccaccio. Le rime, L’Amorosa visione, La caccia di Diana / A cura di Vittore Branca. Bari, 1939.
Стихотворения
IIIРак пламенел… – Солнце находилось в созвездии Рака, стояла жаркая пора лета.
Нептун, и Главк, и Форкий, и Фетида… – Морские божества в греческой мифологии.
…Юпитер бы Европой пренебрег. – Фьямметту мог бы похитить Юпитер так же, как когда-то в образе быка похитил Европу.
IVИз Юлиевой гавани… – Римский император Октавиан Август по совету полководца Марка Агриппы расширил Байский порт. Новый порт получил название «порт Юлия» (лат. portus Iulius). Об этом сообщает Светоний в биографии Августа (гл. XVI): «Наконец он заново выстроил корабли, посадил на весла двадцать тысяч отпущенных на волю рабов, устроил при Байях Юлиеву гавань, соединив с морем Лукринское и Авернское озера…» Гавань Юлия также упоминает Вергилий в «Георгиках» (II, 161–164).
V…Аргусовы взгляды… – Гермес усыпил Аргуса, многоглазого стража, игрой на свирели (см. также LVI).
Амфион – легендарный царь Фив. Построил стены города при помощи игры на кифаре: повинуясь музыке, камни двигались сами собой.
…огонек… (ит. fiammetta) – Намек на имя возлюбленной Боккаччо.
VII…сказку о дельфине… – По легенде, дельфин, привлеченный пением Ариона, спас его от морских разбойников, вынеся на спине из волн.
VIII
