Ночи северного мая

Серёжа проводил их голодным взглядом. В столовой ещё днём накрыли столы. Воспитатели и учителя изошли слюной от запахов пиршественного стола. В тарелках ароматное варёное мясо, в вазах мандарины и яблоки. Детдомовские дети знали о пышных пирах в столовой. Да и как их можно было скрыть? На следующий день Семён Петрович, по обыкновению, красовался со свежим фингалом под глазом, а некоторые учителя прятали глаза от детей. Они-то знали, чем кормят подрастающее поколение в детдомовской столовой.

* * *

За широким забором раскинулся пустырь, за ним тянулся небольшой хилый лесок. До ближайшего посёлка пешком больше километра. А там и до большака недалеко. По ту сторону большака, сразу за посёлком, расположились две колонии: одна для несовершеннолетних преступников и одна для взрослых, усиленного режима. Для несовершеннолетних все колонии с общим режимом, но там тоже не сладко.

Под забором собрались детдомовские подростки, вяло играя в ножички. Никто никого не обыгрывал. Азарта не было. Подростки тайком поглядывали на забор, выискивая в нём слабые места. Кое-где уже дыбились отодранные доски. Если присмотреться, можно было увидеть торчащие гвозди. Кто-то из детей приготовился к побегу. Обычно Семён Петрович проходил вдоль забора и приколачивал отодранные доски, но сегодня его что-то отвлекло. Юрий Васильевич как-то грозился установить на заборе колючую проволоку, но не решился. Видно, побоялся, что областной отдел народного образования снимет его с хлебной должности за превышение должностных полномочий. В посёлке для образованного человека нет работы. Если уволят, придётся собирать вещи, куда-то ехать. Здесь дикая глушь, а отправят ещё дальше, туда, где Макар телят не гонял. Про забор забыли. Закрытой зоны не получилось. Серёжа выскочил из медпункта, намереваясь добежать до столовой. Подростки его ждали. Они сунули ножички в карманы и обступили мальчика плотной стеной.

– Э-э-э-э-э, ты куда прёшь, ненормальный?

– Я нормальный! Нормальный! – изо всех сил крикнул Серёжа, старясь докричаться до озверевших подростков.

Но его никто не слышал. Серёжу молча повалили в сугроб и долго пинали ногами, пока не выбились из сил. Потом так же долго старались отдышаться, сплёвывая в снег серую слюну. Мальчик неподвижно лежал на растоптанном снегу, зажимая колени руками. Краем глаза он заметил, что изо рта тонкой струйкой течёт кровь. Ему понравился рубиновый цвет густой жидкости. Она была тёплая. От крови шёл еле видимый парок. Ещё он видел ребят. Их было шестеро. Цыганёнок, Партизан, Немец, Хрущ, Колченогий и Волчара. Это были самые отчаянные питомцы Обского детдома. У Волчары было охотничье ружьё. Он притащил его из дома и спрятал на детдомовском чердаке. Отец Волчары был охотником. Два года назад его убили в пьяной драке, а мать спилась. От семьи и дома у Волчары осталось только ружьё. О нём никто не знал. Даже Семён Петрович. А дотошный завхоз всегда обо всём знал. У него был нюх на малолетних преступников, как на медведя. Так Юрий Васильевич говорил о завхозе на заседаниях педсовета. Эти шестеро ещё не знали, что Серёжа нашёл место, где спрятано ружьё. И он не понимал, за что его били. Серёжа боялся пошевельнуться. Нужно было выдержать паузу. За ним зорко следили двенадцать глаз. Два и двенадцать – неравный счёт, но он выдержит поединок.

– Э-э-э-э-э, вставай, чего разлёгся, гадёныш ненормальный? – загнусавил Цыганёнок. Он нарочно тянул слова через нос, ему нравился протяжный говор собственного производства. Цыганёнок пользовался бешеным успехом у детдомовских девчонок и гордился этим обстоятельством.

– Да пусть полежит, пока все бока не отморозит!

Серёжа догадался, что эти слова произнёс Хрущ – ловкий, жилистый переросток, хищный и опасный, как пантера. Почему его обозвали Хрущом? Никто этого не знал. Малолетний правонарушитель обладал ангельским лицом и чистой кожей. Все подростки в детдоме пылали как костры кровавыми выпуклыми прыщами, лишь один Хрущ сиял первозданной белизной чистопородного лица. Откуда он взялся и как попал в детдом, никто не знал. У Хруща не было истории. Вместо прошлого у него зияло сплошное белое пятно. Хрущ гордился своей тайной. Иногда он плакал в темноте, беззвучно и безмолвно, боясь разбудить спящего рядом соседа. Тайна рождения мучила Хруща, но он знал, что эта тайна никогда не будет разгадана. И чем больше мучился Хрущ, тем больше злобы рождалось в нём. Разъярённый подросток в приступе ярости мог сокрушить кого угодно. Даже могучий и бесстрашный Семён Петрович побаивался Хруща и не скрывал этого. Завхоз никогда не спорил и не связывался с опасным переростком.

Серёжа совсем закоченел, но рук не расцепил. Через колени проникал холод, тело продрогло на волглом снегу. Мальчик терпеливо ждал, когда ненавистные мучители насладятся зрелищем его унижения и уйдут за новыми впечатлениями.

– Чё, пидарас, директор тебе хавку халявную пообещал, да? Копчёная колбаска, мясцо, сметанка! Откармливать тебя будет, как поросёнка? А пузо не лопнет?

Серёжу пнули ещё два раза, но лениво, с неохотой. «Совсем не больно», – подумал мальчик, осознавая, что уплывает в небытие. Сознание исчезло. Он больше не мог поймать ускользающую мысль. Ему уже было всё равно, что с ним станет. Пусть его пинают, колют, протыкают шилом и гвоздями, но ему не будет больно. Хлипкое тело превратилось в доску от забора. Он больше не мальчик. Его нет на этом свете. Серёжа не умер, но больше не живёт здесь. Он стал между живыми и мёртвыми. И он не такой, как все!

* * *

Дора Клементьевна гордилась своей внешностью. Симпатичная пышка, но не толстая, обычная сорокалетняя женщина без особых претензий. Она нравилась мужчинам. Многие пытались приобнять её, некоторые норовили ущипнуть, но никому пока не удавалось совершить смелый поступок. За бесцеремонные действия все желающие получали по рукам. Дора Клементьевна не жалела эпитетов для нахалов. Мужчин в сельской местности было мало. Все приличные уже пристроены, живут семьями, а с неприличными она не хороводилась. За двадцать лет Дора Клементьевна никого себе не присмотрела. Не было у неё любовных встреч, свиданий, цветов и подарков. Судьба уготовила ей тоскливое одиночество. Как ни старалась Дора Клементьевна изменить свой удел, ничего у неё не получалось. Судьба оказалась хитрее, чем она. Трудная судьба Дориной семьи долго гоняла её по углам и приютам, но девочка выжила и даже умудрилась получить высшее образование. С детства Дора ухаживала за бездомными собачками, кошечками, котятами. Несколько раз приручала мышей. За это её жестоко наказывали, а прирученных животных безжалостно истребляли. В детских учреждениях не любят лишней грязи. Детдомовское начальство боится микробов, инфекций, болезней. С животными обошлись не по-человечески, но девочка смирилась с утратами.

Дора безропотно переносила лишения вынужденного сиротства. Она старательно училась, зазубривала наизусть нелюбимые предметы и с удовольствием занималась любимыми, особенно ей нравились химия и биология. Больше всего она блистала на уроках химии. Благодаря усидчивости и терпению Дора всегда получала отличные отметки, была первой ученицей в школах. К сожалению, маленькой Доре пришлось поколесить по великой стране. Многие детдомы и интернаты были специализированными. Из-за склонности Доры к точным наукам ей пришлось учиться в трёх краях и четырёх областях. Её часто переводили из одного учреждения в другое, чтобы качественно улучшить уровень подготовки образования. В показательных интернатах собирали детей со всей страны, а Дора была отличницей.

Из-за частых переездов послушная девочка изучила страну, привыкла к поездам и общим вагонам, а после выпускного с радостью в сердце укатила в Томск поступать в медицинский институт. Дора мечтала, что после окончания института выберется на большую землю. Она хотела жить в Москве, и только в Москве. Но жизнь беспощадно вносила в планы юной студентки разброд и шатание. После окончания института отличницу Дору Саркисян отправили по распределению в отдалённый район области лечить детдомовских детей. Она приехала ненадолго, а осталась на всю жизнь. Незаметно промчались два десятилетия. Москва осталась мечтой, а захолустный детдом стал родным домом. Постепенно Дора превратилась в солидную Дору Клементьевну. Она не знала своих корней, но тайна рождения не мучила её по ночам. Дора Саркисян умела принимать удары судьбы как ценный подарок.

Единственное, что мучило доктора Саркисян, так это общая нелюбовь осиротевших детей. Детдомовцы почему-то не любили Дору Клементьевну. Что она только ни делала, чтобы заслужить хоть каплю сиротской любви, но всё было напрасно. Все старания оказывались незамеченными. Расчётливые сироты пользовались добрым сердцем одинокой врачихи, но близко к себе не подпускали. За двадцать лет ни один ребёнок не стал для Доры Клементьевны родным и близким. Они морщились и передёргивались, когда она к ним прикасалась, фыркали в ответ на любые вопросы и при первой возможности убегали от неё. Это обстоятельство чрезвычайно мучило добросердечную Дору Клементьевну. Она давно слыла самой заядлой интриганкой в детдоме, хотя таковой совсем не являлась.

Сослуживцы тоже не любили её. Это была какая-то общая нелюбовь. Взрослые и дети словно сговорились. Дора искала в себе недостатки и не находила. Она часто рассматривала общие фотографии. На каждый выпуск приглашали штатного фотографа из района. Приглашением и организацией съёмок занималась тоже Дора Клементьевна. Ей нравилось, когда все принаряжались, прихорашивались, а когда фотограф устанавливал свой аппарат, все без понукания притихали. Никто не шумел, не гоготал, не ухмылялся. Самые отъявленные хулиганы становились послушными и тихими. Потом фотографии висели на стендах в коридоре, а небольшие карточки Дора собирала в общие альбомы. За годы их скопилось немало. Иногда Доре Клементьевне казалось, что это было нужно только ей. В альбомы никто не заглядывал, они годами лежали в библиотеке, стенды в коридорах часто обрушивались на пол из-за топота детских ног. Семён Петрович терпеливо вешал их обратно, но стенды оставались безжизненными кусками фанеры. Общие фотографии никого не интересовали.

Однажды Дора Клементьевна услышала шепоток за спиной. Ничего особенного. Люди любят посудачить друг о друге. Каждому хочется высмеять ближнего, чтобы причинить ему боль. Зачастую люди не щадят даже родных, а что уж говорить о знакомых и сослуживцах, соседях и просто попутчиках. В выморочном детдоме на отшибе, в малонаселённом посёлке удалённого края, человеческий язык заменил Бога и религию. В таких местах люди звереют от скуки. Ежедневная суета не спасает от пустоты существования. Сама жизнь утрачивает всякий смысл. Человек думающий умеет справляться со скукой, а недумающий становится нелюдью. Дора Клементьевна относила себя к думающим и образованным людям. Она хотела быть мерилом мудрости для детей и примером для подражания взрослым. Ни того и ни другого она не получила.

Дору Клементьевну когда-то записали в изгои. Может, это случилось тогда, когда она впервые осталась без присмотра, а может, какой-то чёрный ангел сопровождал её с момента рождения. К сорока годам она поняла, что ей не пробиться сквозь толщу детской и людской нелюбви и брезгливости. И тогда она сама выбрала предмет обожания. Дора Клементьевна будто бы неосознанно завела себе щенка, только щенком оказался хрупкий и трепетный мальчик, который никак не мог прибавить в весе. Серёжа Москвин стал для Доры Клементьевны роднее нерождённого сына и утраченной матери. Серёжа заменил одинокой женщине семью. Она полюбила мальчика всеми фибрами тонкой и любящей души. Серёжа как мог отбрыкивался от навязчивой любви одинокой женщины. Дора Клементьевна казалась ему страшнее ведьмы. Она была пышкой, а мальчик видел толстую неповоротливую бабу. Дора Клементьевна душилась пряными духами, а мальчику казалось, что от доктора несёт могильным смрадом. Всё в ней было плохо. Сергей Москвин боялся доктора Саркисян. Но именно она спасла его от смерти на снегу в тот страшный морозный день.

* * *

Под кроватью послышался слабый писк, там кто-то возился и шуршал. Серёжа открыл глаза и огляделся. В узкой комнате стояла кровать с панцирной сеткой, небольшой стол, покрытый разноцветной клеёнкой, и два стула. У боковой стены, ближе к двери стояла плоская оттоманка. На ней, скорчившись, в неудобной позе спала Дора Клементьевна. Рука, не поместившаяся на оттоманке, свесилась почти до пола. Серёжа с отвращением отвернулся. В углу под кроватью скреблась мышь, отыскавшая кусочек хлеба и пытавшаяся пролезть в норку. Но кусок застрял между полом и плинтусом, отчего мышь сердито пищала, не понимая, почему она не может спокойно позавтракать у себя дома. Серёжа усмехнулся. Он не боялся мышей и вполне понимал их невинные помыслы, часто брал в руки и даже гладил. Пока ни одна мышка его не укусила.

– Проснулся, мой маленький? – воскликнула Дора Клементьевна и заворочалась на своём убогом ложе. Оттоманка на самом деле была скамейкой без спинки, сколоченной Семёном Петровичем Чугуновым, бессменным детдомовским завхозом. Он сделал её для приёма завшивленных побегушников, чтобы вши не заполонили спальные комнаты. Поначалу скамейка стояла в приёмном покое, потом перекочевала в медпункт, из него в подсобку, и уже оттуда её забрала хозяйственная Дора Клементьевна. Она почему-то подумала, что к ней могут приехать гости, но никого не дождалась. Не было у Доры Клементьевны родственников, а одноклассники и однокурсники забыли про неё. Как и она про них. Не так много лет прошло после выпуска, но детдомовские не любят встречаться. У них не остаётся приятных воспоминаний о детских и школьных годах. Вспоминать нечего. Каждый выживает в одиночку. Но скамейка от Семёна Петровича пригодилась. Избитого до полусмерти Серёжу Москвина Дора Клементьевна уложила на кровати, а сама устроилась на узкой оттоманке. Спать было неудобно. Дора Клементьевна не выспалась, но настроение у неё было восторженное. Всю неделю она выхаживала Серёжу, не надеясь на благополучный исход. Сегодня он пришёл в сознание. Мальчик остался жить.

Не дождавшись ответа, Дора Клементьевна потянулась за халатом. Надо будет поставить мышеловку. Мыши совсем обнаглели. Серёжа молчал. Он ничего не помнил. Он забыл своё имя и плохо понимал, где находится, но его ненависть оказалась живучей. Памяти у него не было, а ненависть осталась.

Дора Клементьевна шумно дышала; это дыхание давило на него, как будто он сидел внизу, а сверху сыпалась земля. Серёжа почему-то подумал, что эта женщина принесёт ему несчастье. Стойкая ненависть обострила его чувства, и постепенно мальчик восстановил в памяти всё, что с ним случилось. Снег, кровь, шестеро на одного. В детдоме всегда так: набрасываются всей стаей, бьют до полусмерти. Хорошо, что не убили. Серёжа старался не смотреть, как одевается Дора Клементьевна, как ставит чайник на плитку, гремит чашками. Всё, что она делала, вызывало в нём страх. Больше всего он боялся, что она прикоснётся к нему. Страх постепенно разрастался. Мальчик боялся, что сейчас она подойдёт к нему и наклонится. Серёжа затаил дыхание. Лучше совсем не дышать, лишь бы не вдохнуть запах неприятной ему женщины. Дора Клементьевна почувствовала состояние мальчика. За неделю, проведённую у его постели, она поняла, что, находясь без сознания, мальчик отталкивает её, словно она хочет отнять у него жизнь.

– На, поешь, мой маленький! – Она поднесла к нему тарелку с хлебом, густо намазанным маслом. Серёжа сердито отвернулся. Запах хлеба вызвал у него тошноту.

– Это у тебя от голода, – сказала Дора Клементьевна и подвинула стул ближе к кровати. Она поставила на стул тарелку и чашку с чаем. – Ешь давай! А то умрёшь.

Серёжа немного подумал и склонился над тарелкой. Умирать ему не хотелось. В течение ещё одной недели Дора Клементьевна ухаживала за пострадавшим мальчиком: ставила ему горшок, убирала за ним, кормила и разговаривала, не надеясь услышать в ответ слово благодарности. Атмосфера непонимания и ненависти поселилась в узкой и тесной комнатке, где Дора Клементьевна провела больше двадцати лет.

– Летом на море поедем, – говорила она сама с собой, – деньги у меня есть. Накопила за эти годы. На море тебе будет хорошо. Ты там отогреешься, оттаешь, отъешься. Станешь нормальным мальчиком.

– Я нормальный! – крикнул Серёжа. – Я нормальный.

– Конечно, нормальный, – засмеялась Дора Клементьевна, – ты нормальнее всех! Тебе надо больше кушать. А то вылитый скелет!

Она обрадовалась, что мальчик не только реагирует на её слова, но и понимает смысл сказанного. Через две недели Серёжа вернулся в общую спальню своей группы. Юрий Васильевич не выдержал и сделал замечание доктору Саркисян.

– Дора Клементьевна, я на многое закрываю глаза, но мальчик не может спать с вами в одной комнате! Это непедагогично!

Саркисян похолодела. В таком тоне директор разговаривал с ней впервые. Она никогда и никому не позволяла делать ей замечания. За двадцать лет Дора Клементьевна изучила обстановку в детдоме и знала, как себя вести, чтобы не давать повода для обсуждения её скромной персоны.

– Серёжа ещё слаб, но если вы, Юрий Васильевич, настаиваете… – пробормотала смущённая Дора Клементьевна.

Серёжа безропотно переехал в общую спальню. Его утомила чрезмерная забота одинокой женщины. Иногда мальчик жалел Дору Клементьевну. Она казалась ему беззащитной, но чаще её сопение, храп и одышка вызывали в нём необузданные вспышки страха и гнева. К тому же директор выполнил своё обещание. Серёже Москвину выписали дополнительное питание. Теперь его тарелки наполняли вкусным душистым супом, на второе бросали крупные куски мяса, а на третье выписывали бутылочки с сиропом шиповника. Всё это было на глазах у детей, которых кормили по нормам, установленным в министерстве. Усиленное питание полагалось лишь избранным. Серёжа делился с ребятами, не очень охотно, но всё же раздавал бутылочки с сиропом, разрезал мясо, ломал белый хлеб на части. Он стал пользоваться уважением среди детдомовцев. Перед ним заискивали. Все знали, что к нему благоволят и директор детдома, и доктор Саркисян. Не многие детдомовцы удостаивались такой чести.

Мальчик немного подрос и окреп. Дора Клементьевна не могла насмотреться на своего любимца. Чувствуя его неприятие, она не переходила за черту, отделяющую воспитанника от врача, но старалась чаще попадаться мальчику на глаза. Серёжа был благодарен ей; ведь если бы не Дора, гнить бы ему в могиле. Постепенно он стал оттаивать, стал меньше драться, лучше учиться. Иногда мечтал о море. И всё потихоньку наладилось. Дора Клементьевна больше не казалась ему страшной ведьмой. Серёжа почти согласился поехать с ней на море. Осталось получить согласие директора школы. Дора Клементьевна беспечно махала рукой: мол, подойдёт время, договорюсь с Юрием Васильевичем. Так началась новая жизнь Серёжи Москвина без лишений и потрясений. За спиной незримо стояла Дора Клементьевна, прикрывающая его от житейских невзгод. Неудержимо приближалось лето, впереди забрезжило море, но тут случилась новая напасть, да такая, что вспомнить страшно. Иногда Москвину казалось, что всё произошло не с ним, а с кем-то другим, но ведь произошло! Или нет? И ещё он не понимал, почему напасти сыплются именно на него, почему они выбрали его, а не кого-то другого, покрепче и физически, и морально? И сам себе отвечал, что напасти выбирают того, кто может их выдержать с честью и достоинством. В глубине души понимая, что это плохое утешение. Лучше бы его жизнь прошла без потрясений.

* * *

Снег приятно поскрипывал под ногами. Серёжа шёл в медпункт. Его заставляли взвешиваться каждую неделю. Это входило в норму усиленного питания. Получил паёк, съел – будь добр, отчитайся! Немедленно вставай на весы! Юрий Васильевич лично следил за параметрами роста и веса. Дора Клементьевна торжественно устанавливала Серёжу на ростомер и долго водила муфтой, чтобы убедиться в увеличении роста. Потом долго взвешивала, улыбаясь: дескать, усиленное питание пошло мальчику на пользу. Дора Клементьевна каждый день обещала себе, что скажет директору о будущей поездке на море вместе с Серёжей, но всякий раз откладывала. Она чувствовала, что время ещё не пришло. Рано договариваться. Нужно, чтобы мальчик немного подрос и окреп после травм и побоев. Серёжа веселее шмыгнул носом и ускорил шаг. Вечером его ждал сытный ужин. Разумеется, он поделится с ребятами. Они тоже хотят вкусной еды. Хорошо, что усиленное питание у нескольких ребят, а не у одного Серёжи. Иначе бы ему не простили неравенства. Но ведь он ничего и ни у кого не просил.

И тут Серёжа увидел их. Они стояли на тропинке плечом к плечу. Не пройти, не обежать. Всё равно догонят. Плотная стена скалящихся зубов. Серёжа похолодел. Вот она, пришла расплата! За всё нужно платить. Даже за усиленное питание.

– Иди сюда, директорский выкормыш! – крикнул Волчара и зло сплюнул. В его руках блеснул ножичек. Не нож, не выкидуха, а небольшой перочинный ножичек, заострённый до лезвия бритвы. Мальчик остановился. Кричать бесполезно. Здесь никто не услышит. До медпункта далековато, а в столовой никого нет. Все наверху, в учебных классах.

– Иди сюда! Щас тебя бить будем!

Они навалились все шестеро. Били долго, но осторожно. Почувствовав, что подростки бьют методично, но так, чтобы не осталось следов, мальчик выдохнул и закрыл лицо рукавом. Особенно болезненными были удары Волчары. Он старался бить по копчику, и если нога въезжала в щуплый задик мальчишки, то издавал хриплый восторженный вопль. Серёжа свернулся клубком и крутился по оси, чтобы удары смазывались. Когда раздались шаги завхоза, подростки бросились врассыпную.

– И чего они к тебе прицепились-то? – сам себя спросил Семён Петрович, поднимая обессилевшего мальчика. – Знаю, что не из-за жратвы. Знаю. Чего-то им от тебя надо.

Семён Петрович донёс Серёжу до медпункта и сдал на руки Доре Клементьевне. Та всплеснула пухлыми руками, заохала, заплакала, запричитала. Медсестры уже не было, давно ушла в посёлок. Рабочий день закончился. Дора Клементьевна накипятила воды и долго возилась с Серёжей, а Семён Петрович стоял рядом и цыкал языком, не находя слов.

– Чего им надо-то? – иногда спрашивал Семён Петрович.

Дора Клементьевна молчала. Она догадывалась о причине ненависти подростков к Серёже, но не могла обсуждать свои догадки с завхозом. Она поклялась себе, что будет держать язык за зубами. Иначе несдобровать ни ей, ни Серёже. Скажи она хоть одно слово, придётся уезжать из посёлка. А уезжать некуда. Никто в этом большом мире не ждёт одинокую Дору. Она никому не нужна. Доктор Саркисян с удвоенной энергией принялась ухаживать за избитым мальчиком. Семён Петрович покряхтел, поматерился беззвучно и ушёл по своим завхозовским делам. А Серёжа снова перекочевал в узкую комнатку Доры Клементьевны. Юрий Васильевич туда два раза заглядывал. Заглянет, кивнёт Серёже и исчезнет. После его ухода Дора Клементьевна поднимет руку, чтобы перекреститься, потом вспомнит, что некрещёная, и опустит. Некому было крестить сиротку. По чьей-то вине Дора Клементьевна навеки осталась нехристью.

Серёжа часами слушал мышиный писк и тайком от благодетельницы подкармливал нахальную мышку, высыпая под кровать крошки и кусочки колбасы. Серёжин паёк Дора Клементьевна получала в столовой и добросовестно скармливала пострадавшему воспитаннику. Себе ни крошки не взяла. Отрывной календарь терял страницу за страницей, школьная программа убежала далеко вперёд, а Серёжа всё лежал на кровати, залечивая полученные раны. Однажды ночью он тихонько слез с кровати, натянул одежонку и осторожно прокрался мимо спящей Доры Клементьевны. Женщина тяжело заворочалась, но не проснулась, лишь голодная мышь недовольно пропищала вдогонку Серёже. Мальчик долго крался по коридорам, держась за стены, чтобы не упасть. Наконец он пробрался на чердак. Нашёл старое ружьё и спрятал его под фуфайкой. Если бы его спросили, зачем он это сделал, то не смог бы ответить никому: ни себе, ни людям, ни Богу. Серёжа не знал ответа на этот вопрос.

Прятать ружьё было сложнее, чем найти. Серёжа не знал, куда его приткнуть, чтобы Дора Клементьевна случайно не обнаружила. Под кроватью хранить нельзя. Она будет мыть пол и найдёт. В углу спрятать негде. Вещей у благодетельницы мало. Серёжа нашёл гениальное решение. В его девять с небольшим лет многие бы позавидовали сообразительности мальчика. Серёжа отодвинул створку окна и положил ружьё под толстый слой ваты, прикрыв старой газетой. Так оно лежало до тех пор, пока он не выздоровел окончательно. Юрий Васильевич настоятельно рекомендовал доктору Саркисян перевести мальчика в общую спальную комнату. Доре Клементьевне пришлось подчиниться. Серёжа дождался, пока благодетельница уйдёт на работу, достал ружьё и пробрался на чердак. Его никто не искал. В учебном классе и спальной комнате думали, что он у Доры Клементьевны, она в своём медпункте была уверена, что мальчик в группе.

Серёжа лежал у окна и целился во двор. Ружьё было заряжено. Он это знал. Мальчик чувствовал, что патрон в стволе, а курок на взводе. Ружьё приятно грело руку. От него шло какое-то душевное тепло. Это была старая «Белка». Послевоенная, надёжная, она била без промаха. Когда-то отец Волчары попадал из ружья летящей утке в глаз. Волчара много рассказывал об отце, гордился, что вырос в семье охотника. Серёжа вздохнул. Раньше он любил слушать рассказы Волчары, а потом всё изменилось. Его взяли на прицел. Хоть бы объяснили, в чём он провинился. От тёплого металла на душе у мальчика было спокойно и весело. Наконец он увидел компанию подростков, направляющихся к дому. Они шли на чердак. Серёжа зажмурился, прицелился и нажал на спусковой крючок. Он метился в Волчару, зная, что попадёт с первого раза. Когда парень упал, Серёжа аккуратно положил ружьё на прежнее место, а сам пробрался на крышу, благополучно спрыгнул на кучу опилок и спокойно пошёл в спальную комнату. Там он лёг и укрылся одеялом. Дежурный принёс ему ужин, поставил на стол и ушёл. Серёжа не прикоснулся к еде. Ему очень хотелось спать. Когда в комнате появились другие воспитанники, вернувшиеся после уроков, Серёжа сразу уснул. Он не мог спать один, а когда стало шумно, сразу провалился в сон. Мальчик спал долго, дежурный не смог разбудить его утром и хотел уже бежать за доктором Саркисян, как вдруг Серёжа проснулся. Он улыбнулся и весело крикнул:

– Нас утро встречает прохладой!

– Нас песней встречает река! – весело поддержал дежурный. Ребята засмеялись. Все обрадовались, что Сергей Москвин выздоровел. Мог бы умереть, но нет, не умер. Выжил. После его выздоровления всё изменилось. Как будто стало легче дышать. Ребята ничего не понимали, но чувствовали, что Сергей своей болезнью спас их от чего-то страшного. Втайне они боялись Волчару и его компанию. Без Волчары всем стало легче жить.

* * *

Внешне обстановка детдома полностью соответствовала нормам социалистической педагогики. Утренники и различные праздничные мероприятия, посвящённые годовщинам и юбилеям победы социалистической революции, проходили на высоком эмоциональном подъёме. О прошедшей войне старались не вспоминать. Слишком свежи были раны, нанесённые разрухой и голодом. Дети плакали, глядя военные фильмы, где все немцы выглядели круглыми дураками, а советские солдаты – мудрыми богатырями. В каждом герое они видели погибших отцов. Каждый своего. Ребята выглядели здоровыми, с чистыми волосами, в ветхой, но стираной и глаженой одежде. На уроках сидели смирно, на переменах дрались, но больше по привычке. Это были не те большие драки, когда пять зубов за один зуб и двадцать раз по щеке – и левой, и правой – за одну, когда-то случайно подставленную.

Все комиссии, наезжавшие в детдом – и неожиданно, и по согласованию – не находили в детдоме никаких нарушений. Директор встречал комиссии у ворот, затем сопровождал в столовую и лишь после обеда демонстрировал проверяющим светлые спальни и чистые классы. Полы в коридорах сияли глянцем. На стенах висели картины и фотографии выпускников. Члены комиссии записывали рекомендации и замечания в особый журнал и спешно удалялись. Претензий к детдому не было. Вдруг появились слухи, что в учреждении грядут перемены. Сначала думали, что поменяют директора, потом ждали наплыва сирот из центральных районов страны. Ничего такого не случилось. Наплыва дополнительных сирот не дождались. Директор остался на своём месте. Тогда слухи коснулись завхоза: дескать, Семён Петрович собрался на большую землю, – но завхоз опроверг слухи, загородившись от любопытных крепким частоколом. Отъезжающие в центр заборов на личном участке не ставят.

Слухи продолжали роиться, обрастая новыми немыслимыми версиями то вокруг одного, то вокруг другого, пока не наткнулись на очевидность. В детдоме пропал самый отчаянный воспитанник. Сначала подумали, что Волчара подался в бега. Его искали – точнее, создавали видимость поисков, – а потом бросили. Если надо, найдётся. Привезут. Органы из-под земли достанут. Друзьям Волчары не повезло. Всех малолетних правонарушителей директор распределил по другим детдомам. Впрочем, одного он оставил. Это был Хрущ. Когда-то Хрущ и Волчара были любимчиками Юрия Васильевича. Они у него дневали и ночевали. Глаз с него не спускали. Потом всё кончилось. Юрий Васильевич перестал обращать на них внимание. Тогда Хрущ и Волчара обозлились, сколотили банду и стали крушить всё вокруг, но всё когда-нибудь кончается. Дурную компанию разбили на части и рассовали по области. Особо злостные поехали в специальные заведения, остальные были отосланы в обычные детские учреждения, но прославившиеся особыми условиями содержания подростков-правонарушителей. Колченогий вообще загремел в специальное профессионально-техническое училище. Ему уже исполнилось четырнадцать. Настала пора осваивать тюремные просторы. СпецПТУ и спецшкола были преддвериями колоний воспитательного типа. Некоторые из них были хуже, чем тюрьма. Кто попадал в спецПТУ, тот в нормальную жизнь уже не возвращался. Оформление подростка в детское спецзаведение считалось самым противоестественным делом у педагогов. В этом случае учителя и педагоги брали на себя роль судей. Ведь в спецПТУ отправляли не по приговору суда, а по решению педсовета.

Серёжа принял известие об отправке своих заклятых врагов в закрытые учреждения спокойно. Он не принимал участия в обсуждении слухов, искренне полагая, что изуверов настигло справедливое возмездие. Было за что. Они третировали слабых и беззащитных. Никто из детдомовцев не мог дать им отпор. И поделом им. Незаметно Юрий Васильевич стал для Серёжи маленьким богом. Он казался ему всесильным и мудрым, как советские богатыри в военных фильмах, хотя Юрий Васильевич богатырём вовсе не выглядел. Высокий, тонкий, изящный, часто извивающийся в разные стороны, иногда он напоминал пиявку, которых мальчишки отлавливали в местных болотах. Его руки тоже были пиявками; они извивались, дёргались, словно не к тому телу были приклеены. Воспитанники втихомолку подсмеивались над директором, но побаивались, что он узнает и лишит их и без того скудного пайка. С Серёжей Юрий Васильевич часто разговаривал на отвлечённые темы. Директор возникал у него за спиной неожиданно, словно привидение. Они подолгу разговаривали, глядя друг другу в глаза. Серёжа любил Юрия Васильевича. С ним он чувствовал себя в безопасности. И снова за спиной у Серёжи стали шушукаться. Мол, не такой он, как все, не совсем нормальный. Серёжа прислушивался к разговорам, но ничего не понимал. Он стал нервным, раздражительным. Иногда ему хотелось крикнуть на всю столовую, что он самый нормальный из всех, но он молчал, боясь, что его не так поймут. Ведь эти шестеро били его за то, что он не такой, как все, а каким ему надо быть, так и не сказали. Больше всего на свете Серёжа хотел быть нормальным мальчиком. Таким, как их показывают в кино. С сачком и в пионерском галстуке.

Хрущ притих. Он ходил по коридорам молчаливый и загадочный. Злобный переросток не трогал Серёжу. Даже взглядом не удостаивал. Обстановка в детдоме накалялась. Слухи так и остались бы слухами, если не случилась бы очередная напасть. Однажды Юрий Васильевич вызвал Серёжу на беседу, а Дора Клементьевна оказалась неподалёку. Она растревожилась, забегала вокруг Серёжи, словно его не директор в кабинет вызвал, а палач на эшафот.

– Маленький мой, давай вместе пойдём, а? – Она притиснула Серёжу к стене и не выпускала из цепкого полукруга прижатых к стене рук.

Мальчик долго смотрел на Дору Клементьевну, будто не понимал, кто она такая. Доброе лицо, широкое, как сковорода, набрякшие веки, двойной подбородок. Почему она так беспокоится? Кто она ему?

– Не нужно. Отстаньте. Я пойду один! – Серёжа ловко вывернулся из захвата. Он сначала пригнулся, затем присел и почти вывалился из-под Доры Клементьевны.

– Я боюсь за тебя! – крикнула она, вытирая вспотевший лоб цветастым шейным платком.

– Мне ничего не нужно! Не трогай меня! – продолжал кричать Серёжа, отбежав на приличное расстояние, где Дора Клементьевна не смогла бы его догнать.

Мальчик не понимал, за что ему такая мука. Почему Дора Клементьевна именно к нему пристала, неужели ей других ребят мало? Три дня назад привезли новую группу из Новосибирска. Говорят, по всей области собирали. Сейчас они на карантине. Там много больных и полуголодных детей. У Доры Клементьевны много работы. Всех надо продезинфицировать, остричь, вывести лишаи и коросты, избавить от вшей и чесотки.

Серёжа вздохнул и, пожав плечами, побрёл в кабинет директора. Взрослые часто ведут себя хуже подростков. Они плачут, волнуются, сморкаются. Дёргаются. Трясутся. Совсем не умеют держать себя в руках. Серёжа подтянулся и посмотрел на себя в зеркало. Больше всего на свете ему хотелось быстрее вырасти, чтобы не зависеть от взрослых. Сергей Москвин твёрдо знал, каким он станет, когда вырастет.

* * *

Комната, где обитал директор детдома, отличалась от других помещений. Здесь было уютно и красиво. Тёплая печка, топившаяся в любое время года, зелёный абажур, лампа на письменном столе, много красивых безделушек на полках и шкафчиках. Юрий Васильевич обожал красивые вещички. Он окружал ими свою жизнь. В каждом углу, на каждой полке стояло что-нибудь необычное, радующее глаз. Зная директорские привычки, члены комиссии часто привозили ему в подарок какие-нибудь интересные безделушки.

Серёжа остановился на пороге, ослеплённый невиданным великолепием. Никогда прежде он не бывал в таких комнатах. Его маленькая жизнь проходила совсем в других условиях: общие спальни, общие столовые, общие бани. У Серёжи всё и всегда было общее с такими же, как и он, изгоями общества. Мальчик завидовал всем ребятам, живущим в семьях. Он уже не мечтал, что когда-нибудь его найдут и заберут из детдома. С недавних пор он надеялся только на себя.

– Садись-ка в это кресло, – любезно предложил Юрий Васильевич и подвинул мягкое и уютное креслице, стоявшее в углу кабинета. – А я здесь присяду. Мне так лучше будет.

Серёжа кивнул. И впрямь, ему так лучше будет. Здесь хороший свет. Глаза видны насквозь. Обволакивающая мягкость Юрия Васильевича кружила мальчику голову. Серёжу стало клонить в сон.

– А скажи мне, Серёженька, – начал издалека Юрий Васильевич, – как тебе живётся у нас? Ты ведь давно у нас. Растёшь плохо, худенький.

Мальчик всхлипнул. Нет такого человека на земле, кому бы он смог рассказать, как ему живётся на белом свете. Когда-то он дал себе зарок, что никому и никогда не расскажет своей тайны. Его жизнь будет закрыта для всех на крепкий замок.

– Хорошо, Юрий Васильевич, мне живётся!

Серёжа часто-часто закивал головой. С директором нельзя шутить. Юрий Васильевич даже с Колченогим расправился, а с ним никто не мог сладить. Колченогого все боялись. Теперь он набирается жизненного опыта в спецПТУ в самой северной области страны.

– Я тебе не верю, маленький. – Директор взял Серёжину руку и нежно погладил. – Ты красивый и ласковый, у нас никогда не было таких милых мальчиков.

Серёжа хотел отдёрнуть руку, но передумал, боясь обидеть Юрия Васильевича. В голове мальчика зароились мысли, которых раньше не было. Вспомнились слухи о Хруще, Волчаре, Цыганёнке. Про Немца тоже судачили. А что говорили и зачем, Серёжа не понимал. Но это было раньше. А в эту минуту все слухи, разговоры, наговоры и оговоры сплелись в один клубок. Серёжа скособочился в кресле, чтобы на всякий случай выглядеть некрасивым. До сих пор он не знал, какой он, красивый или безобразный, ему никто и никогда не говорил об этом. Дора Клементьевна тоже называет его маленьким, но она тоже ничего не говорила о его красоте.

– Откуда ты явился, душа моя? – игриво пропел Юрий Васильевич и придвинулся к креслу, по-прежнему грея свою ладонь в горячей детской ладошке. Серёжа вжался в спинку, и в это время раздался оглушительный телефонный звонок. Юрий Васильевич передёрнулся. Гримаса отвращения обезобразила его тонкое лицо. Серёжа испугался. Только что Юрий Васильевич выглядел добрым и заботливым – и вдруг стал похож на чудовище. Директор встал и на негнущихся ногах подошёл к столу. Резким движением снял трубку и долго стоял, выслушивая какой-то монолог. Серёжа не мог разобрать слов, но непререкаемый тон, сопровождаемый властными нотками, пробивался из эбонитовой трубки, гулким эхом разносясь по кабинету.

Юрий Васильевич молча слушал резкий голос из трубки. Его напряжённое лицо покрылось испариной. В это время в кабинет влетела Дора Клементьевна, красная и распаренная, словно только что из бани. Она схватила Серёжину руку, как что-то отдельное от него, и потащила к двери. Мальчик попытался вырваться, но она тащила и тащила его, невзирая на яростное сопротивление. Серёжа надеялся, что директор вступится за него, спасёт, но Юрий Васильевич продолжал стоять, сжимая телефонную трубку побелевшей кистью. Серёжа оглянулся, и они встретились взглядами. Юрий Васильевич сделал еле уловимое движение, чтобы броситься мальчику на помощь, но что-то остановило его. Скорее всего, это был резкий голос, доносившийся из телефонной трубки. Дора Клементьевна прошипела что-то неразборчивое, волоча тщедушного мальчика по детдомовскому коридору. Когда директорский кабинет остался далеко позади, она выдохнула и засмеялась.

– Не жить нам тут, мой маленький, не жить больше, и не работать, и не учиться!

– Почему это? – удивился Серёжа.

– Съест нас Юрий Васильевич! С потрохами сожрёт. И не подавится. И тебя, и меня загубит. Пойдём, нам вещи надо собрать. А-а, чего там собирать? Нищему собраться – только подпоясаться!

Они вбежали в узкую комнатку Доры Клементьевны. Серёжа уселся на оттоманку. Он ничего не понимал. Ему было жаль Юрия Васильевича. Сейчас бы он уже рассказывал директору о том, как живётся ему на белом свете, что его тревожит, но прибежала некстати сумасшедшая Дора Клементьевна, и тайна осталась на глубине души. Значит, там ей и место.

– Помоги мне, Серёженька, мы уезжаем!

Доктор Саркисян помолодела на глазах. Она швыряла в баул какие-то вещи, потом вытаскивала их оттуда, меняла местами, судорожно бросалась к шкафу, выдвигала и задвигала ящики стола.

– Я никуда не поеду! – насупился Сережа. Он вжался в стену, чтобы Дора Клементьевна не прикасалась к нему. А она и не трогала его, а всё трясла какими-то тряпками и кофтами. Хваталась то за документы, то за постель, а то начинала заворачивать хлеб в газету. Несмотря на острое желание уехать из детдома, убежать, исчезнуть из него, Серёжа не хотел убегать на пару с сумасшедшей женщиной. Она была не в себе. Мальчик уже знал, что доктор Саркисян тоже детдомовка и что у неё нет родных и близких, нет другого угла, кроме койки в отсеке для обслуживающего персонала детдома. В этом отсеке жили все: директор с семьёй, воспитатели, учителя, дворники. Поселковых в детдоме было мало, только Семён Петрович да нянечка. Они приходили на работу рано утром, а поздно вечером возвращались домой. И все детдомовские, включая педагогов и воспитателей, завидовали им.

– Надо ехать, маленький! – Она села рядом с ним, стараясь не прикасаться к нему. – Надо, Серёжа. Понимаешь, что я сделала? Я позвонила в отдел народного образования и всё рассказала.

Дора Клементьевна замолчала. И хотя она сидела в конце скамейки, Сережа почувствовал, как её трясёт. Женщина тряслась, как заведённая кукла. Руки плясали, коленки стукались друг о друга. Нервная дрожь передалась мальчику. Серёжа заволновался, он сжал кулачки и засопел. Что она могла рассказать о Юрии Васильевиче? Что?

– Понимаешь, Юрий Васильевич – интеллигентнейший мужчина! Заслуженный работник народного просвещения! С тех пор, как его назначили директором, наш детдом преобразился. Он стал самым передовым в области. Юрий Васильевич не боится хулиганов и правонарушителей. И самое главное, Юрий Васильевич – настоящий педагог! Я его очень уважаю. Но, – она задохнулась, немного посидела, запрокинув голову, и, справившись с приступом одышки, продолжила, – но у него есть один недостаток.

Дора Клементьевна замолчала. Она не знала, как объяснить Серёже, какой недостаток есть у директора, из-за которого они должны в одну минуту бросить всё и бежать, куда глаза глядят.

– Какой недостаток? – не выдержал Серёжа. Он не видел недостатков у Юрия Васильевича. У директора детдома много достоинств, но самое главное в нём – это его серые и мудрые глаза, в которые можно было окунуться всем телом, целиком, с ногами и двойками. Там целый мир. Там космос.

– Он, понимаешь, Серёжа, он не совсем обычный мужчина, – еле слышно проговорила Дора Клементьевна. – А его семья ничего не знает.

– Вы тоже не совсем обычная! – возразил Серёжа. – Это нормально!

– Ох, я тут ни при чём! И ничего нормального в этом нет и никогда не будет! – пылко воскликнула Дора Клементьевна и напялила на Серёжу что-то невообразимое. Мальчик пыхтел и отбивался, но она всецело завладела его слабым телом. Серёжа успел разглядеть, что на нём свитер с капюшоном, который доктор Саркисян вязала всю зиму. В нём было тепло и уютно.

– Бежим! Мы поедем на машине, – торопилась Дора Клементьевна, – до посёлка доберёмся пешком, а там поймаем на большаке машину. Мы поедем в Новосибирск. Там у меня есть знакомые. Они попали туда по распределению. Мы все вместе учились в Томске. Я попрошу, они мне помогут. Когда-то мы одной семьёй жили.

Серёжа хотел воспротивиться, но, услышав заманчивое название далёкого и прекрасного города, в котором он мечтал побывать, передумал. Впереди грезились большие города, машины, поезда и самолёты, а здесь оставались Хрущ, Семён Петрович и Юрий Васильевич. Мальчик импульсивно дёрнулся, пытаясь изменить решение, но Дора Клементьевна, нагруженная котомками и мешками, уже тащила его к выходу. Сначала он отбивался от неё, у него заплетались ноги от нерешительности, но вдруг он подчинился воле Доры Клементьевны.

Каким-то взрослым чувством Серёжа понял, что у него не осталось выбора и он должен идти за этой женщиной. Мальчик выпрямил спину и больше не вырывался из её рук. А Дору Клементьевну подгонял страх. Она только что набрала номер телефона отдела народного образования и выложила всё, что знала о директоре детдома, перечислив все недостатки Юрия Васильевича. Дора Клементьевна понимала, что ей нужно успеть покинуть детдом до прибытия комиссии. Она знала ораторские способности Юрия Васильевича, этот человек способен отбиться от любой комиссии и от любого расследования. И тогда ей не поздоровится. И мальчику будет плохо. Совсем плохо. Надо бежать! Бежать, пока не спохватились. Дело близится к вечеру, и, пока суд да дело, пока они перезваниваются и переговариваются, обсуждают, принимают решения, пройдёт немало времени. За этот срок можно не только до Новосибирска, до Москвы добраться. Дора Клементьевна, задыхаясь, почти летела по просёлочной дороге, крепко ухватив за руку вяло упирающегося Серёжу. В другой руке у неё болтались два мешка – один с едой, второй с документами, – а за плечами висела котомка из мешковины, куда она побросала кое-какие вещи.

– Мы купим всё новое! И тебе, и мне! Я накопила деньжат. Вот они, вот где!

Дора Клементьевна приподняла руку с мешками и похлопала себя по груди, а Серёжа тихо ухмыльнулся. Он не верил доктору Саркисян. Ни одному её слову. Мальчик был уверен, что за стенами детдома они пропадут. В большом мире трудно выжить. У этой женщины нет денег. У неё ничего нет, кроме яростного желания убежать из ненавистного детдома. Все детдомовские похожи на цыган. Они легко сбегают из насиженных мест.

* * *