Календарные обычаи и обряды народов Восточной Азии. Новый год

Рис. 14. Белое непостоянство и Черное непостоянство. Старинный китайский рисунок[294].

В Гуандуне шествия в честь локального божества обычно устраивали на 13-й день. Разумеется, подобные празднества имели множество вариаций. В качестве примера можно упомянуть об «игрищах с фонарем», проводившихся в деревне Пиньцунь уезда Кайпин (Гуандун). В 20-х годах нашего столетия старики деревни разъясняли смысл праздника следующим образом: «Так как наша деревня по очертаниям напоминает льва, каждый раз на Новый год нужно бить в гонги и плясать, чтобы разбудить его и не дать ему заснуть». Накануне жители деревни изготовляли из бамбука и разноцветной бумаги большой шар (символ фонаря) и украшали его цветами. На ночь шар оставляли в деревенском храме, а на следующий день торжественно носили его по деревне. Несли шар сильнейшие мужчины, вышедшие победителями в специальных состязаниях. Праздничное гулянье продолжалось целый день, а под вечер шар уносили на гору. Там участники празднества разрывали его на части, и каждый уносил домой кусочек святыни, который служил оберегом от болезней домашнего скота и птицы[295].

Огоньки фонариков посвящались не только богам, но и душам умерших. По всему Китаю большой популярностью пользовалось представление о том, что лампадки и фонари, зажженные на первое полнолуние года, помогают бесприютным душам найти дорогу в преисподнюю, где будет решена их судьба. Чтобы помочь несчастным душам, горящие фонари ставили на перекрестках дорог, у храмов, переправ и в других подходящих для этого местах. В деревнях Северного Китая крестьяне наливали в большой котел купленное в складчину масло и поджигали опущенный в него большой фитиль. Затем этот гигантский светильник носили по деревне и брызгали горящим маслом на углы домов, а их жильцы бросали в котел огарки свечей. Считалось, что неприкаянные души усопших, с которыми ассоциировались эти огарки, обретают таким путем успокоение[296]. Фонари горели и для умерших предков, которых тоже провожали в праздник Первой ночи. Так, жители Цзянсу в полнолуние 1-го месяца прибирали семейные могилы и вешали на них фонарь. В провинции Шаньси ночью на 15-е число, по сообщению старинной хроники, «люди провожали предков и женщины громко рыдали»[297].

Тем не менее, в равной, если не в большей мере фонари были символами новой жизни, о чем свидетельствуют многие новогодние обряды. Например, в Гуанчжоу в тех домах, где семья за прошедший год пополнилась еще одним мальчиком, вешали специальный фонарь в форме цветка лотоса. Этот светильник называли «фонарем нового мужчины» и держали до 13-го числа; отдельный фонарь вешали и в том случае, если в доме появлялась молодая жена[298]. Те, кто хотел иметь сына, могли заказать фонарь в близлежащем храме. Этот фонарь получали уже после праздника и вешали у табличек предков[299]. В Нанкине замужние дочери в 8-й день месяца высылали родителям изящные фонарики[300].

Многозначность горящих фонарей как атрибутов праздника отчетливо запечатлена в распространенном на севере Китая поверье, что в ночь на 14-е число фонари горят на улице для демонов (душ умерших), в ночь на 15-е — для богов, а в ночь на 16-е число — для людей. Поэтому на 16-й день эти фонари вносили во двор[301]. Та же многозначность отразилась в поверьях, связанных с обычаем в праздник Первой ночи пускать по реке зажженные фонарики из промасленной бумаги красного или желтого цвета. Эти фонарики, имевшие форму цветка лотоса, могли считаться подношением Богу реки, данью неприкаянным душам или объясняться желанием украсить и «оживить» воды. В то же время те, кто желал себе потомства, вылавливали плывущие фонарики. Желтый фонарик предвещал рождение сына, красный — рождение дочери[302].

Вера в магическую силу огня отразилась и в популярном среди китайцев обычае прыгать через огонь в полнолуние 1-го месяца. Подробное описание этого обычая оставил Й.Й. до Гроот, наблюдавший его в Сямыне. Накануне полнолуния по улицам города ходила процессия с паланкином, в котором находилась статуэтка тигра. Участники шествия собирали повсюду деревяшки, старые корзины, обломки мебели и т. п. и складывали свою добычу у одного из даосских храмов. В ночь на 15-е число на этом месте собиралась толпа людей, пришедших босыми, с непокрытой головой, а нередко и обнаженными до пояса. Сваленную в КУЧУ рухлядь поджигали, и участники игрища начинали плясать под грохот гонгов и трещоток, оглашая местность громкими криками. Когда возбуждение толпы достигало предела, священник из храма, держа в руках статуэтку тигра, прыгал через костер. Все прочие, держа в руках фигурки божеств из храма, следовали его примеру. Некоторые смельчаки ступали прямо по огню. Когда костер прогорал, женщины насыпали еще теплую золу в горшки и уносили ее домой, где клали в очаг, веря, что она способствует приплоду домашнего скота и птицы[303].

Отметим, что фигурка тигра, с которой прыгал через огонь священник, была популярным атрибутом праздничной обрядности Первой ночи в Юго-Восточном Китае. В Фуцзяни статую тигра несли в процессиях на праздниках местных божеств[304]. Жители Чжэцзяна в 15-й день 1-го месяца устраивали медиумные сеансы, на которых внимали «духу Белого тигра»[305]. По мнению Й.Й. де Гроота, присутствие главного укротителя демонов на праздниках Первой ночи объяснялось тем, что с приходом весны солнце перемещалось в созвездие Белого тигра[306].

Праздник Первой ночи служил поводом, особенно на юге Китая, для совместных пиршеств всех членов клана. Обычно их устраивали богачи, приглашавшие на бесплатное угощение бедных сородичей, или те, у кого в прошедшем году родился наследник. Нередко по такому случаю у кланового храма предков ставили ветвистое дерево, символизировавшее процветание генеалогического древа клана. Вместе с тем праздник фонарей был временем встреч с друзьями, когда двери домов были открыты для всех, кто пожелал бы прийти в гости.

Особенностью праздничного застолья в эти дни было помимо обычных домашних увеселений разгадывание разного рода загадок. Энтузиасты подобных игр нередко расклеивали бумажки с текстом загадок на стенах комнат, так сказать с порога предлагая гостям проявить свою сообразительность и остроумие. Ученые люди вывешивали у ворот дома фонари с написанными на них загадками, которые содержали аллюзии на классические произведения китайской литературы.

О коммунальной значимости праздника фонарей можно судить по празднованию Первой ночи в местечке Дапу (провинция Гуандун). В этой местности поселения состояли из отдельных и даже обнесенных стенами кварталов, причем в каждом квартале обычно жили только однофамильцы или члены одного клана. Накануне полнолуния в каждом селении группы юношей, держа на бамбуковых шестах фонари в виде карпа, совершали праздничные шествия. Участники процессии вначале отдавали почести родовому храму каждого квартала, а потом под звуки гонгов и барабанов обходили все дома. Шествие закапчивалось совместным пиршеством жителей всех кварталов. На пиршество представители каждого квартала приносили столько фонариков, сколько там родилось детей за прошедший год. Эти фонарики называли «новыми рыбками»[307].

В праздник Первой ночи было принято есть приготовленные на пару шарообразные рисовые лепешки с начинкой из варенья или сахара. На Севере эти лепешки называли, как и сам праздник, юаньсяо, на Юге — просто «сладкими шариками» (туаньюань). Жители городов, как правило, покупали их в лавках сырыми. Прежде некоторые ученые китайцы считали лепешки юаньсяо символом первозданного хаоса — хуньдунь, тогда как в народе они слыли прообразом полной луны[308]. Известно, однако, что в старину в Северном Китае их подносили божествам звезд на 8-й день, и есть основания полагать, что первоначально они, по-видимому, символизировали звезды[309]. В некоторых местностях провинции Хэбэй вместо лепешек юаньсяо готовили пампушки. В шелководческих районах эти лепешки иногда изготовляли в форме кокона тутового шелкопряда[310].

Развлечения.

Хотя праздник Первой ночи был днем гостеприимства, его неповторимое очарование ощущалось в первую очередь на улице и в ночное время. Одни только фонари, висевшие повсюду, уже являли феерическое зрелище. Недаром вошел в пословицу зевака, который, «заглядевшись на фонари, забыл поесть юаньсяо». И напрасно призывала женщин к целомудрию назидательная поговорка: «Хороший юноша не служит в солдатах, хорошая девушка не ходит смотреть на фонари». Представительницы прекрасного пола, большую часть времени сидевшие взаперти, тоже не упускали случая прогуляться по залитым светом улицам праздничного города.

Вот уже по крайней мере, полторы тысячи лет новогодние фонари являются в Китае предметами эстетического любования, и многие из них способны поразить любого прихотливой фантазией и тонким художественным вкусом их создателей. Современники правления династии Тап сообщают об украшавших дома столичной знати фонарях удивительно искусной работы, сделанных в виде различных мифических персонажей, о стоявших перед императорским дворцом гигантских фонарях и колоссальном колесе из бамбука, на котором горело одновременно 50 тыс. фонариков.

Рис. 15. Новогодний лубок. Любование фонарями и игры детей[311].

В старом Китае фонари по своей социальной значимости разделялись на «казенные», украшавшие правительственные учреждения, и «частные» — собственность частных лиц, в том числе и разного рода корпораций. Так, старожилы Ханчжоу до сих пор помнят выставку 36 огромных фонарей, висевших некогда у главного храма города и символизировавших 36 городских гильдий[312].

Почти все распространенные в XIX в. типы фонарей были известны уже во времена правления династии Сун (960-1278). Однако не следует думать, что производство новогодних фонарей давно исчерпало свои эстетические возможности. Как настоящее искусство, оно всегда оставляло простор для индивидуальной самодеятельности и соединения традиционных образцов с новыми формами. Заметим, что это было искусство подлинно народное, отнюдь не ограничивавшееся узким кругом профессиональных мастеров, и что многие его шедевры делались руками простых деревенских женщин. Разнообразен был и материал, применявшийся при изготовлении фонарей: в дело жди дерево и стекло, бамбук и стебли гаоляна, бумага и шелк.

Здесь невозможно описать нее виды праздничных фонарей. Отметим важнейшие из них. Помимо фонарей в форме самых разных геометрических фигур существовали фонари, имевшие вид фантастических и реальных зверей — баранов с кивающими головами, верблюдов, обезьян, зайцев, львов, драконов и т. д.; фонари в форме крабов с шевелящимися клешнями, птиц, кораблей, рыб, ваз, аквариумов; фонари, изображавшие популярные божества; фонари-шары, которые можно было катить по земле. Всеобщее внимание привлекали фонари — бумажные цилиндры, которые вращались от тепла горевшей внутри свечи. На таких фонарях красовались изображения скачущей лошади, лодки с пассажирами, петуха, клюющего зерно, играющих детей, какой-нибудь соответствующей случаю сцепы из популярного романа, театральной пьесы или древнего сюжета «превращения рыбы в дракона»: плывущий по волнам карп внезапно оборачивался драконом, взмывающим в небеса (этот сюжет с древности служил своеобразной иллюстрацией представления о чиновничьей карьере как награде за прилежание в учебе). Были фонари, имитировавшие куски льда, освещенные изнутри. Некоторые ухитрялись поместить внутрь такого куска льда или ледяной фигуры молодые побеги пшеницы. В любом случае вывесить на всеобщее обозрение какой-нибудь примечательный фонарь было делом чести едва ли не каждой семьи. Во многих районах Китая, особенно на Юго-Востоке, люди ходили по улицам, держа в руках бамбуковые шесты с фонарями или даже целой гирляндой фонариков.

Рис. 16. В лавке торговца новогодними фонарями[313].

Одним из любимейших китайцами увеселений в праздник фонарей были фейерверки. Если в первые дни встречи Нового года вспышки шутих и ракет были скорее сопровождением разных церемоний, то теперь они, подобно фонарям, становились вполне самостоятельным зрелищем и, более того, искусством, имевшим миллионы поклонников и взыскательных ценителей.

Знатоки различали два «стиля» фейерверка: гражданский и военный. Первому был свойствен сдержанный, неброский, но изящный подбор цветов, второй отличался бурным ритмом взрывов, ярким каскадом красок, громким звуком. Имелись и признанные традиции искусства пиротехники. Так, по всему Китаю славились хитроумные заряды, изготовленные мастерами-пиротехниками из уезда Пинху в провинции Чжэцзян[314].

Устраивали фейерверки на специальных помостах, обычно посреди площади. Здесь каждый любитель пиротехники мог продемонстрировать свое умение: одна за другой взрывались коробки с порохом, из которых вылетали огненные букеты и стрелы, устремлялись в небо разноцветные ракеты, с оглушительным треском лопались горшки, выбрасывавшие на зрителей снопы искр. Большой популярностью пользовались ракеты с двойными зарядами: первый заряд взрывался на земле, второй — после того, как ракета взлетала в воздух. Бывали и такие гирлянды зарядов, из которых при каждом взрыве поочередно вываливались различные картины — пейзажи, беседки, гуляющие пары, иероглифы с «хорошим» смыслом и т. д.

В Пекине и других городах Северного Китая устанавливали глиняную скульптуру Огненного судьи — повелителя демонов и владыки ада. Из отверстий в скульптуре, внутри которой горел уголь, выбивались струи дыма и пламя, что придавало и без того грозному хозяину загробного мира еще более устрашающий вид. В уезде Цюанынань (провинция Хэнань) на праздник Первой ночи ставили такую же огнедышащую фигуру Цинь Гуя, сановника XII в., который вошел в историю как вдохновитель позорного мира южносунской династии с кочевниками-чжурчжэнями, захватившими тогда территорию Хэнани[315].

На Шаньдунском полуострове крестьяне многих деревень еще в начале нашего века устраивали у себя в деревне оригинальный аттракцион: соорудив из стеблей гаоляна небольшой павильон, они выстраивали вокруг него ограду с девятью изгибами, освещенную множеством фонариков. Известно, что в XVII в. этот аттракцион был очень популярен в окрестностях Пекина и что в некоторых павильонах, выстроенных тогда местными крестьянами, горело по нескольку тысяч фонариков. Такие лабиринты назывались «девятью излучинами Хуанхэ»[316]. Заметим, что «девять излучин Хуанхэ» с древности считались чем-то вроде земной манифестации космического лабиринта — образа, чрезвычайно популярного в китайской мифологии[317].

В ряде районов Китая, в частности на равнине Хуанхэ и на Юго-Востоке, сохранился старинный — засвидетельствованный уже в эпоху правления династии Суп — обычай строить на праздник фонарей помосты с фигурами зверей и богов, с беседками, пагодами, священными треножниками и прочими сооружениями, изготовленными из разноцветной бумаги и освещенными фонариками. В Чжэцзяне на таких помостах устраивался своеобразный парад богов, которых представляли дети в фантастических костюмах[318]. В некоторых городах Хэбэя на них разыгрывались целые представления. Декорациями служили макеты символизировавшей мир горы с ее небесными, земными и подземными обитателями или буддийского храма со статуями богов. Сюжеты представлений черпались из традиционных мифологем «чудесных метаморфоз», например, «превращения рыбы в дракона»[319].

Ни в одном городе и даже ни в одной деревне праздник Первой ночи не обходился без шумных процессий и представлений, устраивавшихся как профессиональными актерами, так и чаще всего любителями. В праздничных шествиях, проводившихся обычно с 13-го по 15-е число, царила стихия карнавала: наряду с людьми в масках зверей и духов в них участвовали юноши, переодетые девушками, и дети, изображавшие стариков. Группы самодеятельных актеров на ходулях, наряженных рыбаками, дровосеками, монахами, красавицами, удальцами и пр., показывали незамысловатые трюки и бытовые сценки (ходули были известны в Китае с глубокой древности и никогда не теряли популярности). Повсюду в деревнях группы самодеятельных певцов пели «песни сева», или, как именовали новогодние песий в большинстве районов Юга, «песни сбора чая». В этих песнях говорилось о труде крестьянина в течение года, и исполнение их должно было обеспечить удачу в наступившем году. Пение таких песен обычно носило характер особого ритуального состязании между двумя группами певцов.

Очень часто на улицах можно было видеть детей, которые ходили от дома к дому и разыгрывали короткие театрализованные представления, соединявшие пантомиму, пение и элементы акробатики. По всему Восточному Китаю пользовалась популярностью сценка, в которой играли мальчик и девочка в масках распутного «большеголового монаха» и некоей благочестивой девицы по имени Лю Цуй. Под руководством взрослого провожатого, аккомпанировавшего на барабане, дети разыгрывали шуточное представление — «драку большеголового монаха с Лю Цуй» [320]. На улицах деревень северной части Гуандуна дети исполняли «танец фениксов», в других районах Южного Китая были распространены танцы журавлей, рыб, лошадей, быков. Большой популярностью пользовались и игравшиеся специально на празднике фарсовые сценки, такие, как «слепцы гуляют среди фонарей» или «монах ведет слепого на праздник фонарей» [321].

Одним из традиционных зрелищ, приуроченных к празднествам Первой ночи, была так называемая «сухопутная лодка». Прежде в Южном Китае большую лодку на колесах, служившую нередко жертвенником, катили во главе процессии, изгонявшей демонов моровых болезней[322]. Изгнание нечисти с лодочки, которую пускали по воде, — распространенная форма экзорсистского обряда в Китае. В XIX в. крестьянские парни, приезжавшие на праздник в города, разыгрывали целое представление, навеянное карнавальной темой «сухопутной лодки». Несколько веток, покрытых свисавшим до земли куском красной материи, изображали некое подобие лодки. Один юноша, наряженный девушкой, стоял посередине конструкции, другой становился позади него и выступал в роли лодочника. Нижняя часть тела актеров была закрыта занавесом, так что создавалось впечатление, будто они плывут; для большего эффекта на носу «лодки» иногда помещали пару миниатюрных женских ножек, высовывавшихся из складок занавеса-юбки. «Девица» пела песню, а ее спутник отвечал ей репликами, полными грубоватого народного юмора. В Центральном Китае такую импровизированную «лодку» называли «лодкой сбора лотосов»[323].

Та же карнавальная стихия заявляла о себе в обычае назначать шутовского правителя праздника. В Северном Китае его когда-то называли «фальшивым чиновником» или «гнилым чиновником», впоследствии его стали именовать «чиновником фонарей». В дни праздника «чиновник фонарей» отправлялся «инспектировать» освещенный огнями город. Он носил вывернутый наизнанку кафтан, летнюю шайку и старомодные большие очки. Шутовского чиновника сопровождали комично одетые воины и дети, изображавшие ученых старцев; позади ехала верхом на лошади его супруга. Каждый вечер «чиновник фонарей» объезжал город и с тех домов, где не соблюдали обычай праздника, брал штраф лепешками юаньсяо[324].

Рис. 17. Шествие «фальшивого чиновника»[325].

Еще один традиционный карнавальный элемент празднеств Первой ночи — мотив ритуальной кражи. В средневековом Китае существовал обычай красть фонари во время праздника. Считалось, что это приносило благополучие и удачу в новом году[326]. На севере страны во многих домах ставили лампадки из пирожных, а дети «крали» и съедали их[327]. В Сычуани женщины, желавшие родить сына, «выкрадывали» чашку с лепешками юаньсяо и съедали их[328]. В Гуандуне женщины, совершая праздничную прогулку, тайком срывали с деревьев свежие листья и приносили их домой, что называлось «украсть зелень»[329].

В праздник фонарей одним из самых любимых китайцами представлений был «танец дракона». Истоки его теряются в глубине веков. Во всяком случае, еще в период правления династии Хань важным элементом новогодних празднеств были «шествия рыб и драконов»[330]. Группы любителей изготовляли из материи, бумаги и прутьев чешуйчатое тело чудовища и устрашающую морду с усами, рогами, горящими зелеными глазами и красным языком в зубастой пасти; изнутри макет был озарен свечами.

Дракона приводили в движение люди, державшие его на бамбуковых шестах. Впереди несли золотистый матерчатый шар, изображавший солнце, которое дракон — символ облаков — старался проглотить. Когда процессия с чудовищем шествовала по улице, ее участникам выносили из домов деньги, завернутые в красную бумагу, а дракон в ответ «кланялся» дарителям. Зачастую зрители бросали в дракона хлопушки и шутихи, а люди, скрывавшиеся за его чешуей, в свою очередь, изображали нападение чудовища на толпу. Эта отнюдь не безопасная игра продолжалась до тех пор, пока дракон не разваливался. В Юго-Западном Китае шествие с драконом так и называли: «сожжение дракона»[331].

Во многих районах существовал обычай после окончания празднеств «мыть дракона»: тело дракона приносили к реке и бросали в воду его бумажную оболочку, сохраняя его «кости» — деревянный каркас. И сожжение и «мытье» дракона были очистительными обрядами[332]. Поскольку дракон был символом плодородия, огонь, зажженный от огня горевших в нем свечей, вносили в дома, что должно было способствовать рождению мужского потомства. В Гуандуне женщины, желавшие родить сына, бросали в дракона зерна. Усы дракона сжигали, а пепел съедали как чудодейственное снадобье[333].

Еще одним популярным представлением в Новый год был «танец львов», принесенный в Китай выходцами из Средней Азии и Персии в эпоху раннего средневековья. Фигуру льва тоже делали из прутьев и ткани, гриву — из конопли; несли ее обычно два человека. В Северном Китае зрители зачастую показывали схватку двух львов или игры львов с большим шаром. Нередко впереди льва шел человек, одетый буддийским святым — архатом. Как и в случае с драконом, «танец львов» обыкновенно заканчивался их сожжением. В некоторых районах, например, в провинции Гуанси, обряд сожжения целиком заслонял хореографический аспект зрелища. Льва там изготовляли из плотной ткани, и люди, несшие его, должны были как можно дольше противостоять натиску зрителей, бомбардировавших зверя хлопушками и петардами[334]. Примечательно, что в отличие от «драконов» «львы» могли входить в дома.

В некоторых областях Южного Китая были распространены «игрища с быками». Так, в деревнях Гуанси на праздник Первой ночи устраивали многолюдную процессию, в которой вместе с самодеятельными музыкантами шествовали люди, одетые пастухами, крестьянами, охотниками, рыбаками. В центре процессии несколько человек несли большую фигуру зеленого быка, за которой шел человек с плугом[335]. На севере Гуандуна еще полвека назад бык был персонажем особого представления, в котором участвовали трое юношей: один, носивший рваную рубаху и большие очки, выступал в амплуа шута, второй был наряжен девицей и держал в руках корзину с цветами, третий носил маску быка. «Шут» ходил на руках, перебрасывался скабрезными шутками с «девицей» и время от времени хлестал «быка»; непременным атрибутом представления был плуг[336].

Элемент ритуального противоборства, заметный в обычае «сожжения» макетов драконов и львов, мог принимать и более очевидные формы. В Цзянси были распространены состязания двух команд мастеров кулачного боя, носивших маски кота, собаки, петуха, быка, обезьяны. О связи этого представления с «танцем львов» напоминало лишь то обстоятельство, что все его участники назывались «львами»[337]. Публичные состязания знатоков «военного искусства» устраивались в праздник фонарей по всему Китаю. По свидетельству Й.Й. де Гроота, в окрестностях Сямыня местные жители, разбившись на две команды, бросали друг в друга камни, причем власти были бессильны искоренить этот обычай. Когда уездный начальник попытался однажды прекратить побоище, ему пришлось спасаться бегством от гнева обеих враждующих сторон[338].

Необычные представления в дни праздника фонарей, разумеется, привлекали толпы гулявших зрителей. Однако прогулка в первое полнолуние года сама по себе была исполнена особого смысла. Существовало поверье, что она избавляет от всех болезней в наступившем году. Многие, в частности, верили, что в 15-й день 1-го месяца преисподняя разверзается и люди, прогуливаясь, могут сбросить в нее свои недуги[339]. Во всяком случае, указанное поверье предоставляло китайским женщинам едва ли не единственную в году возможность самостоятельно прогуляться по улицам города, да еще в праздничную нору. Для гулянья полагалось надевать платье белого цвета, соответствовавшего серебристому свету луны. В деревнях Северного Китая женщины отправлялись за околицу, возжигая по пути благовония и кланяясь у колодцев и на перекрестках. Выйдя за деревню, они жгли сосновые и кипарисовые ветки, чтобы «сжечь сто болезней»[340].

Идея «сбрасывания» недугов запечатлена в распространенном на севере Китая обычае выходить во время прогулки к реке и идти по прибрежному песку, оставляя на нем следы[341]. На Юге женщины, гуляя, громко топали специально надетыми для этого случая туфельками на деревянной или кожаной подошве, как бы «стряхивая» с себя недуги. В Цзэчжоу (провинция Шаньси) расстилали траву, протаптывали в ней тропинки и ходили по ним с фонарями в руках[342]. Во многих местностях от гулявших требовалось подняться на какое-нибудь возвышенное место — холм, городскую стену — или чаще всего перейти через мост. В районе нижнего течения Янцзы с ее густой сетью протоков и каналов обычай предписывал перейти через три разных моста[343]. В некоторых местностях Северного Китая гулявшие, за неимением в округе мостов, проходили по доскам, положенным на землю. В провинции Цзянсу многие женщины бросали с мостов кувшины, в которых якобы содержались их болезни. Жительницы Гуандуна «избавлялись» от недугов, бросая в воду камни[344].

Среди различных гаданий, устраивавшихся в праздник Первой ночи, особое место занимали спиритические сеансы, на которых женщины вызывали богиню по имени Цзыгу (букв. «Пурпурная девушка»). Первые упоминания о Цзыгу и ее роли оракула относятся к V–VI вв. Согласно популярным легендам, Цзыгу была красивой и мудрой наложницей некоего чиновника, которая в полнолуние 1-го месяца погибла в уборной от руки ревнивой законной жены, а на том свете стала покровительницей людей[345]. Правда, в Цзяньчуане (провинция Юньнань) полагали, что Цзыгу была хотя и красивой, но глупой наложницей одного старика. Она часто зло шутила над своим господином и однажды, терзаясь угрызениями совести, бросилась в выгребную яму и погибла[346]. Как бы там ни было, поклоняться ей следовало в нечистом месте — в уборной или свином хлеву. Обычно она считалась Богиней уборной. В Цзянсу Цзыгу была известна одновременно и как Богиня дверей дома[347].

В разных областях Китая Цзыгу носила разные прозвища. Некоторые из них, вероятно, были образованы по фонетическому созвучию с выражением «девушка уборной», как, например, распространенное в Хэнани прозвище «седьмая девушка». Однако чаще прозвища давались в зависимости от того, из каких предметов или материалов мастерили фигурки богини, в которую вселялся ее дух. Головой богини обычно служили кухонный ковш, маленькая корзина, сито, мусорный совок или половинка разрезанной вдоль тыквы горлянки (так было в провинции Хунань); на них наклеивали бумажку с нарисованным на ней лицом Цзыгу; иногда в рот богини вставляли палочки для еды, которыми она писала предсказания. Тело Цзыгу изготовляли из ивовых или персиковых веточек, а на юге страны — чаще из травы или тростника (по древнему китайскому поверью, в 1-й месяц года все травы обладают божественными свойствами)[348].

Призывали богиню-оракула примерно следующим образом. Две девочки в сопровождении других женщин несли фигурку богини в уборную, где зажигали благовония и произносили нехитрые заклинания, приглашая духа. Например, в Чжэцзяне в таких случаях говорили: «Чай остыл, лепешки зачерствели, почтенный дух, просим выйти скорее!»[349]. В Маньчжурии, где фигурку Цзыгу изготовляли из сита или шумовки, ее молили так: «Ослиный помет благоухает, лошадиный помет воняет, ситная девушка, с почтением просим выйти»[350]. Если кукла в руках девочек начинала качаться, считалось, что дух вошел в нее. Затем женщины испрашивали у богини предсказания, интересуясь в первую очередь видами на урожай. Если фигурка раскачивалась вперед и назад, ответ считался благоприятным, если же влево и вправо — неблагоприятным[351].

Праздник фонарей в различных областях Китая заканчивался в разные сроки. В провинции Гуандун фонари убирали вечером в 16-й день, в Северном Китае — в 17-й, а в некоторых местностях — на 18-й день; одновременно со стен снимали портреты предков и всю «висящую радость», как именовали в просторечии новогодние лубки и «счастливые» символы.

Завершение праздника Первой ночи нередко отмечалось особыми обрядами. Например, в Цзянсу в 18-й день было принято есть лапшу, в Хэнани фонари относили в местный храм Бога дождя и водной стихии — Лунвана[352]. В деревнях уезда Тайшань (провинция Гуандун) устраивали процессии, символизировавшие изгнание нечисти. В этих шествиях участвовали четыре группы юношей с оружием, гонгами, зажженными свечами, статуей Будды, а также изображавшие львов[353]. Надо сказать, что в народном сознании одни и те же дни 1-й и 2-й декад начального месяца как бы дублировали друг друга. Так, 7-й и 17-й дни считались днями человека, в 6-й и 16-й дни совершали поклонения божествам домашнего скота, в 8-й и 18-й — богам звезд, в 9-й и 19-й — обитателям Неба. В частности, 19-го числа 1-й луны отмечался крупный даосский праздник — День собрания всех небожителей, прибывавших на аудиенцию к Юйхуану. В Пекине накануне устраивали ночное гулянье у даосского храма Байюньгуань, причем бытовало поверье, что небожители спускались к гулявшим и ходили в толпе в человеческом облике[354]. В домах всем «ста богам» Небес приносили жертвы перед бумажным киотом с их изображениями, сжигали в их честь жертвенные деньги, бумажные лесенки (чтобы духи могли подняться на Небо) и пачки специальных «бумажных лошадей» с картинками популярных божеств[355]. Ночные гулянья при горящих фонарях могли происходить и в последующие дни. Например, жители Шэньси в 17-й день снимали фонари и выбрасывали недогоревшие свечи, что называлось «спровадить ядовитых гадов»; тем не менее, ночью 23-го числа вновь происходило ночное карнавальное гулянье при свете фонарей[356].

В новогодний период совершали обряды, призванные обезопасить кладовые дома от мышей в наступившем году. Чтобы защититься от прожорливых грызунов, доставлявших особенно много неприятностей крестьянам, на Новый год китайцы вывешивали в доме специальные магические картинки, например, изображение кота с мышью в пасти. Вместе с тем мышь представала в народном сознании столь могущественным существом, что ее старались задобрить, и она была одним из популярных божеств богатства.

Немаловажная роль мыши в доме выражалась в поверьях о свадьбе мышей. В большинстве районов Северного Китая последнюю отмечали в конце праздника фонарей, иногда несколькими днями ранее или даже в 7-8-й день 1-й декады. Обычно в день мышиной свадьбы рано гасили огни и ложились спать, чтобы не мешать мышам и не возбуждать их гнев. У мышиной норки раскладывали угощение для ее обитателей; например, в районе нижнего течения Янцзы рассыпали зерно, в провинции Хунань, где свадьбу мыши отмечали в 16-й день, клали фрукты и земляные орешки[357]. В провинции Хунань дети ударяли по крышке котла и другим металлическим предметам, создавая своего рода звуковое оформление свадьбы. Так же поступали дети в уезде Линьчэн (провинция Хэбэй), где мышиную свадьбу справляли на 12-й день[358]. Впрочем, оказываемые мышам почести не мешали людям желать им погибели. Нередко норку заделывали и читали заклинания против мышей, желая, например, чтобы «из десятка мышей девять ослепли, а десятая попала в лапы коту»[359]. В Маньчжурии мышь чествовали дважды: 5-го числа 1-го месяца отмечали день ее рождения, а 27-го — день ее свадьбы. В отличие от обычая Внутреннего Китая местные жители в обоих случаях зажигали на ночь фонари, жгли сосновые ветви и ставили у мышиной норки выпеченную из муки плошку с горящим маслом[360].

В Южном Китае сохранился обычай в 20-й день 1-го месяца (в Гуандуне и некоторых других районах — на 19-й день) класть на крышу дома лепешку, обвязанную красными нитями, что называлось «залатать небесную прореху». В средневековье этот обряд совершали на 23-й день[361]. Обычай «латать небесную прореху» связывали с легендой о том, как прародительница человеческого рода Нюйва однажды починила с помощью разноцветных камней обвалившийся кусок небосвода. Очевидно, обряд «починки небосвода» был призван обеспечить благополучие и спокойствие в новом году. Одновременно гуандунцы вешали у ворот дома чеснок, который, как верили в Китае, обладал свойством отпугивать злых духов; во многих домах ели мясо, приправленное луком и чесноком[362]. К числу новогодних обрядов можно отнести и совершавшееся в 25-й день 1-го месяца поклонение божествам-покровителям амбаров[363]. Наряду с обычным чествованием богов, которым занимались мужчины, женщины устраивали спиритические сеансы, где в роли оракула выступала «ситная девушка амбара»; последнюю вызывали таким же способом, как и богиню Цзыгу[364].

Рис. 18. Китайский воздушный змей. Бумага. XIX — начала XX в.[365]

Разумеется, Новый год в Китае был временем не только религиозных церемоний, семейных торжеств или обрядовых игр, но и всевозможных массовых увеселений. В сущности, это был единственный в году период всеобщего безделья и праздности. В каждом городе существовали места-праздничные базары, площади перед храмами или просто торговые ряды, — где в дни новогодних празднеств устраивались массовые гулянья. В старом Пекине, например, было три таких места: упоминавшийся выше даосский храм Байюньгуань, храм Дачжунсы, в котором стоял огромный колокол, одна из достопримечательностей города, и улица Люличан — торговый и увеселительный центр столицы. Каждый вечер на этой улице толпились нарядно одетые люди всех возрастов и званий. Чиновников и богачей привлекали сосредоточенные там антикварные и ювелирные лавки, дорогие рестораны, к услугам рядовых горожан были многочисленные закусочные и лавки, в которых торговали предметами домашнего обихода, дешевыми книгами, игрушками, лекарствами и т. д.; здесь же выступали уличные певцы и сказители, предсказывали будущее прорицатели, давали представления театральные труппы, акробаты, силачи, владельцы дрессированных зверей. Наибольшей популярностью пользовались представления с ручными мышами, изображавшими водоносов, и обезьянкой, наряженной чиновником[366].

Постоянным фоном новогодних празднеств, особенно во время празднования Первой ночи, был грохот гонгов, барабанов и трещоток. В этом музыкальном сопровождении праздника выделялись оглушительные удары больших барабанов — «барабанов великого спокойствия» (тайпингу), по всей видимости, потомков тех самых «барабанов ла», которые древние китайцы наделяли магическими свойствами. Любители этого инструмента собирались группами по 10 или 12 человек. Среди них был, так сказать, солист, задававший для остальных ритм. Были и певцы, исполнявшие под аккомпанемент этого необычного ансамбля разные народные песенки, чаще всего какие-нибудь шуточные куплеты, напоминавшие наши частушки, вроде:

На высокой-высокой горе стоит конопля. Взобрались на нее два паука. Один паук захотел выпить вина, Другой паук захотел выпить чаю и т. д.[367].

Что касается китайских детей, то их традиционными новогодними развлечениями были игры в волан и запуски воздушных змеев, чем охотно занимались и взрослые. Воздушные змеи, или, как их называли в Китае, «бумажные коршуны», были известны в этой стране с древности и настолько прочно вошли в быт древних китайцев, что их могли использовать для пересылки писем из осажденного города. Делали змеев с большой фантазией, придавая им облик всевозможных реальных и мифических существ, ярко и причудливо раскрашенных. Наибольшей популярностью пользовались змеи в виде птиц и насекомых, «гражданского» или «военного» чиновника, разного рода божеств и даже «счастливых» иероглифов. В XIX в. вошли в моду стилизованные фигуры иностранцев, в нашем столетии — самолеты и другие атрибуты современной цивилизации.

Обычай пускать воздушных змеев, несомненно, имел черты магического обряда, о чем свидетельствует его дожившее до нашего времени название: «отбрасывать беду». Воздушный змей, таким образом, символизировал вредоносные силы, от которых следовало очиститься в Новый год. Недаром, пуская змея, старались, чтобы тот взлетел как можно выше, а если змей падал на дом, это считалось, особенно в Южном Китае, плохой приметой. Прежде в Северо-Западном Китае жители деревень сообща делали большого змея, относили его на гору, пускали по ветру и затем перерезали веревку, чтобы он улетел подальше[368].

На Севере существовал обычай во время новогодних праздников выпускать на волю голубей, которых держали дома в клетках. Этот обычай напоминает обряд «освобождения живности» (фан шэн), когда купленных заранее рыб или черепах выпускали в воду. Так поступали и в новогодний период, в частности в день поклонения божествам звезд. Обряд «освобождения живности» пропагандировали и буддисты и даосы, однако обычай освобождать голубей связывали в народе с именем Лю Бана, основателя династии Хань (конец III в. до н. э.). Согласно древнему преданию, голуби однажды спасли Лю Бану жизнь, и тот, став императором, в благодарность за оказанную ему услугу в 1-м месяце года выпускал голубей на волю[369].

Наконец, в дни празднования Нового года излюбленным развлечением китайцев всех званий и возрастов, как уже говорилось, были различные азартные игры — мацзян, карты, некое подобие домино или обыкновенные кости.

В обычное время находившиеся под запретом, азартные игры получали в Новый год официальную санкцию (т. е. открывались специальные игорные дома) и допускались даже в чопорных конфуцианских семьях.

Пора увеселений завершалась вместе с окончанием праздника фонарей. В одну ночь жители китайских городов и деревень возвращались к будничной жизни, полной тягот и забот. И все же воспоминания о прошедшем празднике и ожидание будущего скрашивали повседневное существование.

Корейцы

Праздник Нового года — один из самых значительных праздников в календарной обрядности корейского народа. На рубеже XIX–XX вв. он представлял собой сложный комплекс обычаев и обрядов, игр и развлечений, религиозных, философских, эстетических и этических воззрений корейского народа, воззрений, которые формировались на протяжении многих столетий. Праздник Нового года был тем временным промежутком, когда уже были завершены сельскохозяйственные работы года уходящего и начиналась подготовка к работам нового цикла. Время новогодних праздников воспринималось как особое, сакральное время, когда происходил разрыв между прошлым и будущим, разрыв, который сопровождался борьбой между добром и злом в их вселенском, космическом значении. В то же время новогодний праздник можно сравнить с чистым звуком камертона, который должен был дать настрой всем последующим событиям года. В период Нового года все как бы рождалось, возникало впервые, поэтому всему придавалось особое значение и каждое явление было исполнено глубокого смысла. Не случайно, наверное, праздник Нового года у корейцев был точкой отсчета возраста каждого человека. Утверждая «всё» как бы «впервые», новогодний праздник символизировал собой извечный характер жизни, великий смысл «повторяемости», мировой ритм и лад Вселенной, природы, человеческой жизни и труда.

Уже с раннего средневековья в новогодней праздничной обрядности корейцев сложилось по крайней мере, два уровня: народный и официальный, которые на протяжении веков оказывали друг на друга значительное влияние. Обычаи и обряды праздника отражали также его семейный (или родовой) характер, а также интересы общины. На формирование многофункциональной новогодней обрядности корейцев оказали влияние социально-экономическая, политическая, культурная жизнь страны и народа, идеологии буддизма, конфуцианства, даосизма и древних верований, сохранивших свою силу до XX в. В новое и особенно новейшее время традиционный Новый год корейцев стал восприниматься как одна из ярких форм проявления национальной культуры и как выражение этнического самосознания народа.

Из истории изучения.

Самые ранние свидетельства о календарных обычаях и обрядах древнекорейских народов содержатся в китайских династийных хрониках. Интересно, что наиболее подробно характеризуются традиции, связанные с Новым годом, который отмечался у некоторых народов в 10-м, а у других — в 12-м лунном месяце. Китайские авторы, писавшие о корейских государствах Когурё, Пэкче и Силла, как правило, сообщали и о характере календаря, и об основных календарных праздниках. Ценные материалы по календарной обрядности корейцев содержат также выдающиеся произведения корейской историографии, такие, как «Исторические записи трех государств» («Самгук саги») Ким Бусика (XII в.), «Забытые деяния трех государств» («Самгук юса») буддийского монаха Ирена (XIII в.), «История Корё» («Кореей») (XV в.), «Летописи династии Ли» («Лиджо силлок»). Надо отмстить, однако, что главное внимание в этих произведениях уделялось обрядности, бытовавшей на государственном уровне. Свидетельства о формах народных празднеств нередко помещались в географических разделах наряду с описанием достопримечательностей того или иного края. Поэтому свидетельствами богат памятник XV в. «Описание земли Корейской и ее достопримечательностей» («Тонгук ёджи сыннам»), посвященный описанию культурных и этнографических достопримечательностей различных районов Кореи.

Особенно ценным источником является сочинение ученого XIX в. Хон Сокмо «Календарные праздники Кореи» («Тонгук сэсиги»), в котором содержатся интересные материалы о народных и государственных праздниках.

Помимо письменных источников при написании работы были привлечены музейные коллекции. Среди них особо надо отметить корейские; коллекции Музея антропологии и этнографии имени Петра Великого (МАЭ) в Ленинграде. Значительная их часть была собрана в Корее в конце XIX — первых десятилетиях XX в. Для данной темы интересны собрания праздничной одежды (в том числе детской новогодней), музыкальных инструментов, разнообразной утвари. Важные материалы содержатся в каталогах-альбомах Корейского этнографического музея и Центрального исторического музея Кореи (Пхеньян).

Для воссоздания атмосферы новогоднего праздника, веселых игр и развлечений многое дает изобразительный материал, начиная с самых ранних этапов развития монументальной живописи корейцев (IV–VII вв.) и кончая народными новогодними картинками (сэхва) XIX–XX вв. При написании работы широко привлекались картины корейского художника из народа, известного нам под псевдонимом Кисан. Согласно некоторым данным, Кисан происходил из маленькой деревушки близ г. Пусан[370]. Коллекции его картин, написанных цветной тушью на шелке или на специальной бумаге и отображающих быт и правы различных сословий корейского общества, в конце XIX — начале XX в. попали в Германию, США и Россию[371].

Несмотря на то что в изучении произведений, связанных с именем Кисана, есть немало спорных вопросов, сами картины, несомненно, являются ценным этнографическим источником.

В нашей стране коллекция рисунков Кисана (более 40 работ) хранится в Государственном музее искусства народов Востока (Москва).

В КНДР изучению традиционной календарной обрядности уделяется значительное место, об этом свидетельствуют многочисленные статьи, опубликованные в журналах «Мунхва юсан» и «Кого минсок». Оригинальный материал по традиционным играм и развлечениям корейского народа, связанным с календарными праздниками вообще и с праздником Нового года в частности, содержится в сборнике «Корейские народные игры» («Чосон-ый минсок нори»), опубликованном в Пхеньяне в 1964 г. Корейская календарная обрядность, в том числе и новогодняя, освещена в издании Пхеньянского университета «Корейская этнография. Исторический очерк» («Чосон минсокхак. Ёкса пхён»), вышедшем в свет в 1980 г. К изучению новогодних обычаев и обрядов корейцев обращались этнографы и историки То Юхо, Пак Сихён, Хван Чхольсан, Ким Ильчхуль, Ким Синсук, Чхве Вонхи и многие другие. Большую работу ведут музеи КНДР.

Ценный этнографический материал обобщен в изданиях, подготовленных этнографами Южной Кореи. С конца 60-х годов они начали комплексное этнографическое изучение всех провинций страны. Издания включают экономическую и географическую характеристику провинций, но в центре внимания, конечно, все традиционные аспекты этнографии: занятия, семья, семейная обрядность, религия, праздники, игры и развлечения, народные песни и предания. Интересный материал систематизирован в монографии Чин Сонги, специально посвященной календарным обычаям и обрядам о-ва Чечжудо[372]. Календарная и семейная обрядность освещена в работах Ха Тэхуна[373], а также в отдельных статьях, опубликованных на страницах журнала «Korea Journal».

Сведения о праздниках корейского народа имеются также в русской дореволюционной востоковедческой литературе.

В советском корееведении значительным событием в изучении новогодней обрядности корейцев стали работы Ю.В. Ионовой «Обряды, обычаи и их социальные функции в Корее. Середина XIX — начало XX в.» (1982) и М.И. Никитиной «Древняя корейская поэзия в связи с ритуалом и мифом» (1982).

Календарь.

На рубеже XIX–XX вв. корейцы отмечали Новый год в основном по лунно-солнечному календарю, тесно связанному с традиционной корейской культурой.

Хозяйственная деятельность древних насельников Корейского полуострова, прежде всею занятие земледелием, определила необходимость наблюдений за небесными светилами, за изменениями в природе, связанными с различными сезонами. Древнекорейские эпиграфические памятники, а также сообщения китайских династийных хроник и средневековых корейских летописей свидетельствуют о том, что к первым векам пашей эры необходимые для сельскохозяйственной деятельности наблюдения за небесными светилами имели у древних корейцев давние, многовековые традиции. Так, в «Самгук саги», в «Летописях Силла» («Силла понги») солнечные затмения начинают упоминаться со времени правления полулегендарного Хёккосе-косогана (57 г. до н. э. — 3 г. н. э.); первое упоминание датируется 54 г. до н. э.[374]. В «Летописях Пэкче» («Пэкче понги») первое сообщение о солнечном затмении датируется 6-м годом правления Основателя — Онджо-вана (18 г. до н. э. — 7 г. н. э.), т. е. 13-м годом до н. э.[375]. В «Летописях Когурё» («Когурб понги») солнечные затмения фиксируются со времени правления Тхэджо-вана (53-145); первое упоминание относится к 114 г.[376]. Сведения о солнечных затмениях, содержащиеся в «Летописях Когурё», подтверждаются аналогичными записями в китайской династийной хронике «История династии Поздняя Хань» («Хоу ханыпу») (раздел «Записи о пяти стихиях природы»[377].

Развитие астрономических знаний в Корее в период Трех государств (57 г. до н. э. — 668 г. н. э.) было связано, прежде всего, с развитием земледелия, с попытками оказать воздействие на сельскохозяйственное производство. В тот период широкое распространение имела древнекитайская астрология, согласно которой небесные явления оказывали непосредственное влияние на ход событий на земле. Отрасль знаний, связанная с астрономическими наблюдениями, получила в древней Корее название «небесная грамота» (чхонмун). В государствах Когурё, Пэкче и Силла существовали учреждения, в ведении которых было наблюдение за небесными светилами и составление календарей. В Когурё такое учреждение называлось Ильча, в Пэкче — Илькванбу. Ученые-астрономы (чхонмун пакса — досл. «профессора небесной грамоты») вели большую работу по составлению календарей и астрономических карт, которые являлись символами королевской власти, прерогативой правителей. Первые астрономические карты появились в Когурё. Одна из таких карт была вырезана на каменной плите. Как считают ученые КНДР, с этой каменной плиты еще в период Когурё были сняты карты-эстампы; сама стела со звездной картой была утрачена во время войны в VII в., а эстамп с нее был найден лишь в конце XIV в., в первые годы правления династии Ли. В 1395 г. с него была снята копия, в которую были внесены некоторые поправки.

На этой астрономической карте показана небесная сфера с Северным полюсом в центре, точно отмечены 282 созвездия с 1467 звездами. На ней показаны также точки весеннего и осеннего равноденствия, выделены 24 сельскохозяйственных сезона[378]. Изображения небесных светил, которым придавалось магическое значение, широко представлены на фресках гробниц эпохи государства Когурё, датируемых IV–VII вв. Солнце, Луна и созвездия (например, Большая Медведица) помещались древними художниками на потолочных сводах гробниц, символизировавших небесную сферу. В государстве Силла в VIII в. была сооружена обсерватория — Башня для наблюдений за звездами (Чхомсондэ), сохранившаяся до наших дней в г. Кёнджу.

С первых веков нашей эры древним корейцам был известен лунно-солнечный календарь. Год состоял из 12 месяцев, каждый из которых имел свой порядковый номер. Поскольку календарь был теснейшим образом связан с земледелием, уже в древности особо выделялись месяцы завершения посевных работ (5-й месяц) и сбора урожая (10-й месяц). Как свидетельствуют древнекитайские историки, именно в эти месяцы у корейских народов происходили массовые торжества, жертвоприношения Небу, добрым и злым духам, предкам.

Начиная с периода Трех государств, а возможно, и ранее жители Корейского полуострова выделяли четыре сезона: весну, лето, осень, зиму. Так, из сообщений китайской летописи «История Северных династий» («Бэйши») следует, что в государстве Пэкче год делился на четыре сезона, причем в «среднюю луну», т. е. в средний из каждых трех месяцев того или иного сезона, устраивались жертвоприношения. Каждый день лунного месяца имел свой порядковый номер.

На протяжении всей истории в Корее особо выделялись 1, 5, 20, 21-й и последний дни месяца, они имели и имеют до сих пор свои наименования[379].

По мнению корейских ученых, уже в период Трех государств существовал сезонный сельскохозяйственный календарь, согласно которому год делился не только на четыре времени года, но и на 24 сезона. В основе выделения этих сезонов лежало наблюдение за положением Солнца на эклиптике. Полагают, что сезонный календарь был изобретен в Китае в период правления династии Цинь (246–201 гг. до н. э.)[380]. Необходимо иметь в виду, что деление года на сезоны не совпадало с делением года на лунные месяцы. Сезонный календарь, тесно связанный с сельскохозяйственной деятельностью корейских крестьян, оказал огромное влияние и на систему и характер календарной обрядности.

Вот наименования этих 24 сезонов (исибса чолги), которые до наших дней сохранили свое значение в жизни корейского народа: