Крест и полумесяц (СИ)

Вача, обливаясь кровью, пытался вскочить на ноги, но у него ничего не получилось.

— Что же за дерьмо такое? Опять стреляют. Каждый день одно и то же, каждый божие день, — к своему удивлению Вача услышал человеческий голос, правда, очень рассерженный. Но откуда у иблиса человеческий голос⁈ Это же адское создание! — Знают же, что здесь теперь шахта, уголь возят. Что за олухи⁈ Никакой я не иблис! — черное лицо со сверкающими белками глаз вплотную приблизилось к горцу. — Я шахтер! Слышишь, ишак и сын ишака⁈ А черный, потому что там мыться негде. Вот, вот, смотри! Человек я!

До Вачи, наконец, стало доходить, что никого иблиса не было и в помине. Человек, которого он принял за существо из ада, был с головы и до ног осыпан угольной пылью, которая была буквально везде: в морщинах лица, в волосах, въелась в губы и складки одежды.

— Все, хватит! Свяжу тебе, дурака, и сдам туда, куда надо, — зло бормотал человек, быстро связывая руки и ноги Вачи сыромятными ремнями. После с хеканьем закинул неподвижное тело на гору угля, и хлестнул конягу плеткой. — Давай, родимая, пошли. Нам еще две повозки привезти нужно до вечера, а то норму не выполним.

Обалдевший от происходящего Вача лишь молча на все это смотрел. Голова в этот момент разрывалась не только от боли, но и от многочисленных вопросов: зачем этому человеку столько горючего камня?, кто такие «шахтеры»?, почему стреляют пушки?.

— Вон и милиция скачет… Слово-то какое чудное — «милиция». Откуда только имам их берет. Всевышний, наверное, нашептывает. Вона сколько всего нового придумал, — черный горец разговаривал сам с собой, время от времени подгоняя лошаденку. — Взять хотя бы горячую воду в мяктябе. Никогда такого не видел. Дергаешь за железку, а из трубы течет горячая вода. А купальня⁈ Нигде такой большой купальни нет, а у нас есть! Слышишь, абрек? — погонщик, наконец,соизволил обратиться к своему Ваче. — Видел где-нибудь купальни? Молчишь. В нашей купальне есть большое озеро с горячей водой. Бассейн называется. Есть особая пещера, где можно хлестать себя метелками. Наш имам говорит, что от такого хлестанья у человека прибавляется здоровье.

Вача продолжал молчать. А что ему еще оставалось делать? Нечего было сказать. Да, и жизнь его приучила лишний раз рот не открывать. Себе дороже могло выйти. Сейчас нужно молчать и смотреть во всей глаза. Собственно, именно это он и делал в настоящий момент.

А посмотреть, честно говоря, была на что. Над самым крайним домом поднималась высокая каменная башенка, из которой тянулся черный-черный дым. Такие же клубы дыма поднимались над домом в другом конце селения. Вача встревоженно задергался. Неужели пожар? Только никакого волнения, беготни людей, криков не было и в помине.

С другой стороны возвышалось нечто, что показалось Ваче совсем уж невероятным. Между парой каменный домиков какой-то полупрозрачный шалаш, от которого отражались лучи солнца. Вача, разглядывая эту странную постройку, изогнулся аж до хруста в спине, что не осталось незамеченным со стороны погонщика.

— Что вскинулся? Увидел нашу стекляшку? В глаза, наверное, сверкает? Такое, говорят, только в городе у Белого царя есть и больше ни у кого, — засмеялся шахтер. — Это те-п-ли-ца… — по слогам он выговорил незнакомое слово. — О-тап-ли-ва… Тьфу! Тепло там, как в горячем источнике. Сынишка мой там истопником обретается, — с гордостью говорил он. — А сверкает стекло! Слышал про стекло? Откуда. Ха-ха-ха, — засмеялся горец, махнув на пленника рукой. — Это как камень, но через него все видно. Кое-кто даже говорит, что это окаменевшие слезы грешников.

У Вачи сам собой рот открылся. Слишком уж о невероятных вещах ему рассказывали. Он опытный человек, поездивший по светы, многое повидавший. Видел стекло в домах богатых осман. Только очень обеспеченные турки могли себе позволить застеклить все окна своего дома. Остальные довольствовались крохотными осколками темного, с пузырьками стекла, совсем не похожими на то, что увидел здесь. Как-то даже ему удалось подержать такой осколок в руках. Поговаривали, что стекло в пол человеческого роста и толщиной в полтора вершка стоило около двадцати золотых лир. Просто несусветные деньги.

— Ха, это еще не все, — словоохотливый горец, видя любопытство своего пленника, продолжал с удовольствием рассказывать. — Сынок говорил, что в этой те-п-ли-це, — слово «теплица» ему почему-то давалось с трудом, и всякая раз он спотыкался на нем. — Растут даже османские фрукты — персики, мандарины, бананы! — с видимым восхищением перечислял тот и даже причмокивал при этом. Видно, не довелось ему еще попробовать эти чудесные заморские плоды. Что головой качаешь? Не веришь? А это…

Шахтер начал копаться в своей наплечной сумке, пропитанной, как и все остальное, плотной угольной пылью. Через несколько мгновений в его руке оказалось нечто продолговатое и зеленное, что он тут же протянул пленнику.

— Видишь? Это огурец! У нас вырос. Сын домой принес. Сказал, всем работникам дали. Мол, имам называет это ви-та-ми-тна-ми, — тыкал он огурцом в рот Ваче. — Кусай, кусай, чтобы не говорил потом, что я вру. Кусай, говорю!

Однако попробовать диковинного овоща Ваче так и не удалось. Их окружил небольшой отряд всадников, двое из которых тут же вытащили из повозки горца и поставили его перед командиром.

— Абзи[2], салам, — рослый парень со странными полосками синей ткани, пришитыми к плечам его черкески. — Снова в тебя стреляли? — погонщик развел руками. Мол, есть такое. — Прости, абзи. Мы недоглядели. Местные уже все про тебя знают. Сами на шахте работают. Это чужой человек.

Он так тряхнул Вачу, что у того зубы клацнули. После близко к нему наклонился. Длинный шрам, протянувшийся через всю его щеку, налился дурной кровью и резко выделился на обветренном лице. Недобро смотрели глаза. Такого обманывать, себе дороже. Зарежет, не моргнув глазом.

— Я Аслан Худжиев, по милости имама Шамиля сотник милицейского ополчения на этих землях. А кто таков? Что забыл в нашем селении? И почему стрелял в Куреш-абзине, — резко вылетали у него слова. Взгляд стал еще подозрительнее, а правая рука опустилась на рукоять пистолета. — Уж не лихой ли ты человек? Или следить за нами, выведывать наши секреты? — тут уже и остальные члены отряда потянулись к оружию. Разбойник или лихой человек — это одно, а лазутчик — это совершенно другое, во сто крат худшее и опаснее. Ведь, за ним мог прийти более многочисленный и опасный враг. — Отвечай!

Насупившийся Вача и не думал открывать рот. Заговорить он всегда успеет. Нужно было что-то для себя выгадать, прежде чем все выкладывать. Знающий человек всегда ценнее того, кто ничего не знает.

— Не будешь, значит, говорить, — неопределенно хмыкнул сотник, прищурившись. — Зря ты так. Рассказал бы, может и отпустили. Сейчас же в зиндан кинем, чтобы голову немного проветрил и посговорчивее стал. Понял, малы? Не балуй, смотри… Ну! — прикрикнул он на пленника, втаскивая его на круп своего жеребца.

В селение они влетели под громкий аккомпанемент мальчишеских голосов, как раз выходивших из мяктебя при мечети. Разновозрастная ребятня кричала на разные голоса, тыча во всадников пальцами.

— Чужак! Шпион! Шпион! — кто-то даже камень запустил в пленника. — Лазутчик!

Вачу скинули с жеребца и поставили лицом к собиравшейся толпе. Худжиев, выразительно помахивая пистолетом, обошел вокруг пленника. После повернулся к людям.

— Люди, кто знает этого человека? Может кто-нибудь видел его раньше? — крикнул Аслан, показывая на пленника. — Он стрелял в Куреш-абзине, в после что-то вынюхивал здесь. Может про наше жилье-былье узнать что хотел. Знает его кто-нибудь? А ты выпрямись. Выпрямись, сказал! Что сгорбился?

Столпившиеся люди молча разглядывали мужчину. Подслеповато щурились старики с кривыми клюкам и в руках, качали головами свободные от службы и работы воины, шепталась пацанва. Никто не мог узнать в Ваче местного. Слишком уж много прошло времени. Да и как в нем было узнать того угловатого худощавого юношу, что много-много лет назад ушел из селения пытать воинского счастья? Никак! Разве только мама, что его выносила, могла бы узнать сына. Только не было уже ее в живых.

— Кто-нибудь узнал этого человека? Ну? Никто, значит. Тогда пусть в яме посидит, — Аслан уже было развернулся, как кто-то из собравшихся привлек его внимание. — Лейла? — удивился он при виде медленно приближавшейся женщины в темном платье и платке. Высокая с гордо поднятой головой, она не шла, а плыла подобно белой лебеди. — Что тебе Лейла?

Она словно не слышала его. С окаменевшим, ничего не выражающим, лицом женщина шла к пленнику, с которым тоже происходило что-то очень странное.

— Лейла… — едва слышно шептал Вача, чувствуя, как у него подкашиваются ноги. На спине выступил липкий пот. Накатило странное, уже данным давно забытое чувство. — Неужели это ты… Лейла, ты…

Слова застревали в его горле. Он снова и снова пытался произнести ее имя, но у него ничего не получалось. Господи, это же она! Его маленькая Лейла, его тростиночка. Ручки тоненькие, сама худенькая, глаза только огромные. Маленькая. Казалось, коснёшься ее пальчиком, и она растает или ветром ее сдует.

— Посмотри мне в глаза, воин, — в голосе женщины звучала сталь, а взгляд словно пронзал насквозь. Такую не согнуть, сломать если только. — Вача… — все-таки голос дрогнул. Она тоже узнала того, кому доверяла свои тайны и делилась своими мечтами в далеком-далеком детстве. — Ты все-таки возвратился, как и обещал… Как же ты долго шел.

Никого больше вокруг них не существовало: ни жителей, ни подозрительного сотника милиции, ни галчат-мальчишек. Остались лишь одни они, как и два десятка лет назад. Давно-давно, точно так же, как и сейчас, они стояли вдвоем и молча смотрели друг на друга. Потом начали одновременно говорить, быстро-быстро, захлебываясь и перебивая друг друга. Тоненькие девичьи пальчики тонули в ладонях парнишки. Она клялась, что дождется; он обещал, что обязательно вернется с богатым калымом и возьмет ее в жены.

— Да, Лейла, я вернулся, — грустно улыбнулся воин, скользя глазами по столь милым его сердцу чертам лица. — Только пришел с пустыми руками. Что было, не хранил; все спускал до самого последнего акче. Только клинок из дамасской стали остался. Вот и все мое богатство. А ты как?

Женщина в ответ тоже улыбнулась. Правда, в ее глазах так и сквозило печалью и тоской. Очень нелегко было сначала распрощаться со своим прошлым, а потом вновь встретиться с ним лицом к лицу.

— Одна я, Вача. Отец с матерью давно уже ушли к Всевышнему…

Едва она замолчала, как у воина вспыхнули надеждой глаза. Неужели она все это время ждала его. Вача боялся поверить в эту мысль.

Но долго этот разговор продолжаться не мог. Ведь они были не одни. Вокруг них стояли десятки человек.

-…Лейла! Лейла! — едва не кричал Аслан Худжиев, путаясь достучаться до женщины. — Ты узнала его?

Та развернулась и вытянула руку в сторону связанного пленника.

— Это Вача Шатоев из тейпа Сатой. Его семья и все предки веками жили в нашем ауле, — громко проговорила она. — Северную башню построил его тейп еще тысячу лет назад.

По толпе жителей пошла волна. Старики, стоявшие спереди, подались вперед, желая лучше рассмотреть пленника. Зашептались женщины, закрытые платками головы которых выглядывали из толпы.

Наконец, Вачу узнали. Стали раздаваться гортанные голоса, в пленника начали тыкать пальцами. Кто-то вспоминал его отца, деда, деда его деда. Заспорили о древности рода.

— Как так свой? — недоуменно пробормотал Аслан, развязывая руки пленника. — И что теперь, совсем отпускать?

В этот момент за его спиной раздалось негромкое покашливание. Тут же вокруг них стихли все звуки: ни шептали, ни кричали, ни сопели. Кажется, люди даже дыхание затаили.

Из-за спины Аслана вышел высокий человек в темной строгой черкеске, голову которого украшала большая кипельно белая чалма. Взгляды людей скрестились на нем, словно он был источников всего сущего для них.

— Шамиль… Шамиль… Шамиль… — побежал между ними восторженный шепоток. — Имам Шамиль…

Имам взмахнул руками, привлекая к себе внимание.

— Не надо шуметь братья. Сейчас во всем разберемся. А вы расходитесь, расходитесь. Дел у нас невпроворот, — имам остановился рядом с Вачей, и смерил его взглядом. — Поговорим.

Имам Шамиль, не оборачиваясь, двинулся в сторону того самого стеклянного дома, который называли иноземным словом «теплица». Следом держался Вача.

— Много я о тебе слышал, Вача. Разное рассказывают… Мол, храбрый ты до безумия; в сражении в тебя, словно страшный дух вселяется. Рубишься так, что враги от тебя шарахаются, — Вача, слушая, хмурился. Правда это была. Едва в его руке оказывалось оружие, на него накатывалось самое настоящее безумие. В таком состоянии он ни своих, ни чужих не различал. Любой под удар его клинка попасть мог. — Еще говорят, что ты никогда не предаешь. Верный, как пес. Видно, поэтому и гол, как сокол. Так?

Вача опустил голову. Что тут скрывать? Кому давал он клятву, того и держался. Только такое не сильно в почете в его ремесле. Большое богатство любит изворотливых и хитрых. С верными и твердолобыми деньгам совсем не по пути.

— Хватит по свету шастать Вача. Бродишь, как неприкаянный, а у самого ни кола, ни двора. Что ты там ищешь, воин? Свободы, богатств или может смерти? Что молчишь? Здесь твоя судьба, твой дом и твоя семья, — глубокий голос имама успокаивал, внушал доверие и уверенность. Этот голос хотелось слушать и слушать. — Ты здесь должен быть… на земле своих предков.

Тяжело вздохнув, Вача остановился. До стеклянного дома оставалась всего пара шагов.

Он поднял голову к небу, затянутому свинцовыми облаками. Задержал взгляд на верхушках скал, потом — на массивных сторожевых башнях. Все здесь было таким родным, пусть и чуть подзабытым, что сжималось сердце. Вача почувствовал, как накопившееся за долгие годы напряжение готовилось вырваться наружу. Господи, как же он соскучился по всем этим местам.

— Эх, Вача шляешься на чужбине. Все и всех позабыл… Ты лучше посмотри, как все здесь поменялось. Пошли со мной. Посмотришь своими собственными глазами.

Имам открыл стеклянную дверь теплицы и пропустил вперед бывшего пленника.

— Это теплица, стеклянный дом для выращивания овощей и фруктов, Вача. Уже больше двух десятков таких теплиц построено в соседних селениях. Совсем скоро на столе в каждой сакле будут свежие овощи. Дети станут меньше болеть, — имам махнул рукой на аккуратно подвязанные огуречные плети, богато усыпанные зелеными плодами. Рядом тянулись к верху метровые кусты томатов, украшенные аппетитными красными шарами. — Попробуй, Вача! Сорви и попробуй! Это помидор.

Вача нерешительно сорвал небольшой томат, осторожно, с опаской, надкусил его. Потом еще раз. На лице появилась робкая улыбка. Вкусно оказалось.

— Это лишь начало, Вача. Скоро все станет по-другому. Люди совсем забудут о голоде. Бездомные абреки перестанут грабить караваны. Торговцы людьми забуду дорогу на Кавказ, — с жаром продолжал имам Шамиль, увлекая Вачу из теплицы наружу. — Ты со мной?

Тот замер, не зная что ответить. Но встретив взгляд Лейлы, по-прежнему, стоявшей у мечети, решительно кивнул.

— Поговаривают, что у османов ты фейерверками занимался. Так? — Вача опять кивнул. — Есть у меня, как раз для тебя одно дело. Слышал, что-нибудь про ракеты?

[1] Биссмилляхи Рахмани Рахим — басмала, фраза, с которой начинается каждая мусульманская молитва.

[2] Абзи — уважительное обращение к старшему.

Дела житейские, рабочие

-//-//-

Деревянный молоточек с силой ударил по столу, сотрясая его поверхность. Когда шумное разноголосье в зале суда стихло, молоточек был отложен в сторону. Затем судья, тряхнув тщательно припудренными светлыми кудрями парика, поднялся.

— Родион Михайлович Котельников, учительствующий в 1-ой тифлиской мужской гимназии, обвиняется в распространении вредных измышлений против законом установленных властей и власти Его императорского Величества, — с важностью начал вещать он, и громкий голос его гулко разносился под высокими сводами зала. — В соответствие с Уложением о наказаниях уголовных и преступлениях лишается всех прав состояния и ссылается на каторжную работу на заводы на 4 года.

Едва прозвучало последнее слово, Котельников, высокий нескладный парень со спутанными черными волосами, опал на стуле. Из него словно стержень вынули. Он непонимающе мотал головой, что-то бормотал невнятное.

— Подымайся паря, — хлопнул его по плечу волосатой лапищей усатый солдат, вставший рядом. — Не куксись, малохольный. Сделал дело, должон таперича ответить, — он поднял парня за шкирку, как кутенка, и поставил его на ноги. — Стой! Сто, тобе говорят, — солдат опять тряхнул Котельникова, все норовившего свалиться на стул. — А таперича пошли. Чай, остальные кандальники заждались уже.

Бедолага же его не слышал. В его голове все это время снова и снова прокручивались недавние события, приведшие к сегодняшней трагедии. Перед глазами стояло бешенное лицо начальника гимназии Георгия Поликарповича Добролюбова, отца его ненаглядной Сашеньки, оравшего что-то совершенно невообразимое. На Родиона летели слюни, его кляли последними словами, которые заставили покраснеть от стыда и портового грузчика. А он еще надеялся на благоразумие Добролюбова, что сможет убедить его дать согласие на брак со своей дочерью. Господи, каким же глупцом он был! Думал, что сможет быть рядом со своим ангелочком, Сашенькой. Строил какие-то планы, воздушные замки, в которых кружился в стремительном вальсе вместе с ней. У него даже хватило решимости и мозгов высказать все это ее отцу, который уже на следующий день настрочил в полицейское управление донос. В анонимной бумаге незамысловато описал, что Родион Колесников распространяет на уроках в гимназии вольнодумные мысли, помышляет нехорошее против государственных устоев и даже хулит самого Государя-императора. После этого все и началось.

… Толком пришел в себя Родион лишь в пересыльной тюрьме. Когда с его глаз спала пелена отчаяния, в нос ударила тошнотворная вонь. Камера десять на десять метров была переполнена самым разным людом: уголовники в душегрейках на голое тело, проворовавшиеся чиновники мелкой руки, полный дьякон с красным испитым лицом, десяток крестьян и трое звероватых горцев, ни слова не понимающих по-русски. Все вокруг галдело, шумело, скалилось. Кому-то с хеканьем били рожу, кого-то пытались разуть. Где-то у стены сидела фигура в позе орла и с чувством испражнялась.

-… Ты мя, рванина, на понт не замай! Я такое нутром чую, — на свободном пятачке у окна ревел синий от наколок мужичок с провалившимся от сифилиса носом. — Сымай чувяки! И другой хабар гони! А не то мигом харю лоскутами порежу.

До самой ночи парень так и не присел. Забился в самый угол камеры и старался ни на кого не смотреть. Не дай Бог, какой-нибудь уголовник его заметит. Лишь когда гомон утих и все кое-как расположились на полу, задремал и он.

На следующий день их подняли в самую рань. Мороз стоял такой, что не спасали ни рваные шубейки, ни обмотки из вонючих одеял. Выстроившиеся возле стены кандальники перетаптывались, подпрыгивали на месте и постукивали себя руками по бокам. Дрожавший, как и остальные, Родион слышал, как стоявший в паре шагов от него, грязный старик пророчески бормотал:

— Как есть сдохнем, прости Господи… Не от холода, так от голода сдохнем.

Парня от таких слов затрясло еще больше. Умирать он совсем не хотел.

— Эй, висельники! — в этот самый момент перед ними появился дюжий казачий урядник в мохнатой папахе и с ногайкой в руке. Ухмыляясь в щербатый рот, он шел вдоль строя и поигрывал плеточкой. Строй кандальников тут же затих. Никто не желал получить по роже плеткой. — Хто тута грамотный? В разных науках силен? Али по мастеровой части?

Строй даже не шелохнулся. Будущие каторжники и дыхнуть лишний раз побаивались. Кто знает, на кой черт, этому казачине грамотеи и мастеровые? Может еще хуже станет. Кто провел в местной тюрьме хоть один день, напрочь терял веру в доброту государева человека.

— Тьфу! — с презрением урядник сплюнул себе под ноги. — Душегубы одни да христопродавцы!

Тут Котельников, холодея от страха, сделал шаг вперед. Решил, что лучше уж здесь в неизвестность вязаться, чем идти за тысячу верст в Сибирь и сгинуть на местных заводах.

— Ты⁈ — недоверчиво хмыкнул казак, обходя парня. — Спытать треба. А скажи-ка мне, земля на что похожа: на катроплю али згурец?

— На картошку, конечно. Наша планета ведь шар, точнее геоид, — дрожащим голосом ответил бывший учитель мужской гимназии.

— Верно, — с удивлением проговорил казак, засовывая ногайку за пояс. — Со мной пойдешь. Абреков учить будешь. Ха-ха-ха… — залихватски заржал он. Родиону же почудилось в его смехе, что странное, почти мефистофельское. Казалось, перед ним стоял не обычный урядник, а сам дьявол, с которым только что Родион заключил какую-то сделку. Время показало, что эти ощущения были не так уж и далеко от реальности.

-//-//-

Внушительная кавалькада всадников втянулась в узкое ущелье, отвесные стены которого вздымались на многие десятки метров в высоту. Скакавший в самой середке, Ринат время от времени вскидывал голову и с тревогой всматривался в нависшие над ними свинцовые тучи, вот-вот готовые разразиться бурей. Не дай Всевышний, если непогода их застанет в пути. Такого даже злейшему врагу не пожелаешь. Здесь такие ветры гуляют, что не каждый жеребец может устоять на ногах. А после ледяных дождей или мокрого снега, люди в считанные часы насмерть замерзают, превращаясь в ледяные статуи.

— Надо прибавить шаг, господин, — рядом с ним поравнялся здоровенный детина, фигурой напоминавший матерого медведя. Ахмед, его давний помощник и порученец, был предан ему, как пес, считая имама новым воплощением Пророка на земле. Ринат же, как бы это кощунственно не звучало, не стал его переубеждать. Верит человек, значит, такова его потребность и воля Аллаха. Кто он такой, чтобы идти против веры. — Чую, скоро начнется. Еще несколько часов и пойдет снег. После поднимется сильный ветер, — ежась в плотный овечий плащ, он махнул рукой в сторону узкого, почти бутылочного горлышка, ущелья, видневшегося впереди. — Можно и вернуться. Пока еще можно. Успеваем выйти из ущелья.

Ринат качнул головой. Возвращаться в родной аул им нельзя. Если непогода перекроет перевал, то в южную часть Чечни уже не попасть. Пока выпадет снег, пока пройдут сильные метели и установится тропа, пройдет больше месяца. Это слишком долго. В той области расположены почти все его особые производства, оставлять которые без надзора так долго было просто опасно.

Долина Хой на юге Чечни, куда они и направлялись, столетия назад была частью великого шелкового пути. Через здешние перевалы веками шли караваны с драгоценным шелком, хлопком, непревзойдённым индийским булатом и арабскими скакунами. Именно здесь, в трех рядом расположенных аулах, Ринат и расположил то, что в другом времени называли секретными военными производствами — три пороховые мельницы с английскими сушильнями и барабанами для помола, мастерскую по производству и испытанию ракет. Отдельно от всех, в старинных пещерах, превращенных в основательно укрепленные лаборатории, проводились испытания воздушных шаров, дельтапланов и парашютов. Тут же одну из каморок занимал русский ружейный мастер из Тулы, которого с неимоверным трудом удалось уговорить приехать на Кавказ. Ему самому и его родне в империи было отвалено столько монет и ассигнаций, что со знающим человеком апоплексический удар запросто мог приключиться. Причина интереса к этому внешне нелюдимому сухонькому мужичку была весьма прозаична: туляк изобрел первый в России, а по всей видимости и в мире, револьвер. Словом, оставлять все этой хозяйство без присмотра никак нельзя было.

Честно говоря, была и еще одна причина, заставлявшего его так рваться на юг Чечни. Связана она была, как это ни странно, совсем не с войной и разнообразными военными придумками, которым Ринат посвящал в последние месяцы слишком много времени. Дело было в том, что у него не так давно появилась одна очень интересная и довольно перспективная идея, претворение в жизнь которой могло существенно упрочить его положение не только на Кавказе, но и в империи. Его авторитет и влияние, вообще, могли взлететь до небес, если все получится. Он решил издавать газету с броским названием «Голос Кавказа», сделав ее своим рупором, инструментом своего влияния на противника. Даже со своим не очень хорошим знанием истории, Ринат понимал, что сражаться с русскими на равных у него чисто физически не получится. Русская армия с кровавой легкостью переварит все его горные крепости, уничтожит или рассеет тысячи отважных воинов, расселит аулы с непримиримым населением. Сражаться же со Словом врагам будет гораздо сложнее. Слово, особенно грамотное и сказанное в нужное время, может сделать очень и очень многое. Например, врага способно превратить в друга.

С этими, бурлящими в голове мыслями, Ринат и двигался вперед. Непогода усиливалась. Все чаще приходилось понукать упрямившегося жеребца, который все норовил встать, как вкопанный, или, вообще, лечь на землю. Гнедой явно чуял приближавшуюся метель. Мысль повернуть назад уже не казалась парню такой уж плохой. Ведь упрямство могло и до беды довести. Стоило ли гневить Господа и, не смотря на все предупреждающие знаки, упрямо идти вперед.

В этот момент, вырывая его из глубоких раздумий, в высоте раздался пронзительно громкий свист. Скакавшие рядом горцы, предчувствуя страшное, мигом окружили имама. Ощетинившись готовыми к стрельбе, ружьями начали выискивать врага. Ведь ничего другого, кроме как нападение, такой свист претворять не мог. Так любили свистеть разбойники-абреки, кружа вокруг обреченного купеческого каравана и наводя на торговцев невообразимый ужас.

Только ничего вокруг не было: ни спереди, ни позади. С боков враг тоже не мог спрятаться, потому что там возвышались отвесные скалы.

— Наверху! Он наверху! — наконец, кто-то из всадников догадался посмотреть наверх. Метрах в двадцати над ними виднелась маленькая фигурка дельтапланериста, каким-то чудом сумевшего приземлиться на крошечной ровной площадке. Мальчонка-пилот отчаянно махал им красным флажком, полотно которого своим трепыханием напоминало пламя костра. — Это вестник! Вестник, господин! Смотрите! Он бросил послание! Ловите сверток, братья! Быстрее, быстрее! Его сносит…

Поднявший голову, Ринат замахал рукой в ответ, а после приложил ладонь ко лбу. Мол, благодарю за послание, маленький вестник. Пилот после этого знака не стал медлить: маленькая фигурка натянула на спину узкое крыло-треугольник, шагнуло с обрыва и тут же, поймав воздушный поток, взмыла в небо.

Таких отчаянных сорванцов-дельтапланеристов, прозванных за бесшабашную храбрость аравахами[1], было уже больше десятка. Фанатично полюбившие полет на своих хрупких крыльях, они стали вестниками Рината, сотрудниками его фельдъегерской службы, исполнявшие личные поручения имама. Каждый из них имел нашитого на груди и правом плече красного сокола. Некоторые вдобавок делали себе такие же татуировки на одной из щек, клянясь тем самым в своей любви к небу. Это был символ особого статуса, делавшего их фактически неприкасаемыми. Пилот мог попросить помощи у любого горца, знатного или незнатного, всадника или пешего, лезгина или чеченца, мог взять все, что ему нужно. Никто не мог отказать ему под страхом смертной казни. Попытавшие это сделать (естественно, были и такие) умерли, сброшенные со скал. После смерти третьего или четвертого олуха, не желавшего соблюдать закон, все встало на свои места. Вестников стали обходить стороной, стараясь даже не смотреть на них. При их появлении затихали ссоры, драки и даже поединки, чего раньше и в помине не было. В песнях бродячих поэтов-ашугов этих мальчишек и стали впервые называть арвахами, считая их духами давно умерших предков. Мол, именно по этой причине в них не было страха перед высотой и так сильна страсть к небу.

— Это послание, господин, — за переднюю луку седла Рината ухватился один из горцев. В руке мужчина держал небольшой холщовый сверток, тщательно перетянутый веревкой.

Со скрученной жилой, несколько раз обмотанной вокруг свертка, пришлось изрядно помучиться. Узел оказался настолько запутанным, что без ножа было и не обойтись.

— Посмотрим, что тут у нас… хм… в эсемеске. Ха-ха, — негромко хохотнул Ринат, едва ему в голову пришло это сравнение. -… А вот это уже хорошо.

Он привстал на стременах и махнул рукой, привлекая к себе внимание.

— Братья! — крикнул он. — Вестник говорит, что на вершине перевала погода хорошая. Еще версту или две пройти, чтобы обогнать непогоду.

Горцы оживились. Известие оказалось очень кстати. Ветер в ущелье становился все сильнее. С ног еще не сбивал, но идти уже мешал. Все сильнее упрямились лошади. Всадники уже думали, что ночевать придется прямо здесь.