Николай I. Освободитель. Книга 4 (СИ)

Последний вопрос был адресован дочери.

— Неа, — шестилетка задумалась на секунду и отрицательно мотнула парой украшенных бантами косичек.

— Ну я так и думал, — по сложившейся традиции я уделял дочке раз в неделю полдня. Больше просто не мог. Ну и естественно, «свое» время девочка никому отдавать не собиралась.

Через несколько минут появился и сам Александр Христофорович. Ему в этом году исполнялось сорок пять, и на голове главного охранителя Российской империи было все больше седых волос. Ну а всего волос — меньше. Такой вот парадокс жизненный.

— Добрый день, Николай Павлович, извините, что отрываю, но дело срочное, — к появившемуся главе СИБ тут же метнулся Фенрир, уселся рядом и подставил серую башку под почесушки. Удивительно, но с Бенкендорфом пес всегда вел себя относительно прилично, не прыгал и не пытался облизать с головы до ног, как это порой случалось с другими посетителями. Видимо аура генерала влияла не только на людей, но и на животных тоже.

— Ну если срочное, то как я мог бы вам отказать, — пожал плечами я и указал пальцем дочке на не до конца прокрашенный уголок. Та кивнула и аккуратно ткнула в указанное место кисточкой.

— Господа из списка, — Бенкендорфу явно было неудобно говорить при дочери, однако он во всю пытался подстроиться под ситуацию, — из того самого «списка». Приняли решение активно действовать в ближайшее время.

Тем самым списком был перечень фамилий, за которым велся особый надзор. Это те люди, которые либо были ранее уличены в подозрительных действиях, либо те, кого я вспомнил из прошлой жизни. Впрочем, вторых было не так уж много.

— Да? — Я удивился, думал, что в пятнадцатом году мы на долго отбили желание у местных революционеров даже дышать в сторону императорской власти. — И каков же план?

— Вышеозначенные господа хотят попытаться избавиться от регента на большом приёме по случаю тридцатилетия, — да, мне в этом году исполнялось тридцать. Просто ужас, если честно, как летит время. — А потом перехватить императора по дороге в столицу и заставить подписать отречение в пользу Михаила.

— И чем им Михаил нравится больше меня? — С легкой обидой в голосе уточнил я у главного тихушника страны. Младший брат никогда не демонстрировал особых талантов на ниве государственного управления.

— Он не любит лезть в политику, и будет проще убедить его даровать конституцию, — Бенкендорф пожал плечами как бы показывая сомнение в реальности подобного плана. — Часть офицеров обещают поднять своих солдат в случае вашего… Отсутствия.

— Ну да, ну да… — Я протянул задумчиво. Все же у меня, в отличии от младшего брата, был в войсках солидный авторитет, как среди солдат, знающих, что именно я настоял на сокращении срока службы, так и среди офицеров. Опять же, как не крути, своего «Георгия» я честно заслужил на поле боя, а это вам не фунт изюму, это серьезно. «Георгия» в России, в отличие от других орденов, можно было заслужить исключительно ратными подвигами. А вот в случае если не будет меня, Александра и Константина, который из Варшавы последние годы даже носа не кажет, вполне может и выгореть, — и насколько близки эти господа к реализации планов?

— Не так чтобы очень, — усмехнулся генерал. — Мы держим руку на пульсе, в вышеозначенном обществе как бы не половина его членов — наши агенты, которые естественно друг о друге не знают, и доносят с большим рвением.

— Ну да, идея вербовать проштрафившихся еще от учебной скамьи вышла весьма продуктивной, — я вернул Бенкендорфу усмешку. — Смотрите только не заиграйтесь там. А то получится, что вы своими руками сотворите больше заговорщиков, чем было бы без вас. Еще и организуете их пачками…

С одной стороны, деятельность Бенкендофа и СИБ вообще я полностью одобрял. В условиях непуганых шпионов и заговорщиков, мощная, опирающаяся на выстроенную систему, структура имела неоспоримое преимущество перед своими оппонентами-дилетантами. С другой стороны, я помнил, как в другой истории охранка облажалась в Азефом и всей партией СРов, работающих, по сути, сразу на несколько сторон. Повторения такого сценария не хотелось бы совсем.

— Дядя Саша, а почему от вас табаком воняет? — Неожиданно подала голос дочка, оторвавшись от процесса росписи матрешки, — вы же знаете, папа не любит запах дыма, курить вредно для здоровья.

— Понятно тебе, дядя Саша? — Едва сдерживая рвущийся наружу смех я посмотрел на резко покрасневшего от такого наезда Бенкендорфа, — курить вредно. Что скажешь в свое оправдание?

Александр Христофорович, прочем быстро взял себя в руки, и с максимальной, на которую был способен серьезностью, ответил.

— Виноват-с, Мария Николаевна, дурак, исправлюсь, — и щелкнул каблуками. Сидящий рядом Фернир подтвердил слова генерала звонким гавком.

Вообще я никогда не скрывал своего отношения к курению и сложившийся вокруг меня двор, как это часто бывает, тоже по большей части был к табаку настроен скорее отрицательно. Естественно, только мнение одного человека, пусть даже фактического правителя империи, на популярность вредной привычки повлиять кардинально было неспособно. А вот введение акциза на табак, который кроме пользы для общественного здоровья еще и копеечку в казну должен был забросить — вполне. Этот акциз был утвержден Госсоветом по моему предложению еще в конце прошлого года и должен бы начать собираться с нового 1827-ого.

Кроме того, по моей просьбе Министерством общественного здоровья была подготовлена брошюра о вреде курения, о чем в эти годы вообще мало кто задумывался. Собственно, еще в начале 20 века вроде как считалось, что курение помогает работе легких и даже спортсмены — видел кадры курящих велосипедистов на Тур де Франс — вполне позволяли себе дымить.

Убедить же местных врачей во вреде табака на самом деле оказалось не так сложно. Практика — критерий истины: всего лишь нужно было попросить разрезать два трупа — курильщика и не курильщика — и сравнить их легкие. Всяких фильтров тут пока не изобрели, а, значит, все смолы прямой дорогой уходили внутрь, где и оставались. Сравнение оказалось настолько наглядным, что даже комментировать что-то дополнительно не понадобилось.

Опять же, я был далек от мысли, что моя пропаганда может всерьёз на что-то повлиять вот так сразу и с однозначным результатом, но все равно лучше так, чем наоборот. Пускай всякие европейцы и американцы курят сколько хотят, мы будем с этой привычкой по возможности — не перегибая опять же палки — бороться.

— Вот и хорошо, с этим вопросом будем считать, разобрались, — с улыбкой кивнул я Бенкендорфу. — А насчет этих ваших заговорщиков доморощенных… Ну что с ними делать? Берите их, сажайте в Петропавловку и выясняйте: кто, с кем, когда, а главное — получали ли они деньги от иностранных государств или это исключительно наша местная инициатива.

— Сделаю, Николай Павлович, — кивнул глава СИБ и сунул мне на подпись документ со списком известных участников тайного общества. — Завизируйте, пожалуйста.

Я быстро пробежал глазами документ, зацепившись за пару известных по прошлой жизни фамилий и, взяв так же поданный писчий прибор, поставил размашистую подпись.

— Работайте, Александр Христофорович, — благословил я генерала, — только аккуратно, без перегибов. Нужно отделить наших реальных врагов, тех кого невозможно исправить, от случайных людей, просто оказавшихся не в том месте не в то время. Первых показательно наказать, а вторым дать возможность исправиться честным и усердным трудом на благо родины.

— Понял, Николай Павлович, разрешите исполнять?

— Исполняйте, — я кивнул и вновь вернулся к разрисовыванию матрешке. На душе было муторно, может быть кому-то и нравится подписывать «расстрельные списки», но у меня это дело всегда вызывало обострение приступов самокопания.

Тем более что и повод покопаться в себе был воистину немаленький. В середине лета 1826 года мне исполнилось 30 лет. В этой жизни, общий возраст, если брать «два срока», постепенно приближался к трехзначному числу.

Многое ли было сделано за это время? Не мало. Уж точно в этом варианте истории Россия чувствует себя гораздо лучше, чем в том, что знал я. И населения существенно больше — очередная ревизия планировалась на 1831 год, и так на вскидку я предполагал, что мы должны были пробить планку в шестьдесят пять миллионов, а к 1835 году выйти на 70 — и территория существенно округлилась, и промышленность растет, как на дрожжах, ну и конечно «Велики реформы» потихоньку начали воплощаться в жизнь на тридцать пять лет раньше. Да все в этом варианте истории лучше — образование, наука, медицина, внешнеполитическая ситуация более благоприятная, да и внутриполитическая, в общем-то, тоже.

С другой стороны, огромная куча дел, намеченная на ближайшие десятилетия, поразительным образом все время только увеличивалась. За каждой решенной проблемой приходило две или три, и конца-края всему этому видно не было.

В мире тем временем было как обычно не спокойно. В Южной Америке продолжалась вялотекущая война за независимость испанских колоний. Там роялисты еще кое-где держались, — кусок земли на Тихоокеанском побережье и в районе озера Маракайбо — но в целом было понятно, что многого испанцам удержать не получится. Разве что только какие-то отдельные острова в Карибском море. Вряд ли больше.

Кроме Соединенных Штатов Мексики, провозглашенных в границах от Панамы до Калифорнии — последняя хоть по большей части контролировалась нами, юридически все еще принадлежала Мексиканцам — свою независимость провозгласили Соединенные Провинции Южной Америки. В границах Аргентины, Уругвая, Парагвая и кажется куска Боливии, впрочем, это не точно, поскольку не на столько я хорошо помнил политическую географию того региона, да и с актуальными картами на другом конце Земли был определенный напряг.

При этом, сразу после провозглашения независимости в обозначенных границах, в некоторых из провинций начались уже собственные войны за независимость, плюс на это все с интересом посматривала относительно стабильная — по меркам региона так вообще на загляденье — Бразилия.

Роялисты при этом удерживали часть того, что в будущем стало Перу, и мы тихонько, не предавая это особой огласке понемногу снабжали их оружием и боеприпасами в обмен на добывающееся там серебро и Чилийскую селитру. Оружие при этом, чтобы не ссориться с самими чилийцами туда шло сплошь трофейное и скупленное в Европе по цене лома, а сами сделки проводились через пятые руки. Во всяком случае, испанцы думали, что им помогают французы. Или англичане, но точно не русские. Это сильно снижало общую прибыль предприятия, зато позволяло дольше пользоваться состоянием хаоса и безвластия. Чем дольше в тех краях будет бардак, тем больше с этого можно будет поиметь. Как экономически так и политически.

Ежели говорить об этом регионе в целом, то пока там воевали буквально все со всеми, постоянно появлялись новые движения то за независимость, то за объединение, а после того как в 1822 году шальная пуля нашла в бою Симона Боливара, и революционеры остались без сильного лидера, дело вообще пошло в полный разнос. Мира на этом континенте можно было не ожидать еще лет десять. И это еще при большой удаче.

В Испании случилось очередное восстание республиканцев, недовольных жесткой политикой короля, однако было достаточно оперативно подавлено центральной властью.

Продолжалась вялотекущая война на Пелопоннесе. После того как Османы сумели заключить мир с Персией, они потихоньку взялись и за многочисленных бунтовщиков на Балканах. При этом Стамбулу приходилось оглядываться на Петербург, поскольку мы одной рукой подкидывая бунтовщикам оружие, другой — предостерегали турок от слишком жестоких мер по отношению к местному населению. Новой войны против России султан Махмуд II хотел меньше всего на свете, поэтому вынужден был осторожничать. В таком формате — и даже с привлечением египетских войск и флота — подобный тяни-толкай в горах Греции мог продолжаться практически неограниченное количество времени.

Естественно кроме общеполитической выгоды от нестабильности у соседа, мы старались получить еще и прямую для себя прибыль. Потихоньку вывозили с юга полуострова желающих сбежать от войны греков и расселяли их отдельными семьями на Северных предгорьях Кавказа, заменяя, таким образом выбывшее, оттуда коренное население. Предполагалось, что греки научат основную массу русских переселенцев необходимым в схожем климате приемам хозяйствования, а потом тихо-мирно растворяться в государствообразующем этносе.

Первые звоночки будущего колониального разделения Африки прозвучали в Алжире. Очевидно, что привыкшим за почти тридцать лет к бесконечным войнам французам, не желающим при этом нового большого конфликта в Европе, на континенте было просто тесно. Слишком много талантливых и деятельных военных было взращено за прошедшие годы — и в отличие от прошлой истории, они не все в массе своей остались лежать на полях сражений, — чтобы этот накопленный пар можно было просто так стравить в воздух.

Плюс, как это обычно случается, маленькая победоносная война видалась регентскому совету, продолжающему править в Париже от имени малолетнего Наполеона II, лучшим решением от всех внутренних проблем, с которыми столкнулась подужавшаяся после Мюнхенского конгресса империя. Франция нуждалась в новых рынках сбыта, в новых, если уж совсем говорить честно, поступлениях от ограбления завоеванных территорий, и логично, что взор свой парижское правительство обратило именно на Алжир, который, откровенно говоря, уже всех в Средиземноморье достал своей открытой поддержкой берберийских пиратов.

18 августа 1826 к городу подошла французская эскадра — этому предшествовал бурный дипломатический конфликт, который, впрочем, сам по себе не сильно интересен — и предприняла «превентивную» — сказать бы «гуманитарную», но в эти времена до такого еще не додумались — бомбардировку города. Исключительно для демонстрации силы и указания Гуссейн-паше на его место в мировом политическом и военном раскладе.

Причем действия французов вызвали всеобщее одобрение не только в Европе, но и в мире. Как это не смешно, но многие государства — или их торговые компании — платили пиратам натуральную дань за право свободного плавания в водах Средиземного моря. В том числе американцы — как бы это дико не звучало для жителя 21 века — и те же французы, поэтому за алжирцев никто особо заступаться не торопился. Тем более что пока ни о каком завоевании этой страны речь даже и не шла — просто небольшой карательный рейд, дабы мусульмане, сидящие на своем берегу моря, не путали эти самые берега.

Продолжали движение на Запад в глубь континента Американцы, вытесняя и уничтожая живущие там столетиями народы, просвещённые мореплаватели просвещённо продолжали возить — не смотря на все императорские запреты — опиум из Бенгалии в Китай, кошмарить ирландцев на соседнем с собой острове, выдавливать буров с занятых ими южноафриканских территорий на север.

Ну а о войнах где-то в дебрях черной Африки в Европе даже не подозревали. Вот правда, какая кому разница до гражданской войны в каком-нибудь государстве Ойя, раздирающей страну на части. Время интереса цивилизованных государств к Африке еще не пришло. К счастью последней.

Глава 16

В начале сентября 1826 года между Россией и Пруссией был подписан еще ряд договоров, имеющих в первую очередь идеологическое значение ну и подчеркивающее за одно постепенное, но неуклонное сближение двух государств.

Пока вопрос таможенного союза и открытия границ для свободного перемещения товаров, капиталов и рабочей силы откровенно завис — ну или говоря дипломатическим языком продолжал прорабатываться обеими сторонами — я немного поддал газу на поприще распространения «мягкой силы».

Так, согласно подписанным в Риге положениям оба государства принимали за нулевой меридиан долготу, на которой находилась только что основанная Пулковская обсерватория и обязались в будущем выпускать и использовать карты исключительно с обозначенной системой координат.

В начале 19 века определенный нулевой меридиан — штука, по большому счету, весьма условная — еще не устоялся и не был принят всеми государствами, поэтому мне показалось полезным и одновременно забавным «украсть» у англичан их «достояние».

Вторым договорим была конвенция о внедрении поясного времени. Опять же об общепринятой во всем мире системе пока никто даже не заикался, а на практике использовалось «местное» время без точной привязки к территориям и четкой систематизации. При этом никакой особой проблемы в этом никто не видел, и только строительство железных дорог — особенно длинных ориентированных с запада на восток веток — выявило необходимость унификации времени для упрощения составления удобного в использовании расписания. Пока таких особо длинных дорог еще не существовало, однако тут можно было подумать на перспективу.

В такой ситуации Россия и Пруссия стали первыми государствами, которые четко определили разделение всего земного шара на 24 часовых пояса, а за нулевой был взят все тот же Пулковский. На практике естественно четкие границы поясов практически нигде не соблюдались, и в зону нулевого времени вошла вся европейская часть империи аж до Волги. Ну а Пруссия установила на своей территории время −1. Таким образом была определена четкая разница во времени между двумя государствами в один час.

Оба договора — стоивших мне еще полмиллиона рублей дешевого кредита — были открытыми для подписания. Не то чтобы все европейские и не только государства сразу бросились присоединяться к подобной, пусть даже очень логичной и удобной системе, однако со временем, за неимением других систем, часть стран все же приняло на себя действие Рижских конвенций. Первым таким государством стала Швеция — тут тоже постаралась наша дипломатия — в 1830 году, а в 1836 с подписанием соглашения о прокладке Варшаво-Венской железной дороги, конвенциям присоединилась и Австрия. Ну а за после событий конца 1830-х — и остальные германские государства.

Я наклонился и вытащил из земли пропущенную картофелекопалкой небольшую картошину… Да… Давненько я не занимался агрофитнесом.

— Что скажете, ваше императорское высочество? — Генерал Киселев, продолжающий заниматься в рамках удельного ведомства созданием таких себе совхозов, где крестьяне и император должны владеть землей сообща, подошел и, углядев в моих руках земляное яблоко, улыбнулся. Моя нежная любовь к этому достаточно экзотическому в наших Палестинах овощу была в общем-то широко известна. Ну во всяком случае среди людей, знавших меня относительно близко.

— Надо вот таких, — я показал генералу картошину размером чуть больше перепелиного яйца, — приказать отобрать фунтов пять. Отдам поварам сварить на ужин. С укропчиком, да со сметанкой… А ежели еще с салом и черным хлебом…

— Да водочки, кувшинчик. С ледника что бы, — подхватил мысль Юсупов, которого я вытащил на натурные испытания новой картофелекопалки в один из образцовых совхозов не далеко от столицы.

— Вот-вот, — кивнул я, сглатывая подступившую слюну. — А что касается машины, то мне кажется, все с ней нормально, можно пускать в работу. Впрочем, мой взгляд тут, Павел Дмитриевич, исключительно дилетантский. Я сегодня приехал сюда в поля, если совсем быть честным, от города немного отдохнуть, от бумажной работы повседневной, воздухом подышать чистым, да выпить в хорошей кампании по случаю. Вы же не откажетесь подставить плечо в этом нелегком деле?

— Как можно? — В том же духе ответил расплывшийся в улыбке генерал, — в таких баталиях мы завсегда в первых рядах на неприятеля наступать привычные.

— Ну вот и славно.

Картошку, как более продвинутую замену традиционным редьке и репе на столе каждого жителя империи, я начал продвигать давно. Вот только дело это двигалось очень медленно и с огромным скрипом. Не готовы были в своей массе обычные люди менять традиционные продукты на немецкое «земляное яблоко», не смотря на все его очевидные преимущества. Впрочем, это мне преимущества картофеля были очевидны, а в русском обществе — в том числе и образованном, что меня бесило больше всего — находились принципиальные противники этого корнеплода, считающие его выращивание отступлением от вековых традиций, доставшихся нам от предков. Такие вот ревнители старины, мать их за ногу.

Почему-то крайне отрицательно к картохе отнеслись старообрядцы, не желающие с этим овощем иметь вообще хоть что-то общее. Поначалу их в этом — удивительное единодушие — поддержала и официальная церковь, но тут уж я вовремя спохватился и настучал по головам кому надо, благо такая возможность имелась. Естественно административный нажим на попов работал не на сто процентов, но большинство достаточно быстро приняло новую линию партии и стало наоборот продвигать полезный корнеплод. Бывает иногда и от долгополых какая-то польза.

Конечно, пока большинство крестьян в стране еще не получили волю, можно было устроить административную штурмовщину, приказать сажать овощ через «не хочу», вот только смутные воспоминания о картофельных бунтах, вроде бы имевших место как раз в николаевское правление, от такой простой и, как это часто бывает, неправильной идеи меня отвернули. Вместо этого мы пошли другим путем. Экономическим.

Во-первых, картошку включили в рацион солдат. Вообще-то в русской армии никакого централизованного снабжения продовольствием не существовало. Солдаты и офицеры получали котловые деньги и тратили их на свое усмотрение: офицеры питались либо ресторациях, либо заказывали готовые обеды у промышляющих такими услугами женщин, либо обедали дома — кому что позволял их бюджет. Нижние же чины обычно собирались артелями и тоже либо нанимали специальную женщину для готовки еды на всех, либо готовили сами. Но это в условиях нахождения, так сказать, в ППД. А вот в полевых выходах и на учениях, когда купить пожрать в соседней лавке не представляется возможным, полковые закупки производились централизованно, и вот уже тут уже картофель был рекомендован, как возможная замена кашам или все тем же редькам-репам.

Во-вторых, не далеко от столицы — поскольку особенно важен этот овощ был именно тут на севере, где выращивать зерно далеко не всегда выходило экономически целесообразно — было открыто два небольших заводика по производству крахмала и, соответственно, для их работы была налажена скупка картошки у крестьян. Как только землепашцы прочухали, что с продавая на переработку картошку они с одной десятины могут заработать больше, чем высеивая рожь или другие традиционные злаки, дело тут же сдвинулось мертвой точки. Ну а со временем, я надеялся, что и сами они распробуют земляное яблоко — вернее в этом я не сомневался, вопрос был только в сроках, — и оно займет свое место на каждом столе.

Из крахмала — и сахара — кстати, мы стали производить сухой ягодный кисель. С какой стороны не посмотри — достаточно спорный продукт, который к середине 21 века практически умер. В массе своей во всяком случае, уверен, что отдельные любители навернуть кисельку вполне здравствовали вплоть до прилета долбанного астероида.

Вот только простота, дешевизна, и длительный срок хранения делали такой кисель прекрасным продуктом для военных, моряков и прочих туристов. В планах у меня был переход на централизованное снабжение армии в рамках обширной военной реформы, и такого рода продукты были нужны как воздух.

А еще мы работали — тоже в разрезе получения подлежащих длительному хранению продуктов — над разработкой сухого пюре. Очень удобная штука, которая может долго храниться, быстра в приготовлении — как говорится, просто добавь воды, — и при этом на вкус не совсем гадость. Забегая чуть на перед, первая фабрика по производству таких брикетов, ставших достаточно быстро очень популярными и у нас, и за границей была построена в Ревеле в 1828 году. Сухое пюре быстро вошло в стандартный рацион моряков, военных, путешественников и стало за границей называться «русской картошкой».

Такой вот забавный выверт истории — я бы предпочел чтобы «русской» называли молодую вареную картошку со сметаной и укропом а не полуфабрикатный порошок, но тут уж ничего не сделаешь.

Ну и в-третьих, картошку любил и регулярно ел я сам, а со мной — и мои ближайшие сподвижники и гости. Как это часто бывает, мода потихоньку распространялась подобно кругам на воде от брошенного камня: ближники кормили картофелем своих домочадцев, друзей и гостей, те своих и так далее. Постепенно на данный овощ появлялся живой рыночный спрос, ну а где есть спрос там обязательно возникнет и предложение. Жаль только, что процесс этот все же не быстрый, и в пару лет тут точно не уложишься. Поменять мировоззрение целого народа, пусть даже в такой малости — это не фунт изюму.

— Расскажите, Павел Дмитриевич, — когда мы уже сели за стол, поинтересовался я у генерала, — что в народе говорят насчет реформы нашей вялотекущей. Я, конечно, читал отчеты и ваши и по линии ведомства генерала Бенкендорфа и от переселенческой комиссии… Но все же вы, наверное, больше всего с крестьянами общаетесь, так сказать лицом к лицу, какие настроения? Чаяния? Общая реакция.

От такого вопроса Киселев аж крякнул, но собрался с мыслями и ответил.

— Если говорить в общем, Николай Павлович, то люди рады. Не все конечно довольны, но это понятно, каждому не угодишь.

Генерал занимался именно реформой земель, находящихся в ведении департамента уделов, то есть находящихся в личном владении императора. Не конкретно Александра, а именно человека занимающего пост самодержца.

— Это понятно, — кивнул я, накладывая себе в тарелку вареной, исходящей паром картохи и сдабривая ее жирной деревенской сметаной.

— Ну да, — продолжил мысль генерал, — кто-то в целом доволен новыми порядками, все же крестьяне привыкли веками жить общиной, и индивидуалистов там не особо жалуют. Но находятся конечно и те, которые хотели бы по примеру государственных крестьян получить личный надел. Таким мы предлагаем переселяться… В основном за Урал, благо железка подобный маневр изрядно облегчила.

Земли на юге страны в Причерноморье и Северном Кавказе, не смотря на кажущуюся бесконечность, закончились достаточно быстро. Не под ноль, — я сознательно оставлял отдельные участки свободными под, например, создание заповедников и прочих национальных парков, ну и про другие, более приземленные надобности, тоже не забывал — конечно, но для массового переселения теперь оставалось в основном Поволжье, где, если уж совсем честно говорить, для земледелья места на слишком подходящие, ну и Зауралье. Именно туда, в окрестности Екатеринбурга сейчас направлялся основной поток людей, желающих получить себе кусок земли в личное пользование. Этой самой земли там было много, с транспортной доступностью — опять же спасибо железной дороге — тоже все хорошо, а главное — многочисленные казённые и частные железоделательные заводы обеспечивали стабильный спрос на продовольствие. Это позволяло растить зерно не только для себя, но и на продажу, повышая личное благосостояние до невиданных ранее пределов. Ну и заводчанам тоже было выгодно покупать выращенное под боком, а не привезенное откуда-то издалека.

— И много таких отказников? — Поинтересовался сидящий рядом Юсупов.

— Не слишком, — пожал плечами генерал, — по началу до трети доходило, но сейчас о наших коллективных общинных хозяйствах уже молва пошла хорошая среди людей, мол там и школу строят и фельдшерский пункт и с техникой и лошадьми помогают… Впрочем, всегда находятся непоседы, которым дома тесно и хочется приключений.

— Это да… — Я принюхался к картохе и от удовольствия зажмурил глаза. Пахло сливками и укропом. Люблю укроп, он мне напоминает поездки к бабушке в деревню летом. Укроп там рос по всему участку на правах сорной травы, и почему-то именно этот запах всегда мысленно возвращал меня обратно в детство. — Ну давайте по маленькой, за успех, как говорится, наших начинаний.

Звякнули хрустальные лафитнички, и я опрокинул рюмку прохладной, с ледника, водки в себя. Огненная вода прокатилась по пищеводу и упала в желудок, за ней тут же последовала горячая картошина, обильно сдобренная сметаной. Ну и хрустящий соленый груздь с чесночком тоже не избежал своей участи.

— Ежели брать в целом, — генерал тоже выпил, закусил и продолжил прерванную мысль, — то объединение удельных сел в подобные коллективные хозяйства совершенно точно улучшает жизнь крестьян. Об этом говорит даже собранная статистика: резко падает смертность, особенно детская.

— Это из-за появления фельдшерского присмотра? — Уточнил Юсупов.

— В том числе, хоть, возможно, это и не главная причина.

— А что же тогда важнее?

— Появление машин по типу давешней картофелекопалки, а также избытка лошадиного поголовья позволяет резко повысить площадь обрабатываемой одним человеком пашни, — объяснил Киселев. — Даже после всех вычетов государевой доли и процентов по займам людям банально остаётся больше продовольствия. Случаи недоедания уменьшились в несколько раз. Кроме того, выращивание технических культур — льна, конопли, картошки, свеклы или подсолнечника — позволяет крестьянам зарабатывать лишнюю копейку. А это и одежда теплая на зиму, и обувь, и топливо для печи.

— А вы и подсолнечник выращиваете здесь? Для него разве тут не слишком холодно? — Удивился я. Вроде бы в моем времени подсолнечник выращивали сильно южнее, в Причерноморье и на Кубани.

— Да, семечка здесь на севере к сожалению, не пошла, — кивнул генерал. — А вот в южных губерниях, я слышал, уже несколько полноценных маслозаводов открыли, там подсолнечник растет хорошо.

Идея делать растительное масла из этой культуры лежала, что называется, на поверхности. Мне даже не пришлось ничего делать для ее внедрения: засадить пару десятков гектар подсолнечником, выдавить прессом масло и отвезти на нижегородскую ярмарку, где это дело и разрекламировать. Несколько газетных статей, предложение поставлять паровые прессы в кредит, и вот за четыре года в России появилось уже десяток относительно крупных масляных производств.

Так-то Россия и раньше себя вполне обеспечивала растительным маслом даже без подсолнечника. Его давили из семян конопли, льна и даже из кедровых орешков, однако подсолнечник в «этой лиге» выигрывал по всем статьям. Подсолнечное масло имело наиболее нейтральный вкус, лучше подходило для готовки и благодаря отличному выходу с единицы площади получалось просто дешевле. Так что имелся у него еще и значительный экспортный потенциал, что было отдельно приятно.

— А как крестьяне вообще относятся к ликвидации крепости? — Вновь задал вопрос Юсупов. Борис не раз при мне высказывался за дарование людям воли в той или иной форме, несмотря на то, что его отец был одним из самых крупных землевладельцев, и соответственно — крепостных имел несколько десятков тысяч душ.

А вообще в высшем обществе бытовали на сей счет совершенно разные мнения. Кто-то говорил, что крестьянам не нужна свобода, а нужна земля, и ликвидация крепостного права без оной принесет только новые проблемы вплоть до бунтов и массового их вымирания. Кто-то вообще считал крепостных не способными к свободному существованию, подобно давно одомашненным животным, мол без мудрого пригляда барина то ли сопьются сразу то ли с голоду подохнут.

— Вы знаете, ваше сиятельство, — Киселев задумчиво осмотрел наколотый на вилку груздь, отправил его в рот, прожевал и продолжил, — люди рады. Просто рады получить свободу. Оно вроде кажется, что в жизни обычного землепашца из государственных или удельных ничего особо и не меняется, им и раньше не в пример с помещичьими крепостными жилось куда свободнее но все же… Мне кажется им даже дышится от этого легче. Может, кстати, в том числе и поэтому они помирать меньше стали.

— Ну да… — Протянул Юсупов, все же для петербургских князей и прочих дворян, оторванных от жизни простого народа, было достаточно непривычно рассматривать крепостных не как говорящий скот, а как таких же соотечественников, как их обычное салонное окружение.

По статистике, собранной для меня Военным министром, почти треть смертей солдат в мирное время приходилось на два пункта — утопление и самоубийство посредством оружия. Они вместе составляли около тридцати процентов. Если пересчитать на абсолютные цифры получалось что в год от тоски и невозможности приспособиться к суровому армейскому быту Россия теряла около десяти тысяч человек. Натурально — пехотная дивизия.

В это время важность психологического здоровья сильно недооценивают, но я рассчитывал на то, что освобождение крестьян приведет в том числе и к стремительному увеличению численности населения России. Простая математика: люди будут меньше умирать и больше рожать.

При таком подходе поставленная цель в двести миллионов человек к концу века в принципе кажется вполне достижимой. Особенно если революций не допускать и потерь территорий. А если территориями еще и дополнительно прирастать, то глядишь и на все двести пятьдесят замахнуться будет не грех.