Календарные обычаи и обряды народов Восточной Азии. Новый год

Обязательным элементом новогодней обрядности было поклонение младших старшим, совершавшееся иногда до, а чаще после жертвоприношений предкам. Родители вставали у алтаря предков, а дети во главе со старшим сыном отвешивали им земные поклоны и выражали свое почтение словесно, говоря, например, «Я должен!» или «Желаю господам долгих лет жизни!»; дочери кланялись после сыновей. В большой семье, включавшей в себя представителей нескольких поколений, те, кто принадлежал к одному и тому же поколению, кланялись вместе всем старшим, мужчины и женщины отдельно; слуги кланялись хозяевам.

Почти по всему Китаю, особенно в центральных и северных районах страны, был распространен обряд «первого выхода». Так, в нижнем течении Янцзы люди выходили из ворот в указанном гороскопами «счастливом» направлении и, пройдя несколько десятков метров, возвращались обратно. Это называлось «повернуть стопы». В провинции Фуцзянь сходный обряд именовался «добыванием огня». В большинстве других районов подобные процессии представляли собой чествование Бога радости[151].

В провинции Хунань этот обряд (его называли там «небесной прогулкой») проходил следующим образом. Вначале глава семьи, дважды поклонившись на восток, молил: «Почтенные старцы Неба, почтенные старцы Земли, прошу послать моему дому счастья, чинов, радости и долголетия». Рядом с алтарем он прикреплял лист бумаги с надписью: «Выйдешь на прогулку — большая удача, прибавится нам богатства». Затем участники шествия выходили за ворота, шли в южном направлении и выливали на землю три чашки вина[152]. В соседней провинции Хубэй на чествование Бога радости отправлялись взрослые мужчины семьи. Держа в руках факелы и коромысла от весов, они шли в «счастливом» направлении и подносили божеству блюдо с яствами и жертвенные деньги[153].

Крестьяне Северного Китая, где лошадь была главным средством передвижения и играла важную роль в хозяйстве, часто выезжали на «первую прогулку» в повозке. В провинции Хэбэй существовал обычай забирать с собой первого встреченного по пути прохожего[154]. Китайские крестьяне Маньчжурии называли такой обрядовый выезд в новогоднюю ночь «погоней за золотым жеребенком». Они рассказывали по этому поводу нехитрую сказку о бедняке, который однажды на Новый год поймал в поле жеребенка, привел его домой, а наутро обнаружил, что жеребенок сделан из чистого золота[155]. Несомненно, золотой жеребенок — одна из вариаций распространенного в китайском фольклоре образа «лошади, приносящей богатство».

Нередко «небесная прогулка» заканчивалась в местном храме, посещение которого, заметим, по всему Китаю входило в распорядок первого дня Нового года. В ряде мест, например, в Цзянсу, Сычуани, поклонение божествам в храме даже заменяло «встречу» домашних богов-покровителей, за исключением Цзаована. На юге Цзянсу первый в наступившем году визит в храм называли «зажечь бараньи благовония» (графически и фонетически обусловленный эвфемизм фразы «зажечь счастливые благовония»)[156].

В провинции Аньхой во время «небесной прогулки» участники шествия издавали крики, принятые среди мастеров кулачного боя[157]. В этом обычае прослеживаются элементы ритуального противоборства, характерного для обрядов переходного периода, в том числе и для празднеств Нового года. Мотивы ритуального, силового противоборства характерны для некоторых развлечений и игр, имевших место в Китае как в первые дни новогоднего праздника, так и в период полнолуния. Так, в первые дни Нового года все мужчины двух деревень в уезде Наньхай (Гуандун), предварительно вооружившись, сходились на вершине разделявшей их селения горы и завязывали настоящее сражение, которое нередко заканчивалось тяжелыми увечьями и даже гибелью нескольких его участников. На следующий день отношения между вчерашними врагами были самыми дружественными. На вопрос, для чего устраивается это побоище, они отвечали: «Если мы этого не сделаем, нам не будет счастья в новом году»[158]. Во многих других районах Гуандуна в первые дни новогодних празднеств местные жители, в том числе даже родственники, разбившись на две группы, бросали друг в друга камни, что в Наньхае называлось «бить весну»[159]. Повсеместно были распространены кулачные поединки между молодыми людьми. Победить в них значило обеспечить себе удачу в новом году[160].

После завершения обрядов новогодней ночи можно было прилечь отдохнуть, но ненадолго. Вставать в 1-й день года полагалось рано. «Если рано встанешь на Новый год, разбогатеешь тоже рано», — говорили в народе. Правда, в некоторых местностях провинции Чжэцзян крестьяне, разводившие тутовый шелкопряд, спали допоздна, чтобы «не разбудить» шелковичных червей. Наоборот, в провинции Шаньдун крестьяне, занятые тем же промыслом, на рассвете выходили к плантациям тутовых деревьев и громкими криками «будили» создателей шелковых нитей[161].

В первое утро года надлежало чествовать богов богатства, радости, счастья и знатности, кланяясь в ту сторону, где они, согласно гороскопу, находились в данное время. Не сделать этого значило нанести тяжкое оскорбление столь нужным людям божествам. Исполняя обряд, надо было следить за тем, чтобы не поклониться в ту сторону света, где пребывал злой демон Тайсуй, отождествлявшийся с Юпитером. «Сгинь, Тайсуй, приди, Бог радости» — гласило популярное заклинание, произносившееся во время церемонии — «встречи» божеств[162].

После чествования четверки богов-покровителей, проходившего во дворе, глава семьи распечатывал ворота, произнося какое-нибудь нехитрое заклинание вроде: «Открыть ворота — большая удача». И действительно, открыть ворота теперь означало впустить в дом счастье нового года.

Новогодняя еда.

В Новый год обитатели каждого дома собирались на праздничное угощение, также исполненное особого смысла. Еду на нем раздавали, приговаривая: «Тысяча ударов, десять тысяч бранных слов за одно угощение», т. е. новогодняя трапеза как бы снимала грехи прошлого года[163].

То большое значение, которое придавалось новогодней еде, требовало соблюдения некоторых табу. В старом Китае существовал запрет есть на Новый год скоромное или, точнее, пищу из «живых существ», включая рыбу и яйца. В буддизме и даосизме 1-й день года почитался как один из важнейших праздников и дней поста. В этот день, по китайским верованиям, божества спускались на землю, и есть скоромное в их присутствии означало совершить тяжкий грех. На о-ве Хайнань, где сохранились многие средневековые обряды и поверья, главной обрядовой едой были овощи, символизировавшие в данном случае богатство[164]. В Чаочжоу (Гуандун) в число новогодних блюд непременно входила сладкая похлебка из пяти видов овощей и трав, которые, очевидно, выступали символами пяти видов счастья[165]. В районе горы Тяньтай (пров. Чжэцзян), одного из крупнейших религиозных центров Китая, жители обязательно ели на Новый год кашу из пяти видов злаков, чтобы «привлечь пять видов счастья»[166]. В Фуцзяни, по отзыву Дж. Дулиттла, девять семей из десяти в 1-й день года соблюдали вегетарианскую диету[167]. Жители уезда Цзяньчуань (провинция Юньнань) в 1-й день постились, а во 2-й, наоборот, старались съесть побольше мяса и рыбы[168]. При приготовлении новогодней пищи пользовались только растительным маслом. Правда, на новогодние столы нередко ставили и блюда с рыбой — символом достатка и яйцами — символами удачи, но к ним не прикасались.

Однако даже в области религиозных запретов, как известно, не бывает правил без исключений. Главным новогодним блюдом, по крайней мере, в Северном Китае, были пельмени (цзяо цзы) полукруглой формы с начинкой из мелко нарубленной свинины, заправленной капустой и луком; в просторечии их именовали чжубобо. Пельмени вошли в быт северных китайцев с XIV в. под влиянием их северных соседей, и само слово чжубобо маньчжурского происхождения[169].

Народные поверья связывали с пельменями наиболее распространенные пожелания счастливого потомства и материального преуспеяния. С одной стороны, слово цзяо цзы («пельмени») обладало фонетическим и графическим сходством с выражением «передавать детям». Примечателен следующий обычай: молодожены, еще не имевшие детей, прежде чем начать есть новогодние пельмени, клали по одной штуке в рот, потом выплевывали их и клали под брачное ложе, желая себе таким образом удачливых потомков[170]. С другой стороны, пельмени воспринимались как символ уже упоминавшихся серебряных слитков юаньбао.

Обычай предписывал наедаться пельменями до отвала — занятие тем более приятное, что в большинстве китайских семей мясо в обычное время было большой редкостью. Готовили пельмени с особенным тщанием, ибо, если их мучная оболочка расползалась, это считалось предзнаменованием смерти ребенка или разорения. В Пекине напоследок делали две особенно крупные штуки чжубобо, которые символизировали согласие и благополучие в семье[171]. Обычно в один пельмень клали монетку или драгоценный камень, и нашедшего их во время новогодней трапезы ожидала, как верили, большая удача в наступающем году. Часть пельменей преподносили домашним богам и предкам. Но Новый год могли готовить и постные пельмени с начинкой из овощей и зерен.

Другой распространенной разновидностью обрядовой еды были небольшие — вчетверо меньше чжубобо — пельмени полукруглой формы, немного напоминающие клецки, так называемые хуньтунь. На юге страны хуньтунь чаще именовали просто «комками» — туаньцзы. Обычно пару таких «комков», сваренных в сладкой воде, клали в суп с лапшой. В этом качестве они символизировали слитки юаньбао, а лапша — золотую нить, связывавшую их. Однако обычай есть хуньтунь, зафиксированный еще в раннее средневековье, изначально имел отношение, по всей видимости, к магии плодородия. Так, в деревнях провинции Хэнань обряд поедания хуньтунь (зачастую без лапши) назывался «заполнением закромов» и выражал надежду на богатый урожай[172]. В провинции Сычуань тот же обряд называли «захватом богатства». Сычуаньцы приступали к нему, предварительно умыв лицо и почистив зубы. Клецки — желтого и белого цвета, с красной крапинкой — символизировали для них драгоценные жемчужины, которые стремился проглотить божественный дракон[173]. Согласно другой версии, распространенной на Севере, шарики хуньтунь были символами изначального хаоса или, точнее, первозданного космического яйца, поэтому им нередко придавали форму куриных яиц[174]. Хуньтунь преподносили божествам и дарили родственникам. Сохранился обычай есть хуньтунь и в день зимнего солнцестояния[175].

Упоминавшаяся выше лапша также входила в число обязательных новогодних кушаний. Длинные нити лапши помимо их специфической значимости в супе с клецками хуньтунь обычно воспринимались как символ долгой жизни.

К Новому году делали и знаменитые маньтоу — приготовленные на пару пампушки с фаршем из баранины и свинины. Несколько особенно крупных пампушек — иногда величиной с человеческую голову — преподносили божествам. Жертвенные пампушки украшали бумажками с иероглифами «счастье», «долголетие», «радость» и жужубами (слово «жужуб» в китайском языке является омонимом слова «быстро», «скоро»).

О происхождении маньтоу рассказывается в следующей легенде. Однажды китайский полководец Чжугэ Лян (III в.) возвращался из удачного похода против аборигенных племен провинции Юньнань. Случилось так, что путь его войску преградили воды бурной реки. Местный колдун посоветовал принести в жертву речным демонам головы 49 китайских воинов. Чжугэ Лян не захотел лишать жизни тех, кто верой и правдой служил ему в трудном походе. Он приказал изготовить соответствующее число пампушек с мясной начинкой и сам преподнес их демонам, умоляя смилостивиться. Тронутые великодушием полководца, демоны позволили его войску беспрепятственно перебраться на другой берег[176]. Приведенная легенда со всей очевидностью раскрывает изначальный смысл принесения в жертву пампушек как замены человеческих жертвоприношений.

Заметим, что слово маньтоу означает буквально «съедобная голова», а в средневековых источниках оно записывалось также иероглифами, означавшими «маленькая голова» или «голова южного варвара».

На севере Китая, особенно среди простого люда, были популярны также кукурузные пампушки — так называемые вовотоу.

Пельмени, лапша и различные мучные изделия округлой формы (символ полного достатка) составляли основную часть новогоднего рациона китайцев по всему Северному Китаю. В старом Пекине было принято в первый день Нового года есть пампушки, во второй — пельмени, в третий — клецки хуньтунь, в четвертый-лапшу[177]. Жители Тяньцзиня в 1-й день года ели пельмени, во 2-й — лапшу, в 3-й — специальные пирожки, как бы сложенные из двух половинок, так называемые коробочки (хэцзы). Эти пирожки, как обычно, символизировали пожелание богатства и потомства[178]. В Шанхае в течение первой недели года по нечетным дням полагалось есть пельмени, а по четным дням — лапшу и печенье. Кроме того, в 1-й день года шанхайцы пили чашку сладкой воды, чтобы предохранить себя от болезней живота[179]. Среди китайцев Синьцзяна существовал обычай в новогоднюю ночь выставлять во двор чашку с кусочками мяса разных сортов. Наутро принявший полукруглую форму ком замерзшего мяса вынимали из чашки и съедали всей семьей[180].

По всему Китаю в Новый год ели специальное пирожное, хотя способы его приготовления, его формы, размеры и названия были неодинаковы в различных районах. На севере страны новогоднее пирожное именовали няньгао, что символизировало пожелание успеха в новом году, поскольку слово «пирожное» в данном случае было омонимом слова «высокий». Пирожное няньгао готовили на пару из клейкого риса и проса, добавляя сахар. Существовали две его разновидности: однослойное прямоугольной формы и двухслойное, которое покрывали засахаренными фруктами. На Юге также обычно делали пирожные двух сортов — соответственно круглой и квадратной формы, маленькие и большие; нередко в них добавляли душистые травы. В Гуандуне готовили три вида новогоднего пирожного. В Сычуани наряду с пирожными няньгао было распространено соевое пирожное шарообразной формы[181]. Новогоднее пирожное преподносили в жертву божествам, дарили гостям; оно же было любимым лакомством детей в новогодние дни. Во многих районах Китая из нанизанных на палочки пирожных, разноцветной бумаги и цветов сооружали забавные фигурки популярных божеств.

В древнем Китае существовал обычай на Новый год пить особые напитки, способные, как полагали, удлинять жизнь и оберегать от напастей. Еще в эпоху средневековья сохранялись обычаи пить в дни новогодних празднеств персиковый отвар и вино, настоянное на перце, иглах кипариса или цветах сливы. Древние китайцы называли его «зимним вином». Следы этих обычаев сохранились в некоторых районах Южного Китая. Так, жители Фуцзяни в новогоднюю ночь пили вино с высушенными целебными травами, причем пить его полагалось, стоя лицом к востоку. Гуандунцы пили вино, настоянное на ветках кипариса[182]. Во всяком случае, вино относилось к числу необходимых атрибутов новогоднего пиршества.

Различные плоды тоже играли заметную роль в символике новогодних яств. Наибольшей популярностью пользовались жужубы. Эти плоды символизировали скорейшее исполнение желаний. В частности, в сочетании с каштанами или арахисом они выражали пожелание скорого появления потомства. В провинции Гуандун в жертву божествам приносили помелон и апельсин, ибо сочетание этих слов выражало пожелание «повой удачи» [183]. По всему Южному Китаю был распространен обычай в первый день Нового года пить и преподносить в подарок чашку чаю с парой оливок; такой же чай пили на 5-й день[184].

Обряды первой декады Нового года.

В первые дни года каждому приходилось следить за своей речью. Запрещалось браниться и произносить всякие слова с «неприятным» смыслом, поминать смерть, демонов и целый ряд животных — лису, дракона, тигра, змею, слона и пр. Если дети случайно нарушили какое-нибудь словесное табу, им вытирали рот красной материей с жертвенного стола или бумажными деньгами. В Сычуани для этой цели просто вешали на грудь красную тряпицу[185]. Для пущего спокойствия нередко вывешивали надпись; «Слова женщин и детей не считаются». Гуандунские хакка особенно опасались мяуканья кошки, которое напоминало выражение «не иметь»[186]. Гуандунцы придавали наибольшее значение запретам на слова в 3-й день. С утра к дверям дома приколачивали лист красной бумаги с надписью «красный рот», служившую эвфемизмом выражения «запрет говорить». Многие уходили на охоту, как бы «посылая бранные слова дичи и зверям»[187]. Жители о-ва Хайнань в этот день ели пищу, оставшуюся от встречи Нового года, или мясо и рыбу, завернутые в листья горчицы. Считалось, что от соблюдения табу в этот день зависит счастье всего года[188].

Приятное безделье, которое на несколько дней приносили новогодние празднества, не избавляло от необходимости зорко охранять свое будущее счастье. В это время нужно было соблюдать множество особых правил поведения, чтобы не прогневить гостивших на земле богов и заложить основы для преуспеяния в новом году. Поскольку никто в данном случае не мог чувствовать себя застрахованным от промахов и упущений, многие уповали на Цзян-тайгуна — образцового сановника древности, который в роли божества приобрел способность отвращать всякие беды. В первые дни года почти в каждом доме вывешивали портрет Цзян-тайгуна или бумажку с надписью: «Тайгун здесь!» Существовали и специальные картинки-обереги на случай нарушения того или иного из многочисленных предписаний.

Множество запретов касалось хозяйственных дел. С давних времен в Китае повсеместно запрещалось в первые три дня года убирать пыль и топить очаг хворостом, который на этот период превращался в символ богатства (по этой же причине в новогоднюю ночь зачастую вносили в дом охапку хвороста; заметим, что слова «хворост» и «богатство» в китайском языке обладают фонетическим созвучием). Не разрешалось также отдавать на сторону огонь и воду, ибо и то и другое ассоциировалось в Китае с богатством. Недаром, по китайским поверьям, увидеть во сне воду означало разбогатеть в скором будущем. Жители Нанкина даже в обычное время не давали незнакомым людям огня и воды из своего дома, опасаясь, что незнакомец колдун, который вместе с этими дарами украдет их счастье[189]. Суеверные хозяйки на Новый год не выливали помоев из страха облить ими витающих вокруг божеств, которые в отместку заставят их после смерти вечно глотать помои в аду[190]. На значение воды как счастливого символа указывает распространенный в некоторых местностях обычай «захвата воды» в новогоднюю ночь. Так, в Цзяньчуани (Юньнань) с первыми петухами (возвещавшими о наступлении Нового года) люди бежали к колодцу или ближайшему ручью и пили из них. Считалось, что тот, кто выпьет воды первым, преуспеет в жизни больше всех. Аналогичный обряд существовал и в Гуандуне[191]. Крестьяне уезда Данъян (провинция Хубэй) соблюдали запреты, касавшиеся воды, в течение трех дней после проводов Цзаована — Малого Нового года. Согласно местному поверью, таким способом можно было предотвратить дожди на время уборки урожая[192].

Прежде в первые дни года не выносили из дома и нечистоты. В средневековом Китае был распространен обычай бросать в выгребную яму человеческую фигурку и колотить палкой по нечистотам, приговаривая: «Жу юань!», т. е. «Как пожелаю!» Происхождение этого обычая объясняется в старинной легенде о купце Оумине, который сумел получить в жены дочь подводного царя — фею по имени Жуюань. С тех пор, чего бы ни захотел Оумин, всего у него было в избытке. Но со временем Оумин разлюбил свою жену, и однажды в новогоднюю ночь она исчезла в нечистотах[193]. Обычай призывать в Новый год Жуюань давно канул в Лету, по отождествление нечистот с кладом в новогодний период кое-где прочно укоренилось в народном сознании. Например, в Фуцзяни нечистоты скрытно выносили в глухое место лишь на 5-й день года, а взамен приносили домой камень. Это называлось «добыть сокровище»[194].

В Новый год приходилось соблюдать и множество других запретов: передвигать мебель, заклеивать порванную бумагу на окнах, варить еду в большом котле, держать посуду пустой, жечь старые свечи, давать взаймы деньги, окликать свистом человека и т. д. Плохой приметой считалось разбить посуду. В таких случаях, как и у нас, было принято говорить, что это к счастью. Не следовало и пачкать одежду. В Южном Китае, чтобы отвести беду, пятна на одежде терли стеблями риса нового урожая[195].

Почти всю первую неделю года женщины не могли заниматься рукоделием: первые два дня — чтобы «не уколоть глаза божеств», в 3-й день, считавшийся «вдовьим», — чтобы не овдоветь рано, в 5-й — чтобы избежать разорения, в 6-й или 7-й день, считавшийся «сиротским», — чтобы не потерять рано родителей[196]. Жители Гуйчжоу верили, что, если в новогодний период с котла не снимать крышку, летом в доме не будет мух. По этому поводу они рассказывали следующую забавную легенду. Когда-то мухи получили от Небесного владыки звание Духов пяти ароматов. Случилось однажды, что очередной Небесный повелитель, не любивший мух, упразднил их ведомство в Небесном дворце. Однако с исчезновением мух пропал и вкус у всякой пищи. Люди перестали есть и начали вымирать. Пришлось Небесному владыке вернуть мухам жизнь и даже позволить им расплодиться в неимоверном количестве[197].

Разумеется, на Новый год нужно было помнить не только о всякого рода специальных запретах. В такое время каждое дело, даже самое прозаическое и обыденное, было исполнено особой значимости, когда к нему приступали впервые. Так, жители Цзянсу, прежде чем произнести первые в новом году слова, съедали жужуб, чтобы отвести возможное несчастье[198].

Когда во 2-й день года из колодца доставали первое ведро воды, совершали поклонение Богу колодца. Ученые люди, прежде чем впервые начать писать в новом году, предусмотрительно наносили на бумагу «счастливые» иероглифы и благопожелания, что называлось «пробовать волос кисти». Крестьяне, прежде чем заняться вновь своими фруктовыми деревьями, освещали их факелами и вешали на них ленты из красной бумаги. Владельцы бань, открывая свои заведения, приносили в жертву цыпленка и т. д.

Конечно, в Новый год хотелось узнать, что сулит наступающий год. Крестьяне старались угадать, будет ли наступивший год урожайным. Широко распространены были разного рода гадания по погоде, особенно в 1-й день года. Например, в Восточном Китае верили, что северо-западный ветер в этот день предвещает недород, а северо-восточный — обильную жатву[199].

В народе издавна связывали первые десять дней года с теми или иными домашними животными или культурными растениями. Так, 1-й день считался днем петуха, 2-й — собаки, 3-й — свиньи, 4-й — утки, 5-й — быка, 6-й — лошади, 7-й — человека, 8-й — зерна, 9-й — фруктов, 10-й — овощей. Ясная, теплая погода в эти дни считалась благоприятной для соответствующих существ и растений[200].

Большой популярностью пользовалось гадание по бобам. Так, в Сычуани накануне Нового года в миску с водой клали 12 бобов, символизировавших 12 месяцев. В 1-й день года по тому, как набухали бобы, гадали о дождях: чем больше увеличился в размере боб, гем больше выпадает дождей в соответствующем ему месяце[201]. Вот еще несколько способов гадания об урожае, распространенных в Северном Китае. В новогоднюю ночь во дворе зажигали сноп травы и смотрели, в какую сторону он упадет: куда завалится сноп — там на полях родится хороший урожай. Во время поклонения божествам на жертвенный стол ставили блюда с определенным количеством зерна. После завершения обряда блюда взвешивали вновь, и, если они вдруг прибавляли в весе, это считалось приметой хорошего урожая[202]. В Хунани аналогичным образом гадали о том, будет год засушливым или дождливым, взвешивая меру воды, взятую из ближайшего ручья[203]. Во многих местностях во время новогодней трапезы часть еды со стола давали собаке, и того, что она съедала в первую очередь, ожидалось в новом году в достатке. Жители Сучжоу в новогоднюю ночь раскладывали провизию у мышиной порки, и, если к утру мыши все съедали, считалось, что год будет голодным[204]. Горожане большей частью обращались к услугам многочисленной армии профессиональных гадателей, которые не только предсказывали судьбу, но и принимали меры для предотвращения ожидаемых несчастий.

Рис. 10. Узор в виде яшмового украшения на новогодней поздравительной карточке[205].

Разумеется, в Новый год крестьяне Китая повсюду прибегали к различным магическим обрядам, призванным обеспечить плодородие. Вот один из таких обрядов, бытовавший в деревне Цзянмэйсян (уезд Тайшань, провинция Гуандун). Перед встречей Нового года жители деревни выносили за ворота домов цветущие ветви деревьев. На рассвете следующего дня некоторые члены семьи под грохот гонгов шествовали к воротам, выкрикивая: «Добрые всходы! Доброе зерно!» Стоявшие за воротами люди кричали в ответ: «Добрые всходы! Доброе зерно!» — и вносили ветви во двор[206].

Долгом всех взрослых мужчин, за исключением, пожалуй, старейших, было нанести в первые дни года визиты родственникам и друзьям и поздравить их с праздником. В деревнях, как правило, все односельчане посещали друг друга. Почтенные же горожане, имевшие широкие связи в обществе, были обязаны поздравить с Новым годом так много людей, что навестить их всех лично они были практически не в состоянии — в отношении подавляющего большинства знакомых они ограничивались посылкой специальной визитной карточки, на которой были проставлены имя ее владельца и краткая поздравительная надпись: «Почтительно поздравляю с Новым годом и с новым счастьем. Низко кланяюсь»; иногда рядом помещали изображение «новогодней яшмы» или другие благопожелательные символы. Визитные карточки вошли в быт служилых людей Китая с XI в., первоначально, по-видимому, в районе нижнего течения Янцзы[207]. Традиционно эти карточки изготовляли из красной бумаги, в XX в. получили распространение карточки белого цвета. Их опускали в висевший у ворот дома специальный мешок с изысканно лаконичной надписью, в которой хозяин благодарил визитеров за хлопоты и просил прощения за то, что не может принять их. В Гуйчжоу карточки просто прикрепляли к дверям[208]. Посетители, желавшие лично поздравить хозяина, передавали ему свою карточку через слуг и дожидались письменного ответа. Отказ хозяина от встречи, если только гости не были его близкими родственниками, не считался нарушением приличий. Но если он принимал гостя, он должен был нанести ответный визит. Разумеется, младшие родственники и подчиненные навещали старших и начальников первыми.

В старом Китае чиновники, служившие вместе в одной канцелярии, в избранный ими «счастливый» день собирались для совершения специальной церемонии новогодних поздравлений. Глава канцелярии, кланяясь на север, чествовал императора, затем принимал поклоны своих подчиненных и сам поздравлял их с Новым годом. Такие же церемонии устраивались в торговых домах, ремесленных мастерских и даже на промышленных предприятиях.

Приходить с поздравлениями полагалось в новом платье, которое многие горожане брали напрокат. Первому выезду, как и «первому выходу», придавалось особое значение. Оступиться, выходя за ворота, встретить по пути женщину и особенно монаха считалось плохой приметой. Войдя в чужой дом, гость сначала отбивал поклоны семейным алтарям хозяина, а потом ему самому, если тот принадлежал к старшему поколению родни. Новогодний визит обязательно сопровождался вручением подарков, обычно одежды, но также и провизии, имевшей символический смысл: новогодних пирожных, фруктов и сладостей, уложенных в лакированные коробки. Зажаренные целиком утки или куры означали пожелание изобилия. Правила вежливости предписывали хозяину принять только часть даров, сославшись на чрезмерную щедрость гостя. Этот обычай имел свои преимущества: отвергнутые подарки можно было преподнести другому лицу. Если подарки приносил посыльный, его следовало вознаградить и послать в ответ «счастливые деньги» — вложенные в специальные конверты листки бумаги с благопожелательной символикой и надписями: «великая удача», «великая прибыль», «двойная радость» и т. п.[209]

В приветствиях гостя, обращенных к хозяину, обычное новогоднее поздравление «Синь си!» — «С новым счастьем» дополнялось пожеланием удачи в зависимости от рода занятий хозяина: чиновникам желали высоких чинов, купцам — богатства, крестьянам — богатого урожая. Гостей угощали различными сладостями, фруктами и чаем. В Хунани гостям предлагали два бетелевых ореха, символизировавшие деньги юаньбао[210]. Родственников же не отпускали, не накормив прежде плотным обедом, а отказ от обеда наносил тяжкое оскорбление хозяевам.

В старом Китае женщинам запрещалось делать визиты в течение первых пяти дней нового года. Спустя это время замужние женщины первым делом посещали родительский дом. В Северном Китае это происходило чаще всего 6-го числа, в Маньчжурии — даже позже, но не в 7-й или 8-й день в соответствии со старинным правилом: «Седьмого не выезжают, восьмого не возвращаются»[211]. Однако, дочери, находившиеся замужем первый год, приезжали в гости к родителям уже на 2-й и 3-й день. В последний раз в своей жизни они кланялись алтарям родного дома, а затем принимали участие в торжественном семейном обеде. Молодые мужья тоже были обязаны посетить, родственников своих жен, причем в Гуандуне прежде существовал обычай поить их допьяна во время этих визитов[212].

На 2-й день года в Северном Китае совершали поклонение Богу богатства — Цайшэню. Как уже говорилось, боги богатства составляли многочисленную категорию божеств китайского народного пантеона и играли исключительно важную роль в религиозной жизни китайцев. По этой же причине, хотя Цайшэня, или, как его звали в просторечии, Почтенного бога богатства, почитали почти в каждом доме, в особенности в купеческом, ибо он слыл покровителем коммерции, ею иконография была на редкость разнообразна. В качестве семейною покровителя он мог фигурировать под именами ряда родственных божеств, например: Бога богатства, прибавляющего счастья (Цзэнфу цайшэнь), Бога счастья, собирающего сокровища (Цзюйбао фушэнь), Бога богатства, исполняющего желания (Жуй цайшэнь), и пр. В частных домах Бога богатства зачастую изображали в паре с его супругой — Матушкой богатства (Цай му). Как правило, Цайшэнь представал в окружении двух или четырех служителей, а в ногах божества стоял волшебный таз изобилия, доверху наполненный драгоценностями.

Рис. 11. Бог богатства Цайшэнь и его свита[213].

Среди многих ипостасей Бога богатства большой популярностью пользовался Бог Темного алтаря (Сюаньтанынэнь), известный как Владыка Севера. Его прототипом во многих местностях считался легендарный маг древности по имени Чжао Гунмин. Вместе с тем в Северном Китае бытовало поверье, что этот бог, имевший темное лицо и ездивший верхом на черном тигре, был родом из мусульманских купцов Запада и ему нельзя подносить свинину[214]. Во всяком случае, мусульманский купец с «драгоценной лошадью» в руках — очень популярная фигура в свите Бога богатства. В ряду божественных покровителей богатства всеобщим признанием пользовался также бог Гуань-ди — обожествленный полководец древности Гуань Юй. Обычно Гуань-ди изображали в сопровождении двух богов богатства, двух мифических военачальников, облаченных в одеяния гражданского и военного чиновников.

В публичных храмах Цайшэнь представал обычно в пяти ипостасях, зачастую отличавшихся воинственной и даже демонической природой. Так, на севере Китая их часто представляли в образах пяти братьев-удальцов, которые грабили богачей, отдавая награбленное бедным, а кроме того, вечно домогались чужих жен и невест. В Центральном Китае Пять богов богатства (их называли там Утуншэнь или Ушэнь) восходили к демоническим божествам, культ которых власти пытались запретить. Сходные истоки имел распространенный в Северном Китае культ «малых богов богатства», или, как их называли в окрестностях Пекина, «варварских духов» (хушэнь), которых отождествляли в народе с лисой или ежом, реже — со змеей, мышью, волком. «Варварским духам» могли поклоняться и дома, и в посвященных им кумирнях, причем поклонялись им обычно через посредничество медиумов.

Существовали и другие региональные разновидности культа Цайшэня. Так, в Шаньдуне в роли Бога богатства нередко выступал Чжункуй. В провинциях Цзянсу и Чжэцзян большой популярностью пользовались близнецы Хэ Хэ[215]. В Сычуани Бога богатства изображали по подобию божественных стражей ворот и называли его Бодхисаттва Бог богатства (Цайшэнь пуса)[216]. В Юньнани сохранился необычный культ Бога богатства как Дракона в котле (Холун цайшэнь). Представляли этого бога в двойственном образе мужчины и женщины, одетых в старинные доспехи, а культом его ведали женщины-медиумы, плясавшие и певшие эротические песни перед его изображением. Непредвиденные доходы семьи рассматривались как награда бога за это представление[217]. Тут надо отметить, что Боги богатства разделялись на две категории: одни были ответственны за регулярные доходы людей, другие распоряжались доходами случайными; к числу последних принадлежал прежде всего, тигр — божественный патрон азартных игр.

В частных домах на севере страны Цайшэня чествовали перед рассветом 2-го дня в соответствии с общепринятым порядком: отбиванием поклонов перед киотом бога и столиком, уставленным жертвенными яствами и украшенным цветами, ветками кипариса и сосны, сожжением жертвенных денег, возжиганием благовоний и обновлением изображения божеств. В Центральном и Южном Китае божествам богатства поклонялись 5-го числа, спустя день после встречи богов-покровителей. В Чжэцзяне в жертву Богам богатства, известным в этом регионе Китая под именем Богов пяти дорог (Улушэнь), подносили свиную голову, курицу, сырую рыбу и горки новогоднего пирожного, украшенные сверху цветами сливы и фигуркой Мальчика, привлекающего богатство. Нередко на жертвенный стол ставили вазу с живыми рыбками, которых потом отпускали на волю, совершая популярный в Китае обряд «освобождения живности» (фаншэн)[218]. В Сучжоу в честь Богов дорог на жертвенный стол клали нож с щепоткой соли, что называлось «приходящим в руку»[219]. Местные жители в этот день дарили друг другу свежие овощи, завернутые в красную бумагу (слово «овощи» в китайском языке омоним слова «богатства»)[220]. Фуцзяньцы клали под курительницу на жертвенном столе три листа красной бумаги с надписями: «Бог богатства», «Бог радости», «Небесный чиновник, дарующий счастье». Затем эти листы вешали на стену у алтаря[221].

Рис. 12. Пирожные, подносимые в пятый день Богу богатства (провинция Чжэцзян)[222].

В день чествования Бога богатства его храмы повсюду становились местами массового паломничества. Протиснувшись к могущественному идолу, окутанному клубами благовонного дыма, люди просили его покровительства и потом гадали о своей удаче в новом году. Во многих местностях существовал обычай «брать взаймы» немного жертвенных денег из храма, причем на следующий год полагалось отдать Богу богатства проценты с взятой суммы[223]. В Южном Китае из пушки, установленной перед храмом, стреляли в воздух деревянным шаром, и тот, кому доставался этот шар, мог рассчитывать на удачу в течение года[224]. Помимо прочего день поклонения Цайшэню был днем благотворительности. В Пекине на рассвете группы нищих, стоя перед воротами купеческих домов, пели здравицы их обитателям, а толпы обездоленных, калек и больных преграждали вход в храм Бога богатства, выпрашивая милостыню. В Чэнду нищие просили подаяния, приняв облик Цайшэня: лица их были вымазаны желтым порошком, на голове шапка из черной бумаги, в руках жезл (непременный атрибут Бога богатства) и корзинка в красной бумаге, напоминавшая таз изобилия Цайшэня[225].

Своеобразной параллелью к встрече Бога богатства был обряд проводов Демона бедности по прозвищу Сюйхао (букв. «Пустота и убыток»). Впервые о нем упоминает источник VII в., в котором Демон бедности отождествляется с беспутным сыном мифического царя древности Чжуаньсюя. Этот юноша любил носить рваное платье, ел рисовый отвар и умер прямо на улице. «С тех пор, — заявляет хронист, — из поколения в поколение в этот день готовят рисовый отвар, выбрасывают рваную одежду и молят на улице об изгнании бедности»[226]. По сообщениям других средневековых источников, в последний день 1-го месяца от Демона бедности могли избавляться, утопив мусор и тряпье в реке. Напомним, что конец 1-го месяца знаменовал в древности окончание новогоднего периода. В некоторых местностях провинции Хунань сохранился обычай в последнюю ночь месяца освещать двор факелами, чтобы окончательно изгнать демонов бедности, — обычай, широко распространенный в древнем Китае[227].

Проводы Демона бедности китайцы давно уже устраивают в первые дни года, хотя жители различных районов делают это в разное время и в разных формах. Обычно изгнание Демона бедности связывалось с первой в новом году уборкой дома или по крайней мере, выносом мусора. Так, гуандунцы совершали этот обряд в 3-й день года, когда они подметали в доме полы, выносили мусор в безлюдное место и там сжигали его, приговаривая: «Бедность, уйди! Богатство, приди!». Местные жители не гуляли в этот день по улице, опасаясь, что высланные из домов демоны бедности перейдут на них[228]. Гуандунские хакка на 3-й день сжигали весь мусор, а потом топили его, рассказывая по этому поводу следующую легенду. Жил однажды некий бедняк, по фамилии Яо и прозвищу Слепец. Был он так беден, что вдвоем с женой не мог прокормиться, и тогда жена его ушла жить к богачу. Однажды в канун Нового года Яо Слепец пришел навестить свою бывшую жену, и та дала ему десять новогодних пирожных, а в каждое пирожное вложила по серебряной монете. Но на обратном пути Яо Слепец растерял свое богатство, а придя домой, замерз в новогоднюю ночь. Через два дня его бывшая жена пришла к нему в гости. Обнаружив в доме труп мужа-неудачника, она решила, что ее могут обвинить в убийстве, сожгла дом вместе с телом, а останки выбросила в реку, совершив на берегу поклонение и произнеся заклинание: «Дух бедности, изыди! Дух богатства, приди! Год от года пусть множатся сокровища! День за днем пусть растут богатства!» Видя, что бывшая жена бедняка разбогатела, люди последовали ее примеру и стали устраивать в 3-й день года проводы Демона бедности[229].

О разнообразии форм изгнания Демона бедности в Китае можно судить по приводимым ниже примерам. В Лояне еще в прошлом столетии этот обряд совершали в новогоднюю ночь: в самом грязном углу дома ставили зажженные курительные палочки, чашку с «новогодним рисом» и жгли жертвенные деньги. Затем рис и пепел выносили на улицу и разбрасывали по земле[230]. В Жуйчжоу (провинция Цзянси) каждая семья во главе с местным колдуном выносила к реке соломенную фигурку человека в бумажной одежде, сжигала ее и бросала пепел в воду. Иногда по воде пускали импровизированную лодку с жертвенной едой — обычай, зафиксированный еще в IX в.[231]. В Шэньси на 5-й день выносили за ворота фигурку человека[232]. В соседней провинции Шаньси существовал обычай на 5-й день вырезать из бумаги фигурку женщины с веником в руках и дорожным мешком на плече. Эту фигурку торжественно выносили за ворота с возгласами: «Провожаем демона пяти видов бедности» — и затем сжигали. Под пятью видами бедности обычно подразумевали скудость знаний, друзей, учености и воспитания, а также короткую жизнь[233]. Другое бытовавшее в провинции Шаньси название фигурки женщины — «сноха бедности». На 5-й день мальчики ходили с ней по улицам и кричали: «Меняю сноху! Меняю сноху!», тем самым как бы отдавая семейное лихо другому дому[234]. Интересно, что окрестные крестьяне собирали оставшийся после сожжения фигурок пепел и разбрасывали его (в качестве своеобразного оберега) на своих полях. В этой связи можно упомянуть о распространенном в Северном Китае обычае приносить в дом пепел сожженных во время проводов Демона бедности жертвенных денег, что называлось «подобрать Бога богатства». Подразумевалось, очевидно, что дух бедности изгонялся огнем и то, что оставалось, могло, таким образом, принести счастье[235].

Как явствует из описанных выше обрядов, 3-й и 5-й дни также имели особое значение в календаре новогодних празднеств китайцев. Так, 3-й день года по всему Китаю был известен также как день «Малого Нового года». Во многих районах Северного и Центрального Китая его отмечали посещением семейных могил, проводами божеств и духов предков, сожжением новогодних денег, вывешенных у ворот. Гуандунцы дарили друг другу новогоднее пирожное и апельсины. Разумеется, в этот день следовало строго соблюдать различные религиозные запреты[236].

5-й день по всему Китаю знаменовал окончание собственно новогоднего периода, в частности новогодних визитов. В этот день убирали блюда с «новогодним рисом» и плодами, а также подношения на семейных алтарях, что называлось «разбить пятерку» (по у). Со следующего дня купцы возобновляли торговлю в лавках. Вместе с тем 5-й день считался неблагоприятным для какой бы то ни было деятельности. В Северном Китае в этот день готовили пельмени[237]. Впрочем, обряды, символизировавшие окончание новогоднего периода, могли иметь место и позднее. Например, в провинции Хунань новогодние пиршества продолжались в течение 12 дней, после чего остатки еды выбрасывали на улицу, что называлось «отбросить старое, принять новое»[238]. Кроме того, окончание обрядов встречи Нового года отнюдь не означало окончания разного рода увеселений. После 5-го числа наступало время праздничных пиршеств, так называемых приглашений на весеннее вино. В богатых домах такие пиршества могли устраивать до конца 2-го месяца.

Своеобразно отмечался 5-й день года в Юго-Западном Китае, где он слыл «днем демонов». Жители провинций Юньнань и Сычуань ожидали в этот день прихода духов предков, точнее, их безличной, «животной» души, той самой, которая являлась в дом вскоре после смерти человека и могла погубить живых[239]. В этот день принимали меры для того, чтобы защитить себя от веяний смерти. Пищу готовили и раскладывали по чашкам заблаговременно, котел же плотно накрывали крышкой и клали на нее кусок угля, чтобы нечистые веяния не могли проникнуть внутрь[240].

Определенное значение имел и 7-й день 1-й декады. Поскольку он считался днем человека, ясная погода в этот день была предзнаменованием жизненного благополучия в наступившем году. День человека повсюду отмечали молениями богам, которым в Центральном и Южном Китае подносили отваренные в сладкой воде шарики из рисовой муки. В период средневековья в Китае существовал обычай есть в этот день похлебку из семи видов диких трав. Обычай этот сохранился в некоторых районах Гуандуна[241]. Интересно, что в гуандунском уезде Янцзян часть жителей в 7-й день ограничивалась поклонением божествам, другие же ели дикорастущие корнеплоды, а жертв богам не приносили[242]. В Хубэе в этот день ели шпинат, в южной части провинции Фуцзянь — овощи, смешанные с отборным рисом. Эту обрядовую еду фуцзяньцы называли «семью драгоценностями»[243].

Нечистая сила, угрожавшая людям в день человека, для населения Центрального Китая персонифицировалась в образе птицы-демона по прозвищу Гуйчэняо, ассоциировавшейся со скопой. Крик Гуйчэняо в эту ночь был предвестием беды. Чтобы уберечься от демонической птицы, в домах крепко запирали двери, гасили огни и колотили палкой по постели. Считалось, что ее особенно привлекали человеческие ногти, поэтому днем их стригли и зарывали во дворе. Особые меры предосторожности принимали в отношении детей, ибо бытовало поверье, что от прикосновений Гуйчэняо на их теле появлялись язвы и нарывы[244].

В 8-й день — день звезды — в большинстве районов Китая (в некоторых местностях 18-го числа) совершали поклонение звездам, ибо звезды и созвездия виделись китайцам обителями духов и героев, способных, несмотря на их удаленность от Земли, постоянно влиять на судьбы людей. Ясное небо в ночь 8-го числа считалось предзнаменованием хорошего урожая, однако в широком смысле культ звезд, имевший очень древние корни, связывался с пожеланиями благоденствия и долголетия. В честь звездных божеств, которые, согласно распространенному поверью, в эту ночь сходили на землю, во дворе устанавливали лицом к северу стол с бумажными изображениями звездных богов и циклических знаков календаря. В жертву подносили две-три сладкие рисовые лепешки, однако главным атрибутом ритуала были особые лампадки — наполненные ароматным маслом крохотные бумажные плошки с красным или желтым фитилем. В богатых пекинских домах в тот момент, когда глава семейства принимался отбивать поклоны звездам, на жертвенном столе и вокруг него зажигали сразу 108 плошек. Значение этой цифры не совсем ясно. С одной стороны, она заставляет вспомнить о «108 страстях и заблуждениях» или «108 ударах в колокол» в буддийской традиции[245]. С другой стороны, она равняется сумме 12 месяцев, 24 полумесячных периодов (ци) и 72 пятидневок (хоу) в китайском лунном году. Воздав почести всем звездным богам, старший мужчина кланялся своей «счастливой» звезде, покровительствовавшей ему при рождении. Остальные мужчины также поочередно поклонялись «счастливым» звездам, зажигая по три импровизированных лампадки и нередко гадая о своей удаче по силе пламени[246]. Иногда молившиеся зажигали столько плошек, сколько исполнилось им лет, или на одну больше[247]. Женщинам не разрешалось ни поклоняться звездам, ни присутствовать при исполнении обряда.

В провинции Цзянси сохранялся обычай в 8-й день 1-го месяца варить кашу из рисовой муки и восьми видов овощей, которую называли «кашей восьми драгоценностей»[248].

Два последних дня 1-й декады, посвящавшиеся фруктам и овощам (или бобам), тоже занимали определенное место в календаре новогодних обрядов. Так, 9-й день повсеместно праздновался как день рождения верховного небесного правителя — Яшмового императора (Юйхуана). В Восточном Китае 9-й день года считался днем Неба, а 10-й — днем Земли и сопровождался поклонениями божественному покровителю местности Тудишэню[249]. Жители провинции Хэнань считали 10-й день года днем камня (слова «десять» и «камень» в китайском языке омонимы). В этот день запрещалось трогать камни или заготовленные из камня предметы, например, каменную ступку. Этот день слыл также днем каменной бабы, и бытовало поверье, что женщинам, которые берутся в такой день за шитье, угрожает бесплодие[250]. Существовал обычай в 10-й день есть пампушки, что называлось «падением десятки» (или камней?) и символизировало «оседание» Богатства в доме[251]. В поверьях, связанных с днем камня, нетрудно разглядеть пережитки древнего культа камней. В провинции Гуандун 9-й и 10-й дни года считались соответственно днями воинов и разбойников (в народном сознании не так уж далеко отстоявших друг от друга)[252]. Во многих семьях гуандунцев хозяйки в 10-й день срезали ножом сажу с котла, приговаривая: «Отрезаю ноги разбойников»[253].

Обряды встречи весны.

В старом Китае одним из важных народных и официальных праздников был день Прихода весны (Личунь), знаменовавший начало сельскохозяйственных работ. Праздник Личунь, издавна отмечавшийся по солнечному календарю, не имел фиксированной даты, но обычно приходился на первые дни лунного года, что делало его органической частью новогодних торжеств. Главным обрядом этого праздника было ритуальное раздирание «весеннего быка». В древности для этой цели использовали настоящих быков[254]. Впоследствии появились заменявшие их глиняные скульптуры и бумажные макеты животного. Впрочем, по некоторым сведениям, в Фуцзяни еще в XIX в. во время церемонии «встречи весны» закалывали живого буйвола[255]. Сама церемония, получившая также название «бить весну», проходила следующим образом.

За восточными воротами столицы, а также провинциальных и уездных городов сооружали специальный павильон, в котором устанавливали фигуры быка и его божественного провожатого — Маншэня, державшего в руках календарь и хлыст из ивы (ива в Китае — «счастливый» символ воды). В зависимости от даты проведения обряда Маншэня изображали стариком, зрелым мужчиной или мальчиком и надевали на него одежду разного цвета[256].

Рис. 13. Шествие с «весенним быком»[257].

В день Прихода весны несшая быка и Маншэня процессия местных служащих, почтенных людей округи, музыкантов и актеров с начальником чиновничьей управы во главе обходила город, обязательно останавливаясь у здания управы. Затем быка били длинными палками, дабы заставить его быть образцом трудолюбия; бичевание сопровождалось пожеланиями тучного урожая и хорошей карьеры для начальника управы. В конце церемонии фигурку быка разбивали или разрывали, а правитель одаривал ее участников деньгами. Чиновники переодевались в летнюю форму одежды, так же поступали и многие юноши из народа, даже если стояла прохладная погода. В Янчжоу еще в прошлом столетии бичеванию «весеннего быка» предшествовал своеобразный пародийный пир, на котором подавали бумажные имитации кушаний, а вместо вина — воду. Во время пира актеры развлекали его участников песенками и сценками эротического содержания. По окончании представления начальник управы нарочито возмущался бездельем и дурной нравственностью актеров. Актеры в оправдание ссылались на нежелание быка трудиться, после чего приступали к бичеванию его скульптуры[258].

Если фигура быка делалась из бумаги, макет обычно склеивали из бумаги традиционных пяти цветов — черного, белого, красного, зеленого и желтого, — соответствовавших пяти мировым стихиям: воде, металлу, огню, дереву и земле. Цвета подбирали в соответствии с указаниями гадателя (иногда листы бумаги выбирали слепые прорицатели), а люди, собравшиеся посмотреть на праздничную процессию, гадали по окраске быка о погоде в новом году. Например, желтая голова у быка обещала жаркое лето или сильные ветры, зеленая — неблагоприятную весну, красная — засуху, черная — обильные дожди. Облик Маншэня тоже давал пищу для гаданий, причем символам приписывалось значение, обратное общепринятому. Так, теплая одежда на Маншэне предвещала жару, отсутствие туфель — дожди, пояс счастливого красного цвета — несчастья и т. д.[259]. Имела значение и сама дата проведения обряда: чем раньше это происходило, тем раньше ожидали наступление весны. Разумеется, «весенний бык» — потомок священного жертвенного животного — наделялся чудодейственными свойствами. Считалось, например, что тот, кто погладит его голову или коснется его глаз, избавится в новом году от головной боли и глазных болезней[260]. Осколки разбитой глиняной скульптуры быка присутствующие забирали себе в качестве амулета. В Шэньси их прикрепляли к домашнему очагу, а в районах нижнего течения Янцзы бытовало поверье, что они, как символ плодородия, способствуют рождению мужского потомства[261].

Упомянем еще несколько обрядов, связанных с днем Прихода весны и закланием «весеннего быка». Часть их имела прямые параллели в обрядности Нового года, что лишний раз подтверждает глубинное единство обоих праздников. В частности, к первому дню весны двери домов украшали соответствующими благопожелательными надписями, например: «Приход весны — большая удача!» Как и на Новый год, в этот день полагалось пить «весеннее вино», а крестьяне обвязывали деревья в саду красными лентами, произнося заклинания против свирепого ветра, вредителей и болезней[262]. Многие жители старого Пекина ставили у себя во дворе бамбуковый шест с пухом цыплят наверху. Когда-то такой шест власти устанавливали во время церемонии «раздирания быка», в момент наступления астрономической весны, так что летавший по ветру цыплячий пух возвещал о приходе весеннего сезона[263]. Крестьяне водружали подобные шесты с вымпелами в поле и называли их «флажками, оберегающими от ветров». Заодно они говорили нехитрое заклинание: «Сорняки, умрите. Всходы, живите. Земля, рожай». Тогда же начинали готовить зерно к севу[264].

По всему Китаю было принято в этот день прикреплять на груди лоскут красной материи в качестве талисмана. Нередко такой талисман имел форму тыквы горлянки с надписью: «Для несчастий», т. е. в этом сосуде должны были скопиться все беды нового года[265]. В Центральном и Восточном Китае женщины вырезали из шелка фигурку ласточки и носили ее в волосах — обычай, зафиксированный уже в VI в.[266]. В Аньхое в день Прихода весны хозяйки по утрам сами открывали ворота дома, произнося пожелания богатства и долголетия своим домашним[267]. Прежде в этот день было принято есть редьку, что называлось «откусывать весну»[268]. К первому весеннему дню пекли так называемые весенние лепешки — пирожки круглой формы с начинкой из мяса и овощей.

Празднование Нового года завершалось, одновременно достигая своей кульминации, празднествами Первой ночи (Юаньсяо), проходившими в середине 1-го месяца, т. е. в период полнолуния, и нередко начинавшимися 13-го числа 1-го месяца. Празднества Первой ночи именовали также праздником фонарей, поскольку они сопровождались ночной иллюминацией из множества масляных светильников всевозможных форм и расцветок, висевших у каждого дома, каждой лавки, каждого храма. Обычай отмечать первое полнолуние года ночной иллюминацией и пиршествами уходит в Китае далеко в глубь веков. Известно, что еще в период правления династии Хань ими сопровождалось официальное поклонение Полярной звезде, символизировавшей Великое единство — верховное начало мира. Однако только с VI в. зрелище множества рассыпанных в ночной тьме светящихся фонариков привлекло внимание китайских поэтов; по-видимому, тогда же в быт древних китайцев вошли восковые свечи, часто используемые в современных праздничных фонарях. Наконец, к тому же времени относятся первые упоминания о празднике Первой ночи как массовом ночном гулянье, напоминающем европейский карнавал. Судя по всему, в средние века праздник фонарей проходил с большей пышностью, нежели в последние два столетия. Исторические хроники и предания повествуют об освещавших дворцы знати гигантских фонарях, украшенных золотом, жемчужными нитями и тысячами драгоценных камней; о грандиозных пикниках в парке императорского дворца, во время которых по воде пускали тысячи горящих фонариков; о романтических приключениях императоров, выходивших инкогнито в праздничный город; о толпе гулявших, настолько плотной, что в ней можно было плыть, не касаясь ногами земли, а матери теряли своих детей. Тем не менее, еще в середине прошлого века А.Ф. Попов назвал праздник фонарей «самым шумным, веселым и разгульным, какой только бывает у китайцев в целом году»[269].

Неудивительно, что на празднества Первой ночи предъявили свои права религиозные традиции Китая, в первую очередь буддизм, без сомнения немало повлиявший на их формирование. Полнолуние 1-го месяца было важной датой буддийского религиозного календаря, и буддисты пропагандировали горящие фонари как символ светоча истины Будды. Они даже сочинили легенду о том, как император династии Лян У-ди (VI в.) однажды решил в полнолуние 1-го месяца испытать истинность буддизма и даосизма, приказав бросить в огонь священные книги обеих религий. Даосские писания сгорели дотла, а буддийские остались невредимыми[270]. В народе же в течение нескольких последних столетий наибольшей популярностью пользовалось предание о том, что Чжу Юаньчжан, этот любимый герой новогодних легенд, в полнолуние 1-го месяца поднял восстание против монголов, правивших тогда Китаем[271]. Таким образом, праздник Первой ночи подогревал и национальные чувства китайцев в период владычества маньчжурской династии Цин.

Хотя праздник фонарей отмечался с особенным блеском в городах и породил немало романтических легенд чисто городского происхождения, он имел деревенские и очень древние корпи. В основе своей он был вдохновлен характерной для новогодних обрядов китайцев магией плодородия. Примечательно, что в народном сознании он издавна связывался с праздником Середины осени — праздником урожая. «Если в Середину осени облака скрывают луну, в полнолуние 1-го месяца снег побьет фонари», — гласила народная поговорка[272].

В преддверии праздника китайские крестьяне прибегали к различным магическим обрядам, призванным обеспечить хороший урожай. Многие из них в эти дни кидали на крышу дома зерно для птиц, чтобы те не склевали посевы[273]. В Хунани на охапку травы клали большой камень, чтобы «придавить ветер», т. е. уберечь всходы от сильных ветров[274].

В 13-й день — первый день праздника фонарей — во многих областях Китая поклонялись божеству, защищавшему поля от саранчи (его называли «генералом Лю Мэном» или просто Царем удачи — Цзисянваном)[275]. Крестьяне провинции Шэньси в 15-й день относили в местный храм семена различных злаков и молили богов защитить их от Демона бедности[276]. В 16-й день чествовали Царя буйволов и лошадей[277].

Одним из важнейших аграрных символов в Китае издревле был огонь, являвшийся, по преданию, девизом божественного родоначальника земледелия Шэньнуна (земледельческого бога южного происхождения). Знаменательно, что в первое полнолуние года огонь и свет, по китайским поверьям, обладали способностью изгонять нечисть и рождать новую жизнь. В ночь 15-го числа во многих районах крестьяне выходили на свои поля с зажженными факелами и громко молили об урожае. Крестьяне уезда Наньтун (провинция Цзянсу) в эту ночь зажигали расставленные вокруг их полей снопы соломы и плясали, выкрикивая песенку-заклинание:

В середине первой луны разведу жаркое пламя, У других овощи будут еще расти, А наши овощи уже будут в городе. У других соевые бобы — как игральная кость, У нас соевые бобы величиной с корзинку. У других хлопчатник больной да низкий, У нас хлопчатник могучий и достает до неба[278].

В уезде Тайсин (провинция Цзянсу) группы юношей в полнолуние 1-го месяца выходили гулять за деревню с зажженными факелами, которые называли «небесным огнем». Жители деревни, наблюдая издали движущиеся огоньки факелов, гадали по их цвету о погоде в будущем году, красный цвет предвещал засуху, белый — наводнение. Когда факелы сгорали, их складывали в очерченный на земле круг. Местные жители верили, что процессия с факелами оберегает их деревню от лис, слывших в Китае демоническими существами, и вместе с тем обеспечивает богатый урожай осенью[279].

По поверьям китайцев, пламя свечей и масляных светильников в праздник Первой ночи помогало избавиться от полевых вредителей и всяких гадов. Обычай в ночь первого полнолуния года освещать поля факелами был распространен по всему Китаю. В уезде Чишуй (провинция Гуйчжоу) дети выходили в поле со свечами в руках и произносили заклинание против саранчи: «Саранча, саранча, яшмовые дети саранчи, до единого рассыпьтесь, в реке утопитесь»[280]. В Чжэцзяне и Фуцзяни расставлять в доме лампадки 13-го или 14-го числа означало «освещать гадов». В провинции Чжэцзян ночью 14-го числа мальчики, держа в руках зажженные лампадки, склеенные из бумаги пяти цветов, уходили в уборную и пели песенку-заклинание о погибели насекомых и змей[281]. Гуандунцы при зажженных фонариках заклинали москитов следующими словами: «В ночь четырнадцатого дня я с вами, москиты-мошкара, мир поделю: вам быть по ту сторону капель дождя, а мне отойдет эта сторона. Вам еда — росистая трава, а мне — рис, как отборные жемчуга. А если хотите залетать сюда, то не раньше, чем придут холода!»[282].

В большинстве районов Китая, как мы уже говорили, празднование Первой ночи начиналось 13-го числа. Однако ночная иллюминация как символ всеобщего очищения и торжества жизни была фактически постоянным атрибутом всего новогоднего периода. Некоторые виды фонарей зажигали сразу после встречи Нового года, а за несколько дней до начала праздника в городах открывались красочные рынки фонарей, привлекавшие толпы покупателей и зевак. Увеселения и обряды, характерные для празднования Первой ночи, могли иметь место и в другое время. Так, в Тайчжоу (Чжэцзян) фонари вывешивали 5-го числа, тогда же устраивали ночное гулянье[283]. Гадания об урожае, зажигание лампадок в честь богов звезд, праздничные шествия с фонарями в этот день (так было, в частности, в провинции Ганьсу) делали праздник звездных божеств прямой параллелью празднествам первого полнолуния года. Недаром в народе существовало поверье, что, если в 8-й день льется дождь, дождь будет и на 15-й день[284].

Праздник фонарей, как всякий большой праздник, определял все виды отношений людей и потустороннего мира со всеми его обитателями — богами, душами предков и демонами. Известно, что полтора тысячелетия назад китайцы поклонялись в первое полнолуние года божественным патронам дома, зажигая в их честь масляные лампадки[285]. Если в XIX в. пекинцы зажигали 108 плошек с маслом для звездных богов, то двумя столетиями ранее жители Пекина ставили те же 108 плошек у семейных алтарей, у постели, углов дома, дверей, колодца на 13-й день[286]. Жители Сычуани прежде совершали поклонения духам-покровителям дома на 9-й день, после чего начинались ночные гулянья при горящих фонарях[287]. Фуцзяньцы чествовали в 9-й день Небесного владыку — Юйхуана и вешали у домашнего алтаря фонари с надписью «Небесный фонарь» и благопожелательной формулой; такие же фонари вывешивали у ворот[288]. В некоторых районах среднего и нижнего течения Янцзы в ночь на 15-е число местные жители совершали обряд встречи Цзаована[289].

Праздник фонарей служил поводом и для поклонений божественным покровителям местности, которых молили о ниспослании богатого урожая. Обычно подобные торжества устраивались на средства, собранные в складчину всеми семьями деревни или округи. Сбором денег, организацией церемоний и зрелищ ведали специальные коллегии из местных авторитетных людей, устанавливавшие размер взноса от каждой семьи. В провинции Фуцзянь, по свидетельству Дж. Дулиттла, начиная с 11-го числа каждую ночь в местных храмах зажигали несколько больших фонарей разных форм и расцветок; на каждом красовалась благопожелательная надпись. Эти фонари висели до конца 1-го месяца. В каждом храме устраивали молебны и пиршества, в которых участвовал избранный круг лиц. Зато всем были доступны театральные представления, разыгрывавшиеся при храмах или прямо на улицах. Впрочем, эти представления были частью ритуала и предназначались не только и не столько для людей, сколько для богов и духов[290].

В Фуцзяни и других провинциях Южного Китая кульминацией подобных празднеств было шествие со статуей самого божества, как бы объезжавшего на Новый год свои владения. Статую сопровождали музыканты, знаменосцы, актеры, мальчики в костюмах военачальников, служителей ада, демонов, люди, надевшие на себя, как на преступников, кангу (обычай поклоняться божествам в обличье преступника был распространенной, хотя и вызывавшей неудовольствие ученой элиты чертой народной религиозности в Китае). Нередко на специальном стуле несли местного колдуна, который сидел, стиснутый со всех сторон острыми лезвиями мечей, так что при малейшем движении он рисковал порезаться[291]. Среди участников процессии выделялись два мифических персонажа, два своего рода аллегорических образа «жизненного непостоянства». Одного звали Белое непостоянство (Байучан), а другого — Черное непостоянство (Хэйучан). В китайском фольклоре они считались слугами божественного патрона — Чэнхуана и выполняли роль своеобразных ангелов смерти. Существовало поверье, что тот, кто встретит их в новогоднюю ночь, непременно разбогатеет в новом году[292]. Белое непостоянство имел облик великана в белой одежде, с белым веером и белым зонтом, с белым лицом, растрепанными волосами, высунутым языком и высоким колпаком на голове. Черное непостоянство, напротив, был черным с головы до ног коротышкой, наделенным гротескными атрибутами. Шествуя по улице, эти комичные духи совершали шутливые нападения на зрителей. Их прикосновение считалось недобрым знаком, и его боялись. Однако все верили, что, если в новогодней процессии не будет «жизненных непостоянств», в наступившем году случится много смертей[293].