Белое солнце России. Белая армия и Православие

Каппель[34]

И, взирая на кончину их жизни, подражайте вере их.

(Евр. 13, 7)

На фото – простой деревянный гроб в небольшом помещении. На одной стене нетрудно разглядеть икону с образом, кажется, преподобного Серафима Саровского. Застывший солдат с обнаженной шашкой в руке и скорбным лицом. В гробу – тело генерала Владимира Оскаровича Каппеля. А в правом углу фотографии отчетливо видна надпись: «21.02.20. Чита». Отступающие белые войска не могли предать останки этого человека на русской земле, поскольку знали – большевики извлекут их оттуда и обязательно станут глумиться над телом покойного. А иначе и быть не могло, ибо хозяин Ваала больше всего ненавидел таких, как Каппель.

По словам корреспондента Ирины Чудновой[35], которая присутствовала при вскрытии могилы и экспертизе останков Владимира Оскаровича Каппеля, харбинские старожилы не помнят столь теплой зимы, лет тридцать, говорят, такого не было, чтобы в декабре столбик термометра не опускался ниже отметки плюс пять градусов. Однако рабочим это только на руку – земля совсем не промерзла. Но раскопки, пишет корреспондент, длились целых двенадцать часов – мешал культурный слой, глубоко засевший в почве. Наконец штык лопаты скользнул по чему-то твердому… Российский эксперт и китайский рабочий аккуратно обвязали крышку гроба, покрытую серебряной инкрустацией: с одной стороны – двуглавым орлом, с другой – венком из листьев, и стали осторожно поднимать наверх. Присутствующие буквально застыли в ожидании, никто не скрывал волнения. И вот крышка поднята… Сверху видны пальмовые листья – они есть и на описанной выше читинской фотографии, – образок Божией Матери и ленточка Георгиевского кавалера, едва различимы военный мундир и генеральские погоны. Сомнений нет: в гробу покоится прах легендарного белогвардейского генерала Владимира Оскаровича Каппеля, геройски погибшего зимой 1920 года во время Сибирского Ледяного похода.

Погребенные первоначально в Чите, при исходе белых войск за пределы России останки Каппеля были вывезены и перезахоронены в Харбине, у северной стены Свято-Иверской церкви, где и были обнаружены 14 декабря 2006 года.

Присутствовавший при этом историческом событии протоиерей Димитрий Смирнов отслужил по усопшему генералу панихиду. 17 декабря 2006 года прах Владимира Оскаровича Каппеля был отправлен из Китая в Москву, где 13 января 2007 года предан земле на кладбище Донского монастыря рядом с могилами вождя Белого движения генерала Антона Ивановича Деникина и русского философа, белогвардейского идеолога Ивана Александровича Ильина.

Перезахоронение останков В.О. Каппеля

Верховный правитель Белой России адмирал Колчак не имел в своем распоряжении достаточного количества подготовленных, опытных и, главное, способных офицеров и генералов. Об этом со всей откровенностью писал в своих дневниках барон А.П. Будберг, сам являвшийся талантливым генералом в армии Колчака. Исключением стал Кашель, в течение трех лет прошедший путь от никому не известного подполковника до знаменитого генерал-лейтенанта. Но почему именно его прах солдаты везли до самого Харбина? Почему о Каппеле и по сей день помнят и посчитали необходимым перезахоронить его останки рядом с прахом Деникина? Да потому, что он был настоящим человеком и подлинным воином Христовым.

16 апреля 1881 (по другим данным – 1883) года в семье выходца из Швеции Оскара Павловича Каппеля, жившего в городе Белеве Тульской губернии, родился сын, нареченный Владимиром. Предки будущего генерала издавна служили России: его дед сражался в Крымскую войну, а отец принимал участие в Ахалтекинской экспедиции генерала Скобелева и штурме текинской крепости Геок-Тепе. Гордые текинцы стали верой и правдой служить русскому царю, а в начале Гражданской войны были надежной опорой Корнилова – именно в их сопровождении генерал покинул в ноябре 1917 года Быховскую тюрьму.

В.О. Каппель

Владимир Оскарович закончил 2-й кадетский корпус и Николаевское кавалерийское училище. В аттестации поручика Каппеля за 1908 года есть такие слова: «Нравственности очень хорошей, отличный семьянин. Любим товарищами, пользуется среди них авторитетом. Развит и очень способен. Обладает вполне хорошим здоровьем, все трудности походной жизни переносит мужественно. Азартным играм, употреблению спиртных напитков и кутежам не подвержен». К тому времени Каппель был уже год как женат на дочери действительного статского советника Ольге Сергеевне Строльман. Любопытно, что родители Ольги без восторга отнеслись к желанию дочери соединить свою жизнь с молодым офицером, считая всех кавалеристов людьми ветреными и несерьезными. Ольга и Владимир вынуждены были обвенчаться втайне от родителей. В 1913 году Владимир Оскарович закончил Академию Генерального штаба, став, такими образом, представителем русской военной элиты. После этого родители Ольги сменили гнев на милость.

С начала Первой мировой войны Каппель находится в действующей армии. О его доблести на полях сражений свидетельствуют пожалованные ему ордена: Святого Владимира 4-й степени с мечами и бантом, Святой Анны 2-й степени с мечами, Святого Станислава 2-й степени с мечами и Святой Анны 4-й степени с надписью «За храбрость». 1917 год Каппель встретил в чине подполковника и помощника начальника оперативного отделения штаба Юго-Западного фронта. В настоящее время это покажется странным, но после революции некоторые офицеры, перешедшие на сторону большевиков, желали видеть талантливого и храброго Каппеля в рядах создававшейся Красной армии. Более того, один из белогвардейцев позже вспоминал, что Каппель весной 1918 года некоторое время служил в большевистском штабе Приволжского военного округа. В начале лета 1918 года Каппель жил в Самаре, где в ночь на 8 июня вспыхнуло антисоветское восстание. Власть в городе перешла, образно говоря, вместо красных к «розовым» – эсерам, создавшим Комитет членов Учредительного собрания. Бежавшие в Сызрань большевики готовили ответный удар.

…В помещении было душно и накурено, царила нервная обстановка: красные подходили к Самаре, формировавшаяся Комучем[36] Народная армия нуждалась в опытных офицерах, каковых катастрофически не хватало. Собравшиеся офицеры Генерального штаба вот уже битый час не могли решить, кому же из них возглавить добровольческие отряды. Измученные, усталые, пережившие ад Первой мировой, ужас солдатского террора, месяцы подполья с постоянным ожиданием мучительной смерти от рук большевиков, офицеры готовы были сражаться, но встать во главе сопротивления… для этого необходимо было нечто большее, чем просто умение достойно умереть в бою. Казалось, что собрание зашло в тупик, кто-то едва ли не шепотом предложил бросить жребий, когда слово попросил скромно сидевший и мало кому знакомый офицер в чине подполковника. В отличие от большинства собравшихся он не курил и, слегка волнуясь, произнес:

– Господа, раз нет желающих, то временно, пока не найдется старший, разрешите мне повести части против большевиков![37]

Этим человеком был Каппель. Старые офицеры недоуменно переглянулись, пожимая плечами. Действительно, во внешнем облике Каппеля не было ничего героического, разве только глаза: они смотрели холодно и спокойно, подчеркивая несгибаемую волю и унаследованный от предков шведский характер.

Каппель быстро сформировал небольшой отряд, состоявший главным образом из русских офицеров и чехов. В первом же бою каппелевцы нанесли поражение красным. В своем рапорте, со свойственной ему скромностью, Каппель написал: «…успех операции достигнут исключительным самопожертвованием и храбростью офицеров и нижних чинов отряда, не исключая сестер милосердия…» Высокой доблестью на полях сражений каппелевцы были во многом обязаны командиру, лично водившему в атаки своих солдат. В ходе боев под Симбирском части Каппеля нанесли поражение 1-й армии Тухачевского – одной из лучших на советском Восточном фронте. В июле 1918 года каппелевцы принимали участие во взятии Казани. Однако осенью части Комуча стали терпеть поражения. Иначе, видимо, и быть не могло, ведь красные строили свою армию на регулярных началах с привлечением в нее большого числа офицеров и генералов. Деятели Комуча, напротив, не сумели объединить в своих руках все антибольшевистские силы Поволжья. Дело в том, что эсеры – члены Комуча, в сущности, как и большевики, были революционерами, раньше боровшимися с самодержавием. Поэтому они и не доверяли офицерам, многие из которых были, подобно Каппелю, монархистами. Офицеры, в свою очередь, без особых симпатий и даже с неприязнью относились к парламентариям, заявляя: «Мы не хотим воевать за эсеров. Мы готовы драться и отдать жизни только за Россию».

Отход полков Комуча прикрывали небольшие добровольческие части, в числе которых храбро сражалась бригада Каппеля, отступившая в Сибирь. Там Владимир Оскарович возглавил Волжский корпус, более известный под именем «Каппелевского». Тем временем Гражданская война разгоралась, принимая все более ожесточенный характер с обеих сторон. И красные, и белые устраивали карательные экспедиции против мирных жителей, если, конечно, население сибирских деревень вообще можно было назвать мирным. Однако каппелевцы на фоне остальных частей вели себя в соответствии с суворовским правилом: «С бабами и детьми не воюй». Но за что они сражались? В одном из приказов легендарный генерал обратился к своим воинам с такими словами: «Помните, друзья-добровольцы, вы основа всего Белого движения. Вы отмечены на служение Родины перстом Божиим. А поэтому идите с поднятой головой и с открытой душой, с крестом в сердце, с винтовкой в руках тернистым крестным путем, который для вас может кончиться только двояко: или славной смертью на поле брани, или жизнью в неизреченной радости, в священном счастье – в златоглавой матушке-Москве под звон сорока сороков». Воины, отмеченные на служение Родине перстом Божиим… Далеко не все белогвардейские офицеры видели в Гражданской войне подобный религиозный смысл, полные самых горьких примеров дневники барона Будберга об этом прямо свидетельствуют. Каппель же воспринимал борьбу с красными как дело Божие. Ошибался? Уверен, что нет. Да, святитель Тихон не благословил Белое движение, во всяком случае, повторю, убедительных свидетельств благословения нет. Но мы знаем, что Патриарх смело обличал бесчинства советской власти, богоборческий характер которой ныне очевиден. Так или иначе, но страшными дорогами Гражданской войны Каппель шел с поднятой головой, крестом в сердце и тернистым крестным путем, как сам об этом говорил.

…Не остывшие еще от недавнего боя, в пропахших порохом ободранных шинелях и рваных тулупах, пленные красноармейцы смотрели исподлобья: кто-то равнодушно, кто-то со страхом, а кто-то и с ненавистью. Но все они приготовились к смерти и, полагая, что жить им осталось считанные минуты, жадно глотали морозный, пропитанный запахом хвои сибирский воздух. Свинцовые тучи нависли над землей траурным покрывалом, и вдруг пошел большими хлопьями снег. Сидевший перед пленными в седле невысокий генерал в черном овчинном полушубке и русой бородкой беззлобно, но в то же время холодным взглядом серо-голубых глаз окинул оборванных красноармейцев и произнес:

– Сейчас все вы отправитесь по домам и запомните, что Белая армия не воюет с русским народом, а борется против коммунистов.

Эти слова обожгли пленных, заставили их вздрогнуть, одни готовы были упасть на колени, другие, сохраняя мужество, не изменили выражение лиц, кто-то из красноармейцев перекрестился…

Да, по приказу Каппеля обезоруженных красноармейцев распускали по домам – в то время это было исключением из правил. Пленных обычно либо расстреливали, либо, как чаще делали белые, ставили в ряды своей армии. Но Каппель просто отпускал их по домам, ибо тот, кто шел крестным путем, видел перед собой пример Спасителя, который умел прощать заблудших. И потому, без всяких сомнений, мы имеем право именовать Владимира Оскаровича воином Христовым.

Вскоре Волжский корпус вновь был брошен на фронт и принял участие в боях за Уфу, где в числе его противников была 25-я чапаевская дивизия. Численное превосходство было на стороне красных. Белые отступили, вскоре Каппель был назначен командующим 3-й армией, а в декабре 1919 года возглавил Восточный фронт. Верховный правитель Белой России адмирал Колчак сказал тогда Каппелю: «Только на вас, Владимир Оскарович, вся надежда». Вообще, Колчак с огромным уважением относился к Каппелю, сказав о нем на допросе: «Каппеля я не знал раньше и не встречался с ним, но те приказы, которые давал Каппель, положили начало моей глубокой симпатии и уважения к этому деятелю. Затем, когда я встретился с Каппелем в феврале или марте месяце, когда его части были выведены в резерв и он приехал ко мне, я долго беседовал с ним и убедился, что это один из самых выдающихся молодых начальников». К этому можно добавить – Владимир Оскарович был не только одним из самых выдающихся военачальников (пожалуй, на востоке он был самым выдающимся), но также наиболее нравственно чистым и подлинно православным.

Адмирал принял план нового командующего об отводе армий за Енисей, что позволяло стабилизировать рушившийся фронт. Однако под Красноярском против белых выступили рабочие, а на сторону красных перешла бригада. Но не стоит думать, будто весь пролетариат сражался на стороне большевиков. Одним из самых боеспособных соединений белых стала Ижевская дивизия, целиком состоявшая из рабочих.

В тяжелейшей ситуации, когда части колчаковской армии оказались фактически в окружении, Каппель разрешил колеблющимся сдаться, с тем чтобы продолжить путь на восток с верными бойцами и их семьями, спасавшимися от красного террора. Вот за то, что Капель повел с собой на восток и офицерские семьи, спасая их от неминуемой гибели: либо от холода и голода, либо от красной пули, – за это, думаю, генерал может быть назван подлинным героем России и тем человеком, на примере которого нужно воспитывать подрастающее поколение и офицерский корпус. Дравшиеся на востоке России и выжившие белогвардейцы до конца своих дней так и не забыли страшную зиму 1920 года: людей косили тиф и сибирский мороз. Вскоре до Каппеля дошло известие о том, что в Иркутске чехи передали адмирала Колчака революционной власти, попутно задержав эшелоны с белогвардейскими военнослужащими и их семьями, среди которых было много раненых, обрекая последних на ужасы плена и гибель. Возмущенный Каппель немедленно вызвал чешского командующего генерала Сырового на дуэль, справедливо полагая, что предательством Колчака тот нанес оскорбление Русской армии. Чешский генерал не принял вызов. Несколько позже Сырового вызвал к барьеру знаменитый атаман Семенов, но и в этом случае чех уклонился от поединка.

В тяжелейшие дни отступления Каппель почти всегда находился на передовой, ободряя малодушных и исправляя недочеты командования, вырабатывая порядок движения отступающих войск, бесчисленных обозов с ранеными и беженцами. Во время зимнего перехода в сильный сибирский мороз по реке Кан Каппель, часто шедший пешком, жалея коня, провалился в полынью, но продолжал путь, даже не поменяв обуви. Обмороженные пальцы пришлось ампутировать, но уже на следующий день после операции, проведенной без наркоза, генерал отдал свои сани раненым и продолжал ехать верхом. Под Нижнеудинском путь группе Каппеля преградили красные партизаны. Промерзшие до костей полуголодные каппелевцы, вдохновленные присутствием своего командира, опрокинули и погнали противника. Каппель в тот момент был уже тяжело болен тифом и воспалением легких, но тем не менее оставался со своими соратниками, продолжая командовать ими.

…Холод обжигал лица измученных каппелевцев, замерзшими пальцами они из последних сил сжимали винтовки, с тревогой поглядывая на сани, в которых вот уже несколько дней без сознания лежал их командир. На каком-то крутом повороте сани занесло в сторону и сильно тряхнуло, Каппель на минуту пришел в себя. Его тело ныло, генерала бил жестокий озноб, сознание было как будто в тумане. Но глаза успели разглядеть черное небо с горящими звездами, он уловил скрип полозьев и голоса людей, успел подумать: «С армией, не один – нужно быть с ней до конца… Бог не оставит нас». Он остался со своими бойцами до конца…

Когда Белая армия пришла в Забайкалье, Каппеля с ней уже не было. Он скончался 26 января 1920 года в румынском эшелоне, передав командование генералу Сергею Николаевичу Войцеховскому. Ему же Владимир Оскарович дал орден Святого Георгия, сняв его со своей груди. Каппель также снял с пальца обручальное кольцо и вручил его Войцеховскому, попросив передать жене. Умирая, Владимир Оскарович произнес свои последние слова в земной жизни:

– Передайте войскам, что я любил Россию, любил их и своей смертью среди них доказал это.

Русские солдаты не бросили останки генерала на поругание красных, а совершили с ними тяжелейший переход через озеро Байкал, и по прибытии в Читу 22 февраля 1920 года каппелевцы похоронили своего командира в церковной ограде. Примечательно, что многие бойцы долго не могли поверить в его смерть. Поползли слухи, будто больного генерала увезли в эшелоне то ли чехи, то ли румыны, то ли поляки, а в гроб было положено золото – часть золотого запаса России, захваченного белыми в Казани, – которое Каппель получил от Колчака…

Позднее, при оставлении белыми города, останки генерала были перевезены в Харбин и при большом стечении народа перезахоронены у северной стены Свято-Иверского храма, до сих пор называемого старыми харбинцами «Офицерским». Над могилой была затеплена неугасимая лампада. Она символизировала неугасающую и, как показала история, так и не угасшую память о воине-христианине.

После завершения Гражданской войны и исхода в Китай тысяч наших соотечественников на могиле Каппеля был воздвигнут памятник. Созданный на народные пожертвования, он был освящен 28 июня 1929 года в присутствии ветеранов Белой армии, соратников легендарного генерала. Памятник представлял собой гранитную глыбу с каменным крестом над нею, у основания которого была помещена эмблема Сибирского Ледяного похода – меч в терновом венке. На надгробии была высечена надпись: «Люди, помните, что я любил Россию и любил вас и своей смертью доказал это. Каппель». Ежегодно, 28 июня, в ограде Свято-Иверской церкви на могиле совершалась панихида, на которую собирались бывшие однополчане генерала. Память Каппеля чтили не только его боевые соратники, но и тысячи русских беженцев, спасенных благодаря действиям Владимира Оскаровича зимой 1920 года. И именно в этом – спасении людей – заключалось дело Божие, которое исполнял генерал. И именно поэтому его прах достоин быть перезахороненным на русской земле, а имя – остаться в памяти возрождающейся России.

В августе сорок пятого Советская армия освободила Харбин от японских захватчиков, что предопределило победу китайских коммунистов в стране.

Говорят, на могиле Каппеля побывали советские офицеры, не оскорбившие памятника. Но в 1955 году могила генерала была осквернена: памятник разрушен, вывезен и брошен у ограды Нового (Успенского) кладбища, а саму могилу сровняли с землей. Но не в силе Бог, а в правде, и имена тех, кто в страшные годы Смуты сражался за Россию, вновь становятся неразрывной частью нашей исторической памяти, в числе таковых и имя генерала Владимира Оскаровича Каппеля.

Еще в 2001 году на месте его гибели был воздвигнут четырехметровый деревянный крест, освященный настоятелем Тулунской церкви отцом Валерием. Спустя пять лет прах генерала вернулся на Родину, за которую он геройски сражался на кровавых полях Первой мировой и Гражданской войн. Вечная ему память.

За веру и отечество

А потому сказываю тебе: прощаются грехи ее многие за то, что она возлюбила много, а кому мало прощается, тот мало любит.

(Лк. 7, 47)

Эта глава посвящена рядовым белогвардейцам. Нет-нет, наш разговор не о нижних чинах – из них практически никто не оставил воспоминаний. Героями этой главы будут офицеры и даже генералы; некоторые из них занимали высокие посты в Белой армии, но тем не менее они, за исключением Алексеева, не определяли политику и идеологию Белого движения, не издавали законы и не принимали стратегически важных решений. Они сражались на передовой, умирали от тифа, совершали рейды по тылам противника, терпели лишения и страдания, отдавая свои жизни за Отечество. Вновь повторим: белогвардейцы не были святыми, ибо в пекле Гражданской войны святость встречается крайне редко, но именно к ним относятся вынесенные в эпиграф главы слова Спасителя, ибо в их грешных сердцах и помраченных братоубийственной Смутой душах жила любовь к Богу и Родине.

Но не только военным мы предоставим слово на этих страницах, ибо подлинными белогвардейцами – воинами Христовыми – были и те, кто противостоял кровавому большевизму не только оружием, но также пером и молитвой.

Князь Евгений Николаевич Трубецкой не был военным человеком, как, впрочем, не был им и идеолог Белого движения философ Иван Ильин. Человек гражданской профессии (философ, профессор Московского университета), Трубецкой не сменил свой костюм на мундир Добровольческой армии, однако по духу, по устроению своей души он стоит в одном ряду с лучшими белогвардейцами, бескорыстно отдававшими свои жизни за Веру и Отечество.

Князь Е.Н. Трубецкой

Князь пробыл среди добровольцев совсем недолго – до тех пор, пока в январе двадцатого года его не скосил тиф. Но он успел оставить нам свои наблюдения о Белом движении, описал его суть (вернее даже сказать – метафизическую суть), ибо князь попытался рассмотреть противостояние красных и белых в широком общечеловеческом масштабе. Интересно отметить, что Трубецкой был другом и учеником упомянутого выше философа Владимира Соловьева, незадолго до смерти написавшего целую повесть об антихристе (произведение «Три разговора»). Вполне возможно, князь и увидел в большевиках, в их бесчеловечных вождях именно мистические силы тьмы, близкий приход которых предрекал на исходе XIX столетия Соловьев. Возможно, поэтому Трубецкой в числе первых русских мыслителей (если не первый) понял, что невозможно противостоять коммунистам только силой оружия, для победы нужна еще и помощь Божия. Как и подобает настоящему философу, он мыслил борьбу добровольцев в контексте всей российской истории. Надо сказать, что Трубецкой не идеализировал белых, прямо писал о пороках, поразивших деникинские войска, но говорил об этом не со злорадством, а с болью, в общем-то, оправдывая белогвардейцев. Главная же ценность в наблюдениях Трубецкого заключается в том, что князь акцентировал свое внимание на духовном (лучше сказать – религиозном) смысле Белой борьбы, а в героях Добровольческой армии видел православных воинов. Собственно, поэтому мы и начинаем наше повествование о рядовых белогвардейцах именно с рассмотрения его записок.

Итак, давайте посмотрим на Белое движение глазами Трубецкого. Мы обратили внимание на то, что князь рассматривал Белую борьбу в общечеловеческом масштабе. Действительно, в судьбе многих народов бывают моменты, когда кажется, что они вот-вот погибнут. Но в конце концов погибающий народ возрождается, потому что из его среды выходят немногие герои, способные разбудить людей и повести их за собой. В качестве примера Трубецкой приводит Францию. В ее истории был период, который, как казалось многим, неминуемо должен был бы завершиться гибелью этой страны. И тогда появляется Жанна д'Арк (католики прославили ее в лике святых), и совершилось чудо: казалось бы, сломленная Франция возрождается. Почему это произошло? По словам Трубецкого, явилась та сила, которая передвигает горы, – вера. Жанна верила в Бога и в победу сама и заставила поверить других: вокруг нее собрался тот героический круг, который спас страну. Спросите, какое отношение это имеет к Гражданской войне в России? Прямое. В истории наших стран много схожего. Ведь и Франция пережила революцию, устроенный слугами Ваала кровавый террор, казнь короля и его супруги, наконец, Гражданскую войну. А потом французские революционеры, как и их собратья в России, стали рьяно и с энтузиазмом пожирать друг друга. Но, как во Франции Жанна д'Арк, в России находились герои, вера которых была способна передвигать горы и вдохновлять малодушных соотечественников на борьбу.

Еще в четырнадцатом веке Золотая Орда достигла своего наивысшего военно-политического могущества. Не только раздробленная Русь, но и окрестные страны трепетали перед татарами, никто и не думал о сопротивлении. Однако Россия, казавшаяся мертвою, жила в преподобном Сергии, и вот из его кельи раздался тот дерзновенный призыв, который вдохнул мужество в войска святого благоверного князя Дмитрия Донского: «Иди смело на безбожников и победишь». Пройдет всего несколько столетий, и Россия упадет в пропасть Смутного времени. Казалось бы, все – страна умерла, шведы оккупировали северо-запад, а поляки Москву, вот-вот поднимется Казань, еще помнившая о своей независимости, на юге – орды крымского хана, всегда готовые к вторжению на нашу землю. Но Россия выстояла, потому что в ней жили святой Патриарх Гермоген, Козьма Минин, князь Пожарский. Во все времена находились такие подвижники, их было очень немного, но они подлинные герои, способные повести за собой если и не весь народ, то лучшую его часть. Вот эти люди и составляли во все времена Православную Белую Россию, которая никогда не умирала. Даже в страшные тридцатые годы она жила в сердцах и душах новомучеников и исповедников, выживавших в парижских трущобах белогвардейцев[38].

В сущности, об этом же писал спустя годы и Иван Ильин: «По глубокому смыслу Белая идея, выношенная и созревшая в духе русского Православия, есть идея религиозная. Это есть идея борьбы за дело Божие на земле, идея борьбы с сатанинским началом в его личной и в его общественной форме. Борьба, в которой человек, мужаясь, ищет опоры в своем религиозном опыте. Именно такова наша Белая борьба. Ее девиз: "Господь зовет, сатаны убоюсь ли?"» Обратите внимание: мыслитель видит рождение Белой идеи не в пламени Гражданской войны, а в постепенном формировании, вынашивании ее в духе русского Православия. Белогвардейцы так упорно сражались с коммунистами, потому что ощущали в них нечто инородное самому духу России.

Но вернемся к размышлениям князя Трубецкого, который делает очень важный вывод: да, Россию спасли герои, но все те, кто был вне этого героического круга, – не народ, а сброд. Жесткие, но справедливые слова, особенно для понимания нашей Гражданской войны. Философ объясняет свою позицию. По его словам, в дни народного упадка (прежде всего религиозного, конечно) всякий думает только о себе, ищет только собственного спасения и эгоистической выгоды, забывая о целом и малодушествуя. При чтении этих строк перед глазами встают картины Новочеркасска, каким его увидели добровольцы зимой восемнадцатого года. Тогда состоявшие из мальчишек-юнкеров и студентов небольшие отряды белых героев шли по освещенным улицам города, где в переполненных ресторанах веселились офицеры в красивой форме, украшенной орденами и аксельбантами. Почти никто из них, взрослых и здоровых мужчин, не желал идти на фронт. И за них на передовую отправились юнцы – почти дети, чей подвиг был позже воспет в романе генерала Краснова «От двуглавого орла к красному знамени».

Трубецкой пишет, что во все смутные времена народы спасаются не хитроумными политическими комбинациями, не холодным расчетом государственной мудрости, а единственно самоотвержением тех немногих, которые отдают себя в жертву за свою страну. Оно и понятно: началом разложения общественного строя всегда и везде служит корысть – забвение народного целого (лучше даже сказать – забвение Бога и Его заповедей) ради личной и классовой выгоды. Есть только одна сила в мире, которая может победить такое настроение: это жертва, высший подвиг бескорыстия (на такую жертву оказались не способны деятели Временного правительства и поэтому были сметены большевиками). Спасение народа всецело зависит от того, найдутся ли в его среде люди, способные ее принести. Нетрудно понять, что Трубецкой адресует эти слова белогвардейцам – не всем, конечно, а только лучшим из них, воинам Христовым.

Подлинная Россия жила в Белом движении, в тех героях, о которых мы и говорим на страницах книги. Но героический круг имеет способность беспредельно расширяться, он таит в себе ту силу воодушевления, которая в конце концов заражает массы. Бескорыстное воодушевление создает основное ядро возрождающейся жизни народа. Потом, когда подвигом самоотвержения и веры это ядро становится силой, к нему примыкают и материальные интересы. Искатели выгод всегда идут за народной силой, но первоначальный ее источник – не выгода, а подвиг веры, дерзновение и самоотвержение. Да, так и было в Белом движении: одни сражались на фронте, другие устраивались в тылу, в донельзя раздутых штабах; одни молились Богу о победе, видели в своей борьбе крестный путь во имя Родины, другие наживали состояние воровством и спекуляциями. Однако последние не могут называться белогвардейцами в подлинном, можно сказать, духовном смысле этого слова.

Слава Богу, в Белой России нашлись герои. Они сражались не только в окопах, но и противостояли большевизму своей молитвой, нравственной жизнью. За все время странствований по России у Трубецкого была одна точка духовной опоры, которая спасала его от отчаяния. В минуты тяжких сомнений и уныния князь всегда вспоминал заточенного в Москве Патриарха Тихона, и мысль о нем давала душе Трубецкого какое-то неизъяснимое успокоение и легкость духа: достоверность спасения России – вот что чувствовалось ему в эти минуты. Это чувство являлось само собою, интуитивно, мгновенно, упреждая мысли. Потом князь размышлял, стараясь понять, в чем дело. Ему вспоминались слова святителя, произнесенные им в ответ на предупреждения об опасности, грозившей его жизни: «Умереть, ну, так что же такое, я на это готов хоть сейчас; вот если мучить начнут, это неприятно, но и на это придется пойти». И мысль о смерти ни на минуту не нарушала всегда светлого и радостного настроения Патриарха. Из частных бесед со святителем Тихоном князь неизменно выносил впечатление, что Патриарх обрек себя в жертву за Россию. При этом он был внутренне светел и спокоен и всем своим обликом напоминал человека, живущего в соответствии со словами апостола Павла: всегда радуйтесь (1 Фес. 5, 16).

В этих двух чертах – готовности отдать себя в жертву и светлой радости, с какой это делалось, – Трубецкой увидел полную внутреннюю победу над большевизмом: победу не индивидуальную, не личную только, а общую, народную, ибо Патриарх – яркий выразитель могучего русского религиозного движения – «плоть от плоти и кость от кости» Собора, его избравшего. Эта решимость положить душу за православный народ есть высшее выражение духовной жизни всей нашей Церкви, ее молитв и настроения. Патриарх не один нес на себе тяжкий крест за Россию. Есть много других известных и неизвестных подвижников, уже принявших за нее венец мученический. И в этом – достоверность спасения православной России. Все попытки большевиков пошатнуть Русскую Церковь, разорвать ее духовное единство привели только к ее возрождению и укреплению.

Конечно, не во всем можно согласиться с философом. Тогда, в девятнадцатом году, он выдавал желаемое за действительное, поскольку в России не было никакого могучего религиозного народного движения, да и небольшой круг добровольцев-героев оказался неспособным, вопреки надеждам Трубецкого, беспредельно расширяться и заражать своим воодушевлением массы (вспомним слова Маклакова об истинно русской сущности большевизма). Но вот что важно: размышления князя позволяют нам говорить о святителе Тихоне как о символе Белой России и даже ее духовном выразителе, не в политическом плане, конечно, а метафизическом. Это не преувеличение. Да, Патриарх официально не благословил Белое движение. Почему? Наверное, мы до конца об этом так никогда и не узнаем, можем только догадываться. Но ведь святитель Тихон молился о спасении России, и об этом же молились Деникин и Врангель, Капп ель и Колчак. Белые в союзе с Церковью (особенно Врангель) пытались возродить нашу страну. Большевики, напротив, хотели уничтожить само бытие русского народа, его культуру, Церковь. Иными словами, святитель Тихон и белогвардейцы – это одно видение России, коммунисты – другое.

По словам Трубецкого, в былые времена, в дни великих бурь и потрясений разрушенное мирское строение России восстанавливалось подвигом монахов и воинов. Так было в годы святого Дмитрия Донского и преподобного Сергия Радонежского, так же было и в дни первой великой Смуты (Патриарх Гермоген и князь Пожарский). В девятнадцатом году Трубецкой был уверен: в России есть продолжатели преподобного Сергия и святителя Гермогена, но задавал вопрос: найдутся ли на ее просторах преемники святого Дмитрия Донского, князя Пожарского? История показала, что такие преемники нашлись. И эти люди – герои нашего повествования. Философ писал свои размышления после освобождения от красной нечисти Северного Кавказа, в дни громких побед деникинских войск, уже подступавших к Царицыну и Харькову. Почему же еще год назад маленькая Добровольческая армия, казалось бы, обреченная на гибель, вдруг добилась таких колоссальных успехов? Не политические расчеты, а православные подвижники и продолжатели Корнилова, Маркова и Алексеева совершили это великое дело, в их числе мы можем назвать и Трубецкого.

По словам философа, в восемнадцатом году среди российского Содома (вот уж истинные слова) нашлось три тысячи праведников, которые решили положить душу за Россию и предприняли безумный, казалось бы, поход против десятков тысяч большевиков. Вокруг этого небольшого ядра героев собрались силы, которых оказалось достаточно, чтобы разгромить одну за другой ряд могущественных большевистских армий. Когда несколькими месяцами позже в горсти русских воинов возгорелся дух жизни, мертвое тело воскресло, русская военная мощь возродилась из ничтожества. Нужны ли другие доказательства того, что вера и горы передвигает?

Свершилось то, что многим казалось невозможным. Князь вспоминал, как в восемнадцатом году, когда до Москвы донеслась весть об уходе из Ростова на Кубань крошечной армии добровольцев, их дело считалось безнадежно проигранным; они казались обреченными на неизбежную гибель, но случилось беспримерное, неслыханное в истории событие. У добровольцев было совсем мало оружия, они ощущали серьезный недостаток в патронах и снарядах, а у большевиков всего этого было предостаточно. Однако в кровопролитных боях с численно превосходящими силами противника белогвардейцы отняли у него оружие, артиллерию, снаряды, броневики, бронированные поезда, вооружились сами и вооружили тех, кто за ними последовал, когда им улыбнулось военное счастье; это была победа духа над материей, одна из самых чудесных побед, какие когда-либо были одержаны. В самом деле, каждый непредвзятый военный историк согласится, что спасение добровольцев Деникина весной восемнадцатого – подлинное чудо, а для христианина – несомненная милость Божия.

Генерал от инфантерии Л.Г. Корнилов

В этой борьбе, по словам Трубецкого, обнаружилось, до какой степени невозможно построить общество на зыбкой почве экономических интересов, что вполне понятно: человек, который руководствуется в своих действиях одними интересами, всегда может быть чем-нибудь куплен, а потому ненадежен для общего дела. Во-первых, людям свойственны ошибки в расчете, а темные массы не всегда ясно понимают, где их интересы. В частности, казаки, прельщенные посулами демагогов, не сразу поняли, что большевики будут за их счет наделять землей иногороднее население, и рассчитывали с их помощью решить свои проблемы. Во-вторых, как бы человек ни цеплялся за свои экономические интересы, жизнь все-таки ему дороже. Этим объясняется тот факт, что в дни междоусобных войн люди нередко становятся на сторону сильнейшего, хотя бы его торжество и противоречило их экономическим выгодам: корысть в данном случае побеждается страхом. Справедливые слова. И если в России нашлись преемники святого Дмитрия Донского и князя Пожарского, то новых Мининых, увы, не оказалось.

Всякая сила, если она существует, привлекает на свою сторону великое множество людей с различными интересами, но в социальных отношениях интерес никогда не бывает первоисточником общественной силы. Таким первоисточником являются всегда бескорыстные побуждения, как правило, религиозные. Для крепости национального единства необходимо, чтобы было ядро людей, готовых жертвовать всем для Родины и не задающихся вопросом, выгодно или не выгодно быть патриотом. К счастью для России, вокруг Алексеева, Корнилова, Деникина и Маркова собралось такое ядро; и когда оно стало силой, то привлекло на свою сторону всех тех, кто был заинтересован в свержении большевистского ига, в особенности мелких собственников, казаков, крестьян, исстрадавшихся под большевистским владычеством и властью насильственно мобилизованных красноармейцев. Трубецкой не отрицал огромного значения экономического интереса в междоусобных войнах, но в последней, высшей, инстанции миром правят не интересы, а идеи. Собственно, правоту его слов подтверждает печальная судьба Учредительного собрания. За этот легитимно избранный, но разогнанный большевиками орган никто не хотел умирать.

Две идеи: утопическая, навеянная в сердца и умы многих людей Ваалом, и бескорыстная, чистая в своей сути идея защиты Веры и Отечества, – столкнулись в смертельной схватке на бескрайних российских просторах. Трубецкой писал: «Спасают Россию во всяком случае те, которые за нее подвизаются, а не те, которые их осуждают. Не мертвые делают историю, а живые – те, в коих чувствуется биение национального пульса, а живая душа человека никогда не слагается из одних добродетелей».

Думается, главным итогом в размышлениях князя-философа, в его взглядах на Гражданскую войну должен стать вывод: Белое движение – это не столько военно-политическая сила, сражавшаяся за Россию, это сама историческая Россия, о которой и пойдет речь на этих страницах.

При рассуждениях о белых и Православии важно услышать также и голос священника. Передо мной мемуары человека, непосредственно в Белой армии не служившего, но имевшего к ней прямое отношение. Речь идет о последнем главе военного духовенства ВСЮР митрополите (в 1920 году епископе) Вениамине (Федченкове). Владыка Вениамин оставил интереснейшие воспоминания о своей жизни, в которых немало размышлений о духовных причинах поражения Белого дела.

В 1920 году владыка встретился в Крыму с малоизвестным в настоящее время (как, впрочем, и в начале прошлого столетия) писателем Иваном Родионовым. Этот человек не верил в успех Белой борьбы. И дело здесь не в том, что к 1920 году территория Белой России, подобно шагреневой коже, сузилась до размеров Крыма и Приамурской области на Дальнем Востоке, нет. Родионов видел необходимое условие победы белых либо в численном превосходстве их над большевиками, либо в том, что белые духовно покорят их своей святостью. Еще лучше было бы, если произошло бы и то, и другое.

Святость белых… О ней, как о нравственном идеале, говорил не только Родионов. В своих воспоминаниях упомянутый нами Шульгин нарисовал идеальный образ белогвардейца. Он честен до донкихотства. Грабеж для него – несмываемый позор. Офицер, который видел, что солдат грабит, но не остановил его, – конченый человек. Он лишился чести. Он больше не «белый» – он «грязный»… Белые по определению не могут грабить. Они убивают только в бою. Кто приколол раненого, кто расстрелял пленного – тот лишен чести. Он не белый, он палач. Белые – не убийцы, они воины. Белые рыцарски вежливы с мирным населением.

Когда читаешь эти возвышенные строки, то перед глазами встают образы Врангеля, Деникина, Каппеля – подлинных рыцарей Белого дела, воинов Христовых. Барон, к примеру, тоже писал о Белой борьбе как о деле святом и прибавлял: «Его нельзя делать грязными руками». Но вот простые воины, рядовые (под рядовыми я подразумеваю офицеров, ибо именно они и были солью Белого движения), были ли подлинными воинами Христовыми? Лучшие из них – да. Думается, книга об их христианском подвиге впереди, на этих же страницах мы вспомним о некоторых героях Белого дела, мало известных современному читателю, чьи познания об истории уместились в тесные рамки школьных учебников. Но данная глава – не только апология православным белогвардейцам. Мы попытаемся понять и тех, для кого борьба не определялась христианскими ценностями. За что они умирали на кровавых полях братоубийственной Смуты? Хочется отметить – мы попытаемся именно понять этих людей, а отнюдь не будем выступать в качестве их судей. Все белогвардейцы, отдавшие жизнь за освобождение России от уз кровавого большевизма, заслуживают доброй памяти.

Итак, белые рыцари. Они, конечно, встречались среди простых офицеров. Например, профессор математики Харьковского университета Владимир Христианович Даватц, мысливший борьбу с красными в религиозном аспекте, схожим с Шульгиным образом рассуждал о Белой идее. Даватц вообще был удивительным человеком, можно сказать, не от мира сего. Уважаемый профессор математики и общественный деятель добровольцем вступил в Белую армию именно в период ее поражений и отступления, сражался на бронепоезде, хотя мог и устроиться в какой-нибудь канцелярии. Когда все рушилось, Даватц был в числе немногих добровольцев, не павших духом. Он имел немало знакомых общественных деятелей. Они предлагали Владимиру Христиановичу оставить гибнущую армию и уехать вместе с ними. Но профессор считал, что об этом не может быть и речи. Ведь он связан с офицерами своего бронепоезда, со своим Главнокомандующим генералом Деникиным. И пока тот не освободит его от добровольно взятых на себя обязательств, он, вольноопределяющийся Даватц, не может, не имеет морального права предпринимать каких-либо шагов для своего спасения. Чем вызвано было такое мужество профессора – до этого, кстати, человека сугубо мирного и штатского? Православной системой ценностей, которая стала нравственной основой в его жизни.

Даватц был, пожалуй, одним из немногих, кто мыслил, без всякого фанатизма и экзальтации, борьбу с большевиками как крестовый поход. Себя он называл категорически религиозным. По словам Владимира Христиановича, выше идеала единой России – и большевики стремятся к единой России – идеал правды и добра, за который и надо сражаться. В дни тяжелых неудач и отступления Даватц видел единственный путь воссоздания армии: службу в ней не просто воинов, а духовных рыцарей. По мысли этого христианина, не просто служба, но подвижничество должно лежать в основе жизни белогвардейцев (сам он показывал в этом пример своим соратникам и коллегам). Они должны быть прежде всего, по словам Даватца, аристократами духа, чтобы волны бушующего плебса не захлестнули наших одиноких маяков.

Подобные представления если не о Белой идее, то о белых воинах, вероятно, разделяли многие руководители и рядовые участники контрреволюции, но не писали об этом, ибо понимали – белые в массе своей оказались слишком далеки от идеала. Причины данного несоответствия идеалов и действительности пытались объяснить многие эмигранты, в том числе и Шульгин, писавший о невозможности требовать чистоты нравов от людей, многие из которых воюют уже пятый год.

Разумеется, белые не были святы, да и невозможно было на кровавых полях братоубийственной войны требовать высоких нравственных качеств и исполнения христианских заповедей от большинства белогвардейских офицеров, многие из которых пережили ужасы Первой мировой войны, кошмар террора, развязанного против них весной 1917 года обезумевшими солдатами, когда стремительно разваливавшаяся и духовно деградировавшая некогда грозная Русская Императорская армия превращалась в вооруженную толпу дезертиров и грабителей. Единственными, кто еще продолжал исполнять свой воинский долг, были офицеры, жившие под постоянной угрозой оказаться сраженными не только неприятельской пулей, но и быть растерзанными русскими же солдатами. Достаточно сказать, что абсолютно все военные руководители Белого движения на юге России в буквальном смысле слова только чудом избежали гибели в 1917 году.

Читая мемуары белогвардейцев-фронтовиков, убеждаешься в огромной силе их духа и каком-то презрении к смерти. Но вот вопрос: лежало ли в основе этой силы живое религиозное (если быть более конкретным – православное) чувство? Раскроем мемуары некоторых белогвардейцев и познакомимся с их размышлениями о духовных переживаниях на войне.

Подполковник Василий Павлов служил в Марковском полку.

Описывая жаркие бои, происходившие в августе 1919 года южнее Курска, он вспоминал о том, как белым приходилось освобождать древний женский монастырь, ставший укреплением красных, которые сильным огнем, корректировавшимся с колокольни, не давали белым приблизиться к обители. И вот однажды они оказались перед необходимостью обстрелять колокольню… Несколько шрапнелей – и, как стон раненого, отозвался один из колоколов, в который попал осколок. Стон, болезненно отозвавшийся в сердцах марковцев. Ночью высоты обители были взяты. Группа офицеров батальона пришла в монастырь поклониться его святыням. Их встретила игуменья. Настоятель благословил защитников Православной веры и раздал всем черные монашеские четки, которые были в глазах Павлова символом служения Церкви и людям. Офицеры были глубоко тронуты таким благословением.

Надевая четки на руки, они сочли этот дар относящимся не только к ним лично, но и ко всему полку. Судьба, размышлял Павлов, как бы сама направляла марковцев на путь христианского служения Вере и Отечеству, Церкви и людям. Уже вечером, вернувшись в расположение батальона, марковцы вспоминали о формировании в Новочеркасске 1-го Офицерского батальона. Тогда некоторые бойцы поднимали вопрос о создании «крестовых» рот, которые имели бы на своих погонах кресты – символ похода за Веру и Отечество. Марковцы вспоминали и благословение другой женской обители – Покровского монастыря под Екатеринодаром, говорили и о благословении святого преподобного Сергия Радонежского – небесного покровителя полка и шефа генерала Сергея Леонидовича Маркова. Павлову непривычно было видеть марковцев с монашескими четками на руке. Те, кто их носил, носил с достоинством. Но это не привилось, как и не привилась идея создания «крестовых» рот. Командование полка отнеслось несерьезно к посещению офицерами святой обители, не огласило этот глубокий факт в полку, а вскоре в горячих буднях непрерывных сражений о нем и вовсе забыли. Может быть, потому, что начальству казалось – в разгаре жестокой борьбы глохнет голос христианской совести, ожесточается сердце. Молчал о благословении и полковой священник (вновь вспомним уже сказанные слова: одна из трагедий Белого движения – отсутствие пастырей, способных вдохновить бойцов на борьбу за Православие). Но о них не все забыли. Те, кто помнил о Боге и мыслил борьбу с красной нежитью как крестовый поход, всегда обращались за помощью к Всевышнему.

Например, для марковцев родным стал Белгород – в нем они отдыхали, набирались сил перед последним броском на Москву и, конечно, молились перед мощами святителя Иоасафа Белгородского (он был прославлен в 1911 году), прося его о помощи.

По-настоящему церковным человеком являлся и фактический основатель Белого движения на юге России генерал Михаил Васильевич Алексеев. Мы не случайно говорим о нем, как о рядовом белогвардейце, хотя он и стоял у истоков зарождения Белого движения. Но он не был, подобно Врангелю, внешне яркой фигурой, ему не довелось, как генералу Деникину, добиться крупных военных успехов в борьбе с большевиками. Про него так и говорили: «Не блистал, не блестел, так и в истории – в тужурке защитного цвета».

М.В. Алексеев

Однако, пожалуй, именно этот генерал из всех военных руководителей российской контрреволюции отличался наиболее глубокой религиозностью. Алексеев не оставил воспоминаний, на это у него не было ни времени, ни сил – к началу Гражданской войны он уже был тяжело болен. С 1915 года Алексеев – Главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта. Вступая в эту должность, генерал отправил телеграмму государю, начинавшуюся такими словами: «С молитвою к Богу и с верою в Его Святую волю…» И это было не пустым звуком и казенно-официальной формальностью. Многие офицеры, лично знавшие и тесно общавшиеся с ним, вспоминали о его глубокой религиозности. Участник Ледяного похода, ставший известным писателем, Роман Гуль на страницах своих мемуаров рассказывал о приезде в Новочеркасск для записи в Добровольческую армию. В воскресное утро он отправился в храм на литургию. Собор был полон молящихся, ближе к алтарю стояла группа военных, и между ними Гуль разглядел худую, среднего роста фигуру Алексеева.

Глубокая и простая вера утешала его в самые тяжелые минуты служения Родине. Вообще он укреплял себя молитвой и молился истово, совершенно не замечая ничего вокруг. Еще в бытность свою начальником штаба Ставки Верховного Главнокомандующего он всегда сожалел, что вечерня такая короткая. Сам генерал как-то произнес:

– А я вот счастлив, что верю – и глубоко верю – в Бога и именно в Бога, а не в какую-то слепую и безличную судьбу.

После крушения монархии Алексеев недолго был Главнокомандующим Русской армией. Потом, уже будучи тяжелобольным человеком, он стал создавать контрреволюционную организацию для борьбы с большевиками, приняв участие в первом боевом походе Добровольческой армии, который получил название «Ледяного». В тяжелейших условиях стратегического окружения тяжелобольной Алексеев молился за армию и ободрял соратников: «Господь не оставит нас своею милостью». Умер этот генерал-подвижник 25 сентября 1918 года.

Глубоко верующим христианином был генерал Борис Александрович Штейфон. В своих воспоминаниях он много размышлял над причинами поражения белых. О религиозной составляющей войны этот человек написал не так уж много, но есть в мемуарах генерала эпизод, безусловно, подтверждающий его искреннюю веру в Бога.

Весной 1919 года Штейфон – тогда еще полковник – был начальником штаба 3-й дивизии Добровольческой армии. Белые вели ежедневные тяжелые бои в Донбассе с превосходящими силами красного Южного фронта. Штаб дивизии располагался в Дмитриевске, небольшом городке недалеко от Юзова – современного Донецка. В Дмитриевске имелся собор, и полковник вспоминал о том, как было радостно стоять у заутрени, слышать «Христос воскресе» и хотя на час-другой отрешиться от суровой повседневной жизни, забыть о кровавых боях. Интересно, что в пасхальную ночь большевики не тревожили добровольцев. И тогда в переполненном храме офицеру, забывшему на короткое время о страшных буднях, подумалось, что красные войска в этот святой праздник почувствовали, что и они русские люди. И в их душах затеплилась та лампадка, какая всегда заправлена в душе русского человека. Только редко он ее зажигает.

Генерал Сергей Леонидович Марков – человек-легенда. Он не стоял во главе Белого движения и фактически погиб на его заре – 25 июня 1918 года. Однако именно Маркову был посвящен первый в России памятник белым воинам, открытый 13 декабря 2003 г. в городе Сальске Ростовской области. И именно о Маркове сказал генерал Деникин: «Рыцарь, герой, патриот, с горячим сердцем и мятежной душой, он не жил, а горел любовью к Родине и бранным подвигам».

С.Л. Марков

Еще в годы Русско-японской войны будущий герой писал: «Я смерти не боюсь, больше она мне любопытна, как нечто новое, неизведанное, и умереть за своим родным кровным делом разве это не счастье, не радость?» Кровное дело для Маркова – защита Отечества, а смерть – нечто новое и неизведанное… Не стоят ли за этими словами христианское понимание жизни и безусловная нравственная цельность Сергея Леонидовича, обусловленные православным миропониманием генерала? В свое время замечательный богослов и церковный историк протопресвитер Александр Шмеман говорил о том, что, в сущности, у человека не будет иной жизни – Господь даровал нам только одну жизнь и она – вечная. Думается, Маркову было вполне присуще такое мировоззрение, которое позволило ему стать подлинным героем Белого дела, воином Христовым, с радостью отдавшим жизнь за Россию.