Ночи северного мая

Уже в Новосибирске, когда они успокоились, отдышались, когда устроились на новом месте, к Серёже пришло понимание, что Дора Клементьевна всё сделала правильно. Она не такая сумасшедшая, какой всегда казалась. У неё есть знакомые. Это приличные и уважаемые люди. После переезда доктор Саркисян изменилась. Она стала следить за собой, изменила причёску, купила новое платье. Новосибирск Серёже понравился. Здесь почти у всех были телевизоры – маленькие, с выпуклыми экранами. Это было огромное чудо. В детдоме не слышали о телевизорах. Учителя ничего не говорили. А чудо, оказывается, есть. Почти в каждом доме.

Серёжа несколько раз прилипал к чужим окнам, где светились голубые квадратики. Дора Клементьевна клятвенно пообещала, что к Новому году постарается, поднакопит денег и купит ему телевизор. Она устроилась врачом в школу, где Серёжа стал самым обычным учеником. В школу не так просто было устроиться, но доктор Саркисян отыскала бывших однокурсников, которые обрадовались встрече и помогли ей обосноваться в Новосибирске. За доктора Саркисян хлопотали уважаемые люди города, врачи с именем. Сначала помогли снять жильё на первое время. Дора Клементьевна радовалась, что у неё нашлись добрые знакомые. Без их помощи она не смогла бы прописаться в большом городе. Знакомые долго думали, что делать с пропиской, потом посоветовали доктору постирать паспорт, будто бы она случайно испортила этот важный документ. В милиции выдали новый, а старый уничтожили, как повреждённый. Дора Клементьевна с облегчением вздохнула, ощутив в руках кожаные зеленоватые корочки новенького документа. Теперь она свободный человек. Можно начинать новую жизнь. Дора Клементьевна знала, что теперь Юрий Васильевич не найдёт их в Новосибирске. Он будет искать в Томске. Оттуда начиналась детдомовская судьба обоих. Серёжу привезли в детдом из Томского приёмника-распределителя, а Дора училась там в интернате, а потом в институте. Директор подумает, что они отправились по старым следам.

В Новосибирске обоим было спокойно. Здесь началась другая жизнь, совсем не похожая на прежнюю, детдомовскую. Красивый сибирский город с добротными домами, широкими проспектами и приветливыми людьми внушал уверенность в будущем. Серёжа радовался каждому дню, проведённому в школе. Лишь одно омрачало его жизнь. Он так и не смог полюбить Дору Клементьевну. Она по-прежнему раздражала его своим запахом, ласками, навязчивой заботой. Мальчик не мог спокойно слышать её голос, всегда слегка взвинченный, с визгливыми нотками, не мог видеть пышную грудь, мерно вздымающуюся от любого малейшего возбуждения. Впрочем, Серёжа со смирением терпел благодетельницу, понимая, что в Обском детдоме его жизнь была бы куда хуже, чем в Новосибирске. Здесь были перспективы. Здесь появилось нормальное будущее. Он больше не был детдомовским, он был нормальным ребёнком из обычной школы. И хотя серые вдумчивые глаза Юрия Васильевича ещё долго будоражили детское воображение, Серёжа постарался смириться с доктором Саркисян. При разговорах он не смотрел ей в глаза, чтобы не обнаружить истинные чувства, а когда она прикасалась к нему, леденел всем телом, чтобы не пропустить в себя тепло женских рук.

Дора Клементьевна словно не чувствовала отчуждения мальчика. Она была благодарна Серёже за то, что тот смог подарить ей новую жизнь. Без него она никогда бы не рискнула сбежать из своего почти двадцатилетнего заключения. С Сережей у неё появился смысл жизни. Она больше не была сиротой. Теперь у нее появилась семья. Новый паспорт. Новая работа. Ближе к Новому году Дора Клементьевна купила телевизор. В конце шестидесятых не все могли позволить дорогостоящую покупку, а она смогла; ей было ради кого тратиться. Не договариваясь, они оба старались не привлекать внимания людей, каждый по-своему. Серёжа не кичился хорошей одеждой, которую ему покупала благодетельница, не рассказывал, что у него есть телевизор, а Дора Клементьевна не участвовала в школьных сплетнях. Так они прожили не год и не два, а несколько лет в полном понимании, что о многом нужно умалчивать. Люди могут всё опошлить.

Между собой они жили хорошо, без скандалов. Серёжа всегда был послушным мальчиком, затем подростком. А когда ему оставался месяц до выпуска из школы, Дора Клементьевна умерла. Она скончалась неожиданно, в одночасье, сидя за столом. Только поднесла чашку ко рту, как вдруг рука расслабилась, посуда загремела, осколки разлетелись по всей комнате. К тому времени у них была своя комната. Дора Клементьевна заслужила ордер на служебную площадь образцовым отношением к работе. Услышав звон разбитой чашки, Серёжа оцепенел. В этих осколках словно сконцентрировались все будущие беды. Он ещё не получил паспорт и аттестат, а без Доры Клементьевны получить их будет сложно. Смерть ворвалась в его жизнь неожиданно, нарушив планы на будущее. Нужно было готовиться к экзаменам, а жизнь заставляла заниматься похоронами.

Серёжа обратился за помощью к знакомым Доры Клементьевны. Сокурсница Доры Саркисян сочувственно отнеслась к горю юноши. Вместе с мужем они организовали самые настоящие похороны, какие бывают у почтенных людей. Серёжа смотрел на супружескую пару с благоговением. Ему всё казалось, что они передумают и бросят его на полпути. Не бросили. Помогли. Дора Клементьевна Саркисян с неизвестной судьбой и непонятной национальностью обрела покой на старом кладбище. Когда её засыпали землёй, Серёжа едва не расплакался, но сдержался. Вечером после поминок, устроенных знакомыми, когда он остался один, попробовал заплакать, но не смог. Не было у него слёз по Доре Клементьевне. Она так и осталась для него непонятым и непонятным существом. Серёжа не понимал, для чего она родилась, зачем жила сорок с лишним лет и почему умерла настолько нелепо.

В этот вечер полезли в голову дурные мысли. Те самые, от которых он отбивался много лет. Вспомнилась «Белка» со спусковым крючком, Волчара, методично изводивший его на протяжении трёх лет. Давно это было. Но ведь было? Серёжа никогда не задумывался над вопросом, куда делось тело Волчары. Где старое ружьё «Белка»? Кто стоит за всем этим? Серёжа не мог понять, почему они сбежали из детдома, и что такого могла сказать Дора Клементьевна, отчего Юрий Васильевич поседел в один миг? Серёжа часто вспоминал директора детдома. Его лица он не помнил, только смутные очертания, но бездонные мужские глаза с мудрым отношением к жизни, ко времени, к себе и людям, эти глаза он помнил всегда! Не часто можно встретить такие глаза.

Серёжа вздохнул. Наверное, и не нужно, чтобы они часто встречались! Пусть всё будет так, как сложилось. Без «Белки» не было бы новосибирской жизни. Так и сидели бы они с Дорой в Обском детдоме. Серёжа огляделся. Дора Клементьевна позаботилась о его будущем. В комнате стояла добротная мебель, шкаф с книгами, платяной шкаф с одеждой, горка с посудой, телевизор на тумбочке, радиоприёмник на стене, две классические картины-репродукции. Много чего насобирала Дора Клементьевна, Серёже надолго хватит. Она так и говорила: мне ничего не надо, а тебе пригодится. Пригодится ли? Серёжа подумал, что снова придётся обращаться за помощью к знакомым Доры Клементьевны. На первых порах ему трудно будет справляться с жизнью. Добрые люди должны помочь ему получить аттестат и паспорт.

Серёжа покраснел. Любая просьба о помощи вызывала у него чувство стыда. Он не любил просить. Это было выше его сил. Серёжа немного посидел, глядя на чистую посуду, вымытую после поминок, и подумал, что если он ещё посидит за столом, то тихо повесится. Он встал и, не накинув плаща, вышел из дома. Соседка, встретившаяся на лестнице, сочувственно закивала, выражая соболезнование. Серёжа глубоко вздохнул, чтобы выразить своё горе. В глубине души он никакого горя не ощущал. Не было в нём страдания. Ни грамма, ни капли. Словно его высушили в детстве. Серёжа видел свою душу как на ладони. Она была как будто хрустальная, а жёсткий блеск слепил его глаза. Почему-то было обидно за доктора Саркисян. Она ничего ему не рассказывала о себе. Кто она, откуда, почему Саркисян? Где она родилась? Но какой-то хитрый чёртик нашёптывал в другое ухо: и хорошо, что её тайна осталась тайной. Много есть тайн, которые так и останутся нераскрытыми. И ещё шептал чёрт, что, мол, хорошо, что она умерла. Твоя совесть останется чистой. Никаких долгов, никаких обязательств. Было и сплыло. Нет больше человека. Не перед кем отчитываться. Серёжа замазал стоны совести густой белой краской беспамятства. Через день он уже не вспоминал о Доре Клементьевне. Словно её никогда не было на белом свете.

* * *

Прошёл месяц. Сергей благополучно сдал экзамены. Учился он не хорошо, но и не плохо. Послушный, аккуратный ученик. Не посредственность, но и не отличник. Учителя были им довольны. На торжественной линейке Сергей получил аттестат и отсидел несколько часов на скучном выпускном вечере. Родители учащихся накрыли столы. Директор и завуч сказали напутственные слова, учителя тоже. Потом взрослые ушли, а выпускники остались праздновать своё первое взросление. Мальчики в белых рубашках много пили, играя во взрослых мужчин, а девочки в белых фартуках танцевали друг с дружкой. Москвин незаметно исчез, чтобы не привлекать к себе внимание. В школе он ни с кем не дружил. Сергей твёрдо решил уехать из Новосибирска. Он знал, куда уедет. Его манил Ленинград. Мосты, решётки, дворцы, парки. Красивый город, боевой, героический. И люди там культурные. Учителя на уроках рассказывали, как они ездили на экскурсию и разговаривали с ленинградцами. Вернулись потрясённые, рассказывали взахлёб, и благодаря их восторженным рассказам Сергей заочно полюбил удивительный город. Его тянуло к дворцам, мостам и воде. Он хотел стать моряком, но понял, что ему не поступить в военное училище. Туда должна рекомендовать школа, детдом или интернат, а за Сергея никто не будет хлопотать. Он сирота, но сирота ущербный. Паспорт получил с опозданием, у него не было метрики. Она осталась в детдоме. Пока получали новую, прошло много времени. Здесь можно было помянуть Дору Клементьевну добрым словом, но Сергей сдержался. Это был всего лишь её долг. Она увезла маленького мальчика из детдома тайком, без документов. Значит, вся ответственность лежит на ней. Потом Сергей вспомнил, что снова думает о покойнице, и поморщился. Было и ушло. Нечего вспоминать. Сергей посмотрел в зеркало. Он нравился самому себе. Красивый. Высокий. Спортивный. Серьёзный взгляд. В руках паспорт и аттестат. Знакомые Доры Клементьевны похлопотали, и теперь с этими документами можно покорить не только Ленинград, но и весь мир. «Что ж, если не судьба стать моряком, стану пехотным. Там конкурс поменьше. Не получится, в милицию подамся. Там погони, перестрелки, задержания» – с этими мыслями Сергей стал собираться в Ленинград.

Время для подачи документов ещё было. Главное, есть куда вернуться, если что-нибудь не получится. Комната, полученная Дорой Клементьевной по заслуженному ордеру, оставалась за Сергеем. Имущество можно продать, чтобы даром не простаивало. «Будут деньги на первое время, а потом свои заработаю», – не по-юношески размышлял Сергей.

Он осмотрел шкафы, перетряс все полки, залез в самые укромные уголки. Искал долго, но всё-таки нашёл деньги, завёрнутые в холщовую тряпицу. Дора Клементьевна была аккуратной женщиной, недаром много лет проработала детским врачом. Даже деньги завернула в стерильную, тщательно прокипячённую тряпочку. Всё, что можно было продать, Сергей сложил у стены, остальное прибрал и разложил по местам. Вдруг пригодится? Он запланировал провести несколько дней в Новосибирске, чтобы без суеты насладиться последними днями перед отъездом. Соседи знали, что Сергей уезжает, но не знали куда, в какие края хочет податься теперь уже тройной сирота. Хотел в военное училище, вроде морское, но в военные заведения принимают только через военкомат. Никаких повесток на дом не приходило. Сергей делал вид, что не замечает пытливых соседских взглядов. Неизвестно, как распорядятся люди сведениями, полученными в доверительной беседе. Лучше держать их в неведении.

Прошло ещё несколько дней. Нужно было торопиться. Кое-что из домашней утвари Сергей продал, оставались телевизор и стиральная машина. Он нанял грузовую машину и привёз вещи на блошиный рынок, где со скучающим видом стал ждать покупателей, дав себе слово, что всё отдаст за бесценок. Сергей томился в Новосибирске. Его влекли туманные дали, ясные перспективы и намеченные цели. Всё у него складывалось хорошо. Он вычеркнул прошлое из памяти, словно позади ничего не было. Был он. Была его жизнь. Завтра станет ещё лучше. Есть только сегодня и сейчас. А что было раньше, лучше не вспоминать. Было и быльём поросло. Память затянуло тиной забвения. Раны больше не болели.

– Эй, ты чё, ненормальный? – спросил высокий худощавый парень, белобрысый, руки в карманах, взгляд исподлобья.

– Я нормальный! – вскинулся Сергей, интуитивно почувствовав опасность. Белобрысый появился на рынке неспроста.

– Х-ха, – хмыкнул парень и пнул ногой камешек. Сергей проследил за полётом камня. Удар у парня меткий. Бьёт точно в цель. Камешек попал в забор и отскочил назад рикошетом. Тонко зазвенела сталь. Стиральная машина обиженно загудела.

– Я нормальный, – уже тише повторил Сергей.

– Дык и я говорю, что ненормальный!

Парень задирался. Сергей огляделся. Рынок жил по своим хищным законам. Кругом торговались, ругались, пересчитывали деньги. Никому не было дела до чужих раздоров. Сергей переставил машину и телевизор, чтобы занять себя делом. Он не знал, что ответить парню. Белобрысый насмешливо наблюдал за ним. Они молча стояли, раздираемые внутренними противоречиями. Один хотел избавиться от нежданного пришельца, второй, зная, что с ним не хотят поддерживать беседу, язвительно разглядывал Сергея. Пауза затянулась. Сергей пристально смотрел за плечо белобрысого парня, словно кого-то ждал.

– А я тебя сразу узнал! – заявил белобрысый и, пригнувшись, дыхнул в лицо Сергею запахом нечищеных зубов и перегорелого табачного дыма, кисловатого и терпкого.

Сергея передёрнуло. Его затрясло. Он ещё не знал, кто стоит перед ним, но знакомые интонации в голосе, чубчик набекрень, короткие усики и взгляд исподнизу наверх напомнили суровые детдомовские годы. Это был один из шестерых, но это не Волчара. С того света на рынок не ходят. Если и придут оттуда когда-нибудь, то непременно ночью, на рассвете, когда бывает совсем невмоготу.

– А ты? Не узнаёшь?

Сергей уже знал, кто пришёл за ним. Это был Хрущ. Он вырос, взматерел, отпустил усики. Раньше был миловидный, с ангельским лицом, а сейчас вызверился. Смотрит как взбесившееся животное.

– Нет! – коротко бросил Сергей. Он больше не мог молчать. Нужно было услышать звук собственного голоса, чтобы убедиться, что всё происходящее не сон и не мираж. Хрущ стоял рядом. Он был вполне осязаем. Всё происходило наяву, а не во сне. Хрущ уже не тот, он теперь другой. Он стал хуже, чем был. А был обычной нелюдью.

– Не гони! Ты узнал меня, – скривился Хрущ. Сергей напрягал память, вспоминая имя Хруща. Ведь зовут его иначе. У белобрысого зверёныша есть человеческое имя. Память отказывала в помощи. Имя не вспомнилось.

– Я Костя Торопов! Хрущ!

Раздался торжествующий клик злобного павиана. Разумеется, это был Костя Торопов. Блондин, красавец, любимец детдомовских отчаянных девчонок. Член преступной группировки. На счету банды великое множество преступлений. Сергей поднял голову и посмотрел Косте в глаза. Он знал, что правда на его стороне.

– А-а, так ты Костя! Рад тебя видеть, – скороговоркой произнёс Сергей и вздохнул. Напрасно он приехал на этот рынок. Нужно было предложить бросовый товар соседям или знакомым. Теперь попал в переделку. От Кости Торопова трудно будет избавиться. Хотя он нашёл бы его везде. Хрущ следил за ним. Может, и к лучшему, что встреча произошла на людях. Здесь особо не разгуляешься.

– Не заливай! Ничего ты не рад, а наоборот, – ухмыльнулся Торопов, – ты очень даже недоволен!

И снова потянулось молчание, изматывающее, утомительное, не имеющее предела. Казалось, что молчание будет бесконечным, как долгий день в июле, когда солнце стоит в зените, а пекло зашкаливает за тридцать градусов. В такие минуты становится страшно. Кажется, что пекло будет вечным, а день никогда не закончится.

– Угощаешь? – с ехидцей спросил Торопов. – Тут пивнушка рядом.

– А это? – Сергей кивнул на опалённые жарой предметы бытового обихода. – Сопрут ведь!

– Сопрут, – легко согласился Хрущ, – а мы их с собой возьмём. Ты бери стиралку, а я телик. Справимся!

В пивнушке стоял густой чад. Посетители дымили папиросами, выбрасывая клубы чёрного дыма в тесное помещение. Сергей поперхнулся и поморщился. Он вообще не переносил табачный дым, а в таких количествах вдыхал его впервые.

– Сядь! – приказал Хрущ и щёлкнул пальцами, подзывая подавальщицу. – Шесть пива и язей! Здесь хороший язь бывает. Жирный, откормленный, как свинья перед забоем.

Костя побарабанил тонкими пальцами по грязному столу. Он предвкушал любимое угощение. В эту минуту его ничто больше не волновало. Только пиво и язи.

– Как ты оказался в Новосибирске? – спросил Сергей, наблюдая за клубами дыма. Можно было подумать, что где-то в углу тлеет сгнившее тряпьё, настолько густым и чёрным был дым от папирос «Север» и «Беломорканал».

– А пёхом, – рассмеялся Торопов, – пешком добирался. Все ноги стёр. Как узнал, что ты здесь кантуешься, сразу стал пробираться до Новосибирска.

– А как ты узнал, что я здесь к-к-кан… живу? – заикаясь, спросил Сергей.

– А не скажу! Кто ж сдаёт своих людей? Только чудаки.

Они замолчали. Оба стучали по столу пальцами, щёлкали суставами, кусали губы. Один нервничал от ожидания, второй от ненависти. Наконец принесли пиво и рыбу. Хрущ жадно накинулся на угощение. Сергей, прикрыв веки, стараясь быть равнодушным, смотрел, как с узких, изломанных, надменно обрисованных губ Торопова свисает хмельная пена, как тонкие пальцы рвут на части вяленую рыбу, перемешивая жирные ломти с чешуёй.

– И чего ты хочешь?

Хрущ ждал, когда заговорит Сергей. Если бы он съел всю рыбу в пивнушке, выпил бы всё пиво, он бы ждал. Хрущ дождался.

– А самому не дотумкать?

Хрущ с презрением посмотрел на Сергея и сунул в рот кусок рыбы. От рыбного запаха тошнило. Сергей огляделся. Посетители пивнушки увлечённо разговаривали, колотили рыбой по столешницам, сердито сдувая пивную пену с влажных и жирных губ. Сергей не понимал Хруща, как не понимал его в детдоме. Их разделяла бездна. Они проживали в разных измерениях.

– Нет! Не дотумкать, – усмехнулся Сергей.

– Куда тебе! Ты всегда был ненормальный!

– Я нормальный! – крикнул Сергей, и в пивнушке на миг всё стихло. Хрущ махнул рукой куда-то вбок, и пивнушка вновь ожила, трубно загудели мужские голоса, перебиваемые одиноким женским дискантом, послышалась тоскливая народная песня из радиоприёмника, висевшего на стене.

– Мне много надо! Очень много.

Хрущ многозначительно замолчал. Сергей лихорадочно соображал, что сказать в ответ. Никаких догадок не было. Он не понимал, для чего понадобился Хрущу. Сергей знал, почему тот пришёл, почему искал, почему следил, а что ему надо – не понимал!

– Вот ты всегда так, ненормальный! Чуть что, сразу рыло набок. Чего скуксился? Я тебе что, кислоты налил? Нет, я пивом угощаю. За твой счёт-расчёт. Вот и угощайся!

Сергей отрицательно покачал головой. Внутри разрастался страх. Хрущ может всё испортить. Одним махом. У него в руках граната, а чека в зубах. Одно движение – и вся правильная жизнь Сергея Москвина полетит под откос.

– Мы же знали, кто порешил Волчару, – скривился Хрущ. – Ты порешил. Отомстил ему, значит.

– А куда вы тело спрятали? Ведь тогда никто ничего не узнал? – вопросом на вопрос ответил Москвин.

– Мы и спрятали, – вздохнул Хрущ и сыто рыгнул, затем обтёр ладонью сальные губы и продолжил: – Мы его в Обь сбросили. Прямо с обрыва. От греха подальше. Хотели тебя наказать, но ты вовремя растворился. Мы знали, что тебя врачиха спасла. Знала бы она, кого спасает!

– И чего тебе надо?

Сергей не узнал собственный голос. Он его слышал, но это был чужой голос, принадлежащий кому-то третьему. Москвин осмотрелся. Ничего не изменилось за полтора часа. За столом никого не было. Только Хрущ и он, Сергей Москвин. За исключением голоса. Он стал чужим и мёртвым.

– Мне всё надо! Вся твоя жизнь! Паспорт, комната, деньги, мебель. Вот этот телевизор – мой. Эта стиралка – моя! Ты теперь никто! Я пальцем махну, тебя сразу заметут. Так что – либо ты отдаёшь мне всё, либо я забираю тебя у тебя. Хорошая цена?

– Приличная, – поморщился Сергей.

«Всё, что ни делается, всё к лучшему! – подумал Москвин. – Хрущ решил начать новую жизнь. Хорошее дело! Что ж, оставлю ему комнату. Пусть пользуется. Его надолго не хватит. Хрущ быстро управится с хозяйством Доры Клементьевны. А я уйду налегке. Без чемодана и вещмешка. Мне ни к чему чужие обременения».

– Чо набок воротишься? Сам виноват! Тебе чё, Волчара поперёк дороги встал? Чё ты его порешил? За что? – взвинченным голосом допытывался Хрущ. Он хотел покончить с делом. Считал, что они уже договорились. Сергей долго смотрел в окно, потом медленно перевёл взгляд на Хруща. Красивое ровное лицо без единого угла, всё сглажено, обточено, выровнено. Глаза прозрачные, светлые, но с сумасшедшинкой. Губы сложены в гармоничный замок. Под носом вьётся приятная растительность двухдневной давности. Не щетина, не веник какой, а мягкие волосы, их хочется потрогать рукой. Уши не выгибаются петлёй, округлые, розовые, просвечивают нежными прожилками. Всё в этом парне нежное и трогательное. Только он убийца от рождения. Волчара и Колченогий ему подчинялись. Как было не догадаться, что он был главный во всём? По малолетству не догадался. Да ведь срок за давностью лет списывают.

– Тебя надо было порешить! Только сейчас дотумкал.

Сергей так же медленно повернул себя в другую сторону. Он именно повернул себя, как поворачивают руль в машине, в моторной лодке, на катере.

– А-а, ну говорю же, ты ненормальный! – воскликнул Хрущ и всплеснул тонкими руками. – А давай вмажем за детдом по соточке! Больше нам нельзя.

Сергей опустил голову и беззвучно засмеялся. Он трясся всем телом. Недовольный Хрущ внимательно наблюдал за ним.

– Э-э-э-э-э, ты чё? Чё тряссёшься-то?

– Да так, – махнул рукой Сергей и, повернувшись, взглянул резко и прямо в глаза Хрущу. – Я согласен! Забирай! Всё забирай: деньги, паспорт, комнату. Мне не жалко.

– Ты чё? Правда, что ли, согласный? – удивился Торопов и схватил кружку, но та была пуста. Хрущ взмахнул рукой, к столу подлетела смазливая официантка с пышным бюстом. – Дай нам ещё пивка и по соточке! Брат приехал!

Хрущ кивнул на Москвина и захохотал, обнажив белые, как первый снег, зубы. Сергей с завистью осмотрел смеющийся рот Кости Торопова и тоже улыбнулся. Хоть и красавец Торопов, но умом не блещет. Всё рассчитал, а главного не учёл. Сергей Москвин не будет жить в Новосибирске. Это не его город. Великие города и страны с нетерпением ждут Москвина. И поэтому он всё отдаст Хрущу, всё и с лёгким сердцем. Пусть пользуется парень чужой жизнью. Сергей Москвин – не жадный!

* * *

Последние июньские дни в Сибири пронзительно хороши. Прозрачный воздух ласкает щёки, словно их гладит материнская рука. Прогретая земля дышит маревом. Утомлённые дневным пеклом деревья склоняются в низких поклонах. Сергей шёл по улице и ни о чём не думал. Он знал, что ему не спастись. Они договорились с Хрущом встретиться поздним вечером, когда станет совсем темно. Почему-то вспомнилась Дора Клементьевна. В эту минуту Сергей подумал, что она знала о Волчаре. Знала и молчала. Доктор Саркисян спасала маленького Серёжу для будущей жизни. Дора всё понимала.

Москвин остановился. Разумеется, она знала. Иначе не сбежала бы в спешке, забрав его с собой. Врачиха была разумная женщина. Разве её подвиг стоит того, чтобы им бездарно распорядиться? Она жизнью пожертвовала, чтобы спасти мальчика от преступного прошлого. Нельзя бросать свою жизнь бездомному псу. Хрущ не заслуживает чужой жизни. На его счету много покалеченных судеб, он должен рассчитаться за свои злодеяния сполна. Сергей присел на скамейку, вспоминая лица детдомовцев. Хрущ с товарищами многим испортил судьбу. Слишком многим. Мимо спешили прохожие. Легко сказать, мол, отдаю тебе свою жизнь! Свои документы, жилплощадь, мебель, посуду. Своё будущее, в конце концов! А на деле ничего не получается. И рад бы отдать, да концы с концами не сходятся. Что скажут соседи? Как уехать без документов? Ни в одно учебное заведение не примут. Там требуется полный набор чистых бумаг. Характеристики, аттестат, паспорт, справка с места жительства.

Сергей с тоской посмотрел на небо. Лёгкие перистые облачка проплывали прямо над головой. На миг ему почудилось, что Дора Клементьевна там, наверху, и она машет ему рукой, подбадривает, но совета не даёт. Теперь Сергей должен жить своим умом. Он же нормальный парень! Она всегда так говорила: ты нормальный парень у меня, Сергей Москвин! Он поёрзал по скамейке, раздумывая, куда пойти со своей бедой, но идти было некуда. Не было у него родственников, знакомых, друзей. Он один на всём белом свете. Только там, наверху, была Дора Клементьевна. Сергей порывисто встал и, упрямо задрав подбородок, быстрым шагом пошёл в сторону вокзала. Там есть придорожное кафе, где они должны встретиться с Хрущом. Оно стоит у дороги, возле кафе собираются дальнобойщики. Суровые мужчины не любят наводить тень на плетень. У них всё делится на два цвета. Чёрный и белый. Друг и враг. Прошлое и будущее. Деньги или товар. С ними просто. Они всё сделают за деньги. Сергей резко остановился. Нет, нельзя вмешивать чужих людей. Это его позор. Это его прошлое. Он сам должен расплатиться с жизнью по всем счетам.

– Эй, ты куда, ненормальный? – Из-за кустов раздался насмешливый возглас. Костя Торопов пришёл раньше назначенного часа.

– Я нормальный! – обозлился Сергей. – Запомни это!

Торопов стоял, засунув руки в карманы. Широкие клёши по колено в пыли. Длинные волосы свисают сальными прядями. Сергей медленно подошёл к нему. Костя дыхнул на него застарелым перегаром. Нет, его нельзя показывать соседям. Они вызовут наряд милиции. На этом вся сделка накроется, а будущее закончится, не начавшись.

– А я думал, ты не придёшь, – засмеялся Хрущ, блеснув в полумраке зубами, – пришёл всё-таки, гадёныш!

– Ты сядь, Костя, посиди тут, а я за угол сбегаю. До кафе добегу. Поллитру принесу. Это дело обмыть надо, – скороговоркой зачастил Сергей, сжимая в кулаке замок-молнию на куртке.

– Беги, гадёныш, беги!

Эти слова долго стояли в воздухе, словно застыли навек. Сергей усмехнулся и ушёл в сторону. Деревянное крыльцо придорожного кафе плотно облепили дальнобойщики. Они шумно обсуждали начальников, завгаров, трясли накладными, матерились, шумно сплёвывая на землю. Звенели поллитровки, громко булькала жидкость, возле машин пронзительно пахло бензином и спиртом. Сергей обошёл грузовики, стараясь не налетать на людей. Возле одной машины он задержался и заглянул в кузов, закрытый истрёпанным брезентом. Один край задрался. Машина была без груза. Сергей нырнул в темноту. Долго и медленно шёл по тропинке к затемнённой скамейке. Обычно шофёры-дальнобойщики проводили на ней любовные свидания с дорожными шлюхами. Этот час наступит позже. Пока дальнобойщики ещё не дошли до нужной кондиции. Хрущ шумно сопел и тяжело ворочался на скамейке. Не сидится ему. Сергей улыбнулся. Этот человек тоже хочет светлого будущего. Он считает, что заслужил его своими страданиями. Костя уверен, что страдал больше, чем Сергей. Он требует справедливости. Почему всё так случилось? Почему? Сергей усилием воли прогнал ненужные мысли. Ни к чему задумываться о прошлом. Никто никого не пожалеет. В этой жизни побеждает сильнейший. Останавливаться нельзя. Если дашь маху, судьба прихлопнет, как муху.

– Держи!

Поллитровка блеснула стеклянными боками. Отсвет электрического фонаря ложился сияющими, но мелкими и рассыпчатыми бликами.

– А-а, молодец! Две взял?

– Две, вот вторая. Держи обе, – сказал Сергей и протянул вторую бутылку.

– Давай поговорим! – прошепелявил Торопов, влив в себя почти половину бутылки.

– О чём? И так всё ясно!

Они помолчали. Торопов торопливо пил, словно боялся, что Сергей отнимет у него поллитровки. Небо резко потемнело, голоса дальнобойщиков стали глуше и неразборчивее, зато на их фоне зазвучали визгливые женские выкрики. Сергей зашёл за скамейку и облокотился на спинку. Хрущ шумно чмокал, смакуя и наслаждаясь выпитой водкой.

– Нам есть о чём поговорить! – выдохнул Хрущ и громко икнул.

– У тебя желудок плохой, – негромко произнёс Сергей и снял с себя галстук.

– А-а, это ты у докторки обучился? – то ли спросил, то ли засмеялся Хрущ. В темноте блеснули зубы. – Она ведь тебя многому научила? Тебя и Юрий Васильевич любил! А ты его предал!

– Никого я не предавал, – буркнул Сергей и набросил галстук Хрущу на горло. Умелым движением сдавил кадык, почувствовав, как туго бьётся яремная вена. По рукам прошла судорожная волна уходящей чужой жизни. Ещё мгновение, и Хрущ навеки затих. Вместе с последним дыханием ушёл страх. Некого больше бояться. Последний враг отправился на тот свет.

Сергей подхватил вялое, безжизненное, ещё не остывшее тело и прижал его к себе, закинув болтающуюся руку Хруща себе на шею. Если кто увидит, подумает, что шальная шоферня загуляла. Кто-то захмелел от счастья раньше времени. Теперь один другого на себе тащит. Нельзя оставлять Хруща на скамейке. Сейчас сюда придут шлюхи и устроят шум. Сергей поднатужился и закинул остывающее тело в пустой кузов, прикрыв край брезентовой накидки. Немного постоял, слушая, что происходит на освещённом пятачке. Там уже кто-то предлагал женщине срочно выйти замуж, быстро нашлись желающие, в сторону скамейки потянулись тени. Сергей отступил в темноту. Он вспомнил, с какой лёгкостью хотел отказаться от собственной жизни четыре часа назад. Всего четыре часа прошло, а кажется, что все сорок лет проскочили мимо сознания. Тихонько, стараясь не наступать на ветки, Москвин пробрался к дороге. В поздний час трасса была пуста. Дальнобойщики загуляли надолго.

Сергей перебрался на другую сторону и спустился вниз. Дальше он шёл по безлюдным тропинкам, пытаясь вспомнить, сколько народу встретилось ему на пути за эти томительные четыре часа. Но никого не вспомнил. Ни одного человека. Сегодня его охраняли небесные ангелы. На рынке люди всегда заняты собой. В придорожных кафе никто не рассматривает посетителей. Там все на одно лицо. Плати, пей, закусывай. Больше ничего не надо. Сергей мысленно похвалил себя, что запасся двумя поллитровками заранее, ещё в тот момент, когда был согласен обменяться с Хрущом документами. И тут же поморщился, сообразив, что забыл пустые бутылки на скамейке, но, поразмыслив, успокоился. Сколько пустых бутылок валяется у той скамейки! Кто бы посчитал. А за ночь там вырастет целая гора порожней посуды. Сергей прибавил шагу. Ему не хотелось выпить. Его не трясло. Он не волновался. Пульс бился чётко и ровно. Москвин упорно шёл к цели. Впереди сияли огни ставшего в один миг ненавистным Новосибирска.

* * *

Билет достался неудачный. Верхняя полка в плацкартном вагоне рядом с туалетом. В летний период невозможно достать билеты на поезд. В железнодорожных кассах километровые очереди. Люди плачут, ругаются, скандалят. Дети нестерпимо орут. В углах зала ожидания свалены чемоданы, узлы, котомки. Перед кассиршами трясут телеграммами, справками, бронью, командировочными удостоверениями. Кассирши привыкли к слезам и ругани. Они хлопают створками окошечек с чудовищным грохотом. Их не пронять чужим горем. Билетов нет. Очередь терпеливо топчется перед закрытой кассой. Иногда она открывается, оттуда высовывается рука и какому-то счастливчику удаётся заполучить заветный билет. Очередь готова убить счастливчика, но того уже и след простыл. Убежал к поезду, чтобы не перехватили билет. Сергею повезло: он успел купить билет, но в нагрузку с туалетом. В тот момент ему было всё равно. Хоть на чём, хоть на оленях, лишь бы уехать из Новосибирска.

Сергей проснулся от нестерпимого запаха туалетного мыла и человеческих выделений. С трудом сдержав рвотный рефлекс, он передёрнулся. Проклятое наследство доктора Саркисян. Дора Клементьевна во всём видела тучи микробов. Она постоянно стерилизовала, кипятила, протирала спиртом всё, что попадалось под руку. Сергей с детства привык жить в абсолютной чистоте без всякого рода запахов. Все ароматы, амбре, запахи и благовония безжалостно уничтожались. Дора Клементьевна приучила воспитанника к стерильности. И только запах самой благодетельницы тревожил обоняние Сергея. Как только Дора Клементьевна приближалась к воспитаннику, его начинало подёргивать от рвотных позывов. Привычка давала о себе знать. Любой запах вызывал у Сергея тошноту. Если пахло туалетом или жареным картофелем, он старался не дышать либо уходил на свежий воздух, но из плацкартного вагона никуда не выйти. В тамбуре густо накурено, курящие смолят папиросы всю дорогу вплоть до конечной станции. Дым проникает в вагон, окутывая плацкарту туманным облаком. Сергей спрыгнул с полки и прошёл в купе к проводнице.

– Здрасте, а чаю можно? – как можно вежливее спросил Сергей.

– Можно, только осторожно! – Она ответила по-хамски, но Сергей сделал вид, что не заметил. Вежливо улыбнулся, протянул деньги, затем долго остужал в ладонях раскалённый подстаканник. В проходе за столиками сидели пассажиры. Сергей не хотел занимать очередь и выпил чай стоя. До Ленинграда можно потерпеть. Ему пришёл вызов в военное училище, и хоть он не надеялся на благополучное поступление, всё равно поехал, надеясь, что город поможет ему устроиться. Кто-то из учителей ему рассказал, что Ленинград – мистический город: он помогает только тем, кто ему понравится. Сергей уже любил незнакомый город заочно и в глубине души надеялся, что при встрече получит ответную любовь.

Если он не пройдёт конкурс в военное училище, то пойдёт в милицию. Если и туда не возьмут, тогда придётся поработать на производстве, чтобы начислили рабочий стаж. Он засчитывается при поступлении в высшее учебное заведение. В Ленинграде с начала шестидесятых годов развернулись стройки века. Повсюду требуются рабочие, а к пролетариату Ленинград испытывает особое почтение. В раздумьях незаметно пролетела дорога. Стучали колёса, обжигали руки металлические подстаканники с горячим чаем, мимо окон низко планировали птицы. Стремительно пролетали поля, луга, горы, леса. Сергей задерживался взглядом на окнах домов, с занавесками и без, со ставнями и просто вырубленные. В каждом доме кто-то жил. На подоконниках стояли горшки с цветами, во дворах бродили куры, на лугах паслись коровы. Изредка попадались табуны лошадей. И от несоизмеримости объёмов людского населения, от размеров пространства, от сотен и тысяч километров необъятной страны, оттого, что в каждом доме есть место живому человеку, Сергею захотелось горько заплакать, но он сдержался. Нужно уметь руководить собой и собственными эмоциями, иначе жизнь уйдёт на сожаления и слёзы, а она должна служить человеку верой и правдой.