Помоги проекту - поделись книгой:
— Пойдём! А то поздно уже, — говорит Мазин.
— Постойте! — просит Сева. — Давайте закроем глаза, помолчим и потом сразу скажем, кто как чувствует — увидим мы ещё Сергея Николаевича или нет?
— Давайте, давайте!
Ребята крепко зажмуривают глаза и секунду напряжённо молчат, потом сразу, как по команде, радостно выпаливают хором:
— Увидим! Увидим!
— Ну, тогда — ура! За ёлкой! Пошли!
— Стойте! А насчёт Мити, и Генки, и Степана, и тёти Оксаны как же? — спрашивает Саша.
Ребята снова зажмуриваются:
— Увидим! Тоже увидим!
— Эх, вот счастье было бы! Скорей бы только нам победить Гитлера! Тогда всё у нас будет — и школа будет, и Сергей Николаевич, и Митя, — мечтает вслух Васёк.
— И папа твой приедет, и мой папа, и Лидин…
— И мои мал мала приедут, — нежно улыбается Саша.
— Да они уже выросли, твои мал мала, они теперь уже большие, — убеждённо говорит Одинцов. — Ты их и не узнаешь, пожалуй!
— Нет, что ты! — пугается Саша. — Я всех узнаю… Я бы их через много-много лет узнал, если б они даже старые были!
— И правда, ребята, кажется, будто годы прошли с тех пор, как нас родители на Украину провожали, а всего только несколько месяцев. Вот странно! — удивляется Сева.
— Какие несколько месяцев! Мне самому уже сто лет стало, — уверяет Мазин.
— Мне тоже — подхватывает Петька. — Сто лет, а ума нет!
— Хватит! Замёрзнем! Пошли за ёлкой! — торопит Васёк.
Голубые сумерки уже окутывают дома и улицы, когда, запрягшись в сани, мальчики привозят в школу срубленную ёлку. Зелёные мохнатые ветки, распластавшись по обеим сторонам, с тихим шелестом заметают снег; сзади, придерживая густую верхушку, идут Нюра и Лида.
— Куда это махину такую приволокли? — удивляются санитары.
— У нас в школе всегда такая была! — с гордостью отвечают усталые ребята.
ПЕРЕД НОВОЙ РАЗЛУКОЙ
Новый год вошёл в маленький городок без праздничного шума, как тихий гость, и хотя в домах было сурово и невесело, в каждой семье встретили его с надеждой и за скромным ужином подняли бокалы за победу. За тех, кто на фронте.
Прошло несколько месяцев после вероломного нападения гитлеровцев. Красная Армия, окрепшая и закалившаяся в боях, отбросила зарвавшегося врага от Москвы и начала теснить его на запад.
В историю Великой Отечественной войны вписано много подвигов, совершённых под стенами родной столицы. Фашисты, получившие тяжёлый удар, ещё ломились во все двери нашего государства.
Видя гневное и упорное сопротивление, Гитлер бросал на Советский Союз дивизию за дивизией. Гитлеровцы падали под ударами Красной Армии, гибли целыми эшелонами от карающей руки партизан.
На фронте шли жестокие бои. Весь советский народ поднялся на борьбу с врагом.
В тылу люди работали с удвоенными усилиями и жадно ловили сообщения с фронта.
После каждого урока географ Костя доставал из кармана свёрнутую в трубку газету и, показывая по карте места, где шли бои, читал утреннюю сводку.
Однажды Костя прочёл ребятам про подвиг юной партизанки Тани в селе Петрищево.
Мужество и стойкость комсомолки Тани, её гордое презрение к озверевшим врагам потрясли ребят.
Слушая Костю, каждый из них мысленно ставил себя на место этой девушки-героини, каждый хотел быть с ней рядом, защищать её, бороться вместе с ней до конца.
Прочитав очерк, Костя спрятал газету в карман и долго ходил по комнате, позабыв и об уроке и о ребятах.
С этого дня Костя как-то изменился. Голубые глаза его часто туманились внутренней тревогой. Иногда среди урока он подходил к окну и, щурясь от белизны снега, нетерпеливо говорил:
— Придёт же весна когда-нибудь!
И тут же, обрывая себя, поспешно возвращался к занятиям.
Время на Костиных уроках шло незаметно. Спрашивая заданное, Костя обязательно ставил отметку. Ребята учили добросовестно, и все отвечали на «отлично».
Тетрадь отметок Костя держал у себя. Однажды, просматривая её, он покачал головой и почти с огорчением сказал:
— Что это у вас всё «отлично» да «отлично»?
— А разве это плохо? — засмеялась Лида Зорина.
— Пожалуй, что и плохо. По таким отметкам я никак не могу определить, где ваше слабое место. Неужели уж так хорошо всё знаете? Надо будет назначить проверку.
— А ты бы не предупреждал, Костя, что будет проверка, — советовал ему Одинцов.
— Нет, почему же? Подготовьтесь. Какой же смысл в том, чтоб вы ошибались!
Костя не раз, как бы мимоходом, говорил о том, что к весне их занятия должны быть окончены.
Как-то к Трубачёвым забежала Таня. Она часто видела Костю в райкоме комсомола.
— Затосковал ваш Костя, на фронт просится. Весной, верно, уйдёт.
Васёк и Саша опечалились.
— Анатолий Александрович весной, наверно, тоже уедет. Он говорил, что его с комсомольцами в колхоз пошлют работать. Останется у нас одна учительница, — озабоченно сказал Васёк.
— Весной много воды утечёт, — пошутила Таня и, вздохнув, стала прощаться.
— Опять надолго уходишь? Ты совсем забыла нас! — с обидой сказал ей Васёк.
Таня обняла его:
— Никогда не говори так. Я ведь учусь и работаю, боевую подготовку прохожу!
— Это зачем же тебе понадобилось? — строго спросила тётя Дуня.
— Мало ли зачем! Многие комсомолки проходят!
Васёк с уважением посмотрел на Таню. Таня заметила его взгляд и засмеялась.
Васёк представил себе, как она марширует, и тоже засмеялся.
— Ну, не забыли ещё свои смешки-пересмешки? — добродушно пошутила тётя Дуня.
— Нет, не забыли, — ответила Таня, но смех её вдруг умолк.
Она быстро встала и пошла к двери. На пороге оглянулась и неожиданно шопотом сказала:
— А та партизанка в селе Петрищево была наша, московская, комсомолка. Зоя Космодемьянская.
ПОДНОСЧИК СНАРЯДОВ С 4-й БАТАРЕИ
Несмотря на то что стоял уже март и изредка сквозь снежные тучи пробивалось солнце, погода была морозная, резкие ветры наметали по обеим сторонам улиц сугробы. В не защищённых заборами дворах люди, выгадывая более короткий путь, протаптывали новые дорожки, похожие на кривые улицы и переулки. Иногда откуда-то из парка на маленький городок налетала снежная метель и в двух шагах прятала от человека знакомое крыльцо. А то из белых туч начинал падать на землю тихий, кроткий, ласковый снежок; он ложился на шапки, воротники и волосы и тут же таял от близости человеческого тепла.
В один из таких дней в госпиталь привезли тяжело раненных. Васёк вместе с ребятами стоял во дворе и смотрел, как санитары осторожно выносят из машины носилки, как старшая сестра, в халате и тёплом платке, озабоченно хлопочет, распределяя раненых по палатам. Нина Игнатьевна не позволяет ребятам помогать, но они стоят наготове, украдкой поправляют сбившиеся одеяла, открывают пошире двери, провожают каждые носилки. Им хочется сказать раненым какие-то тёплые слова, дотронуться до чьей-то бледной руки, выразить сочувствие, ласку.
— Вы не бойтесь, вы поправитесь. У нас хорошие доктора, — выскакивая во двор без пальто, шепчет Нюра бородатому, пожилому красноармейцу.
За пожилым красноармейцем санитары выносят из машины носилки с молоденьким бойцом, почти мальчиком. Ребята смотрят на бледное безусое лицо, на запёкшиеся от жара пухлые губы, жадно хватающие морозный воздух, на втянутые щёки с лихорадочным румянцем. Голова раненого в расстёгнутой шапке с ушами беспокойно съезжает с подушки, глаза в беспамятстве блуждают по сторонам.
Ребята подходят ближе. Васёк идёт рядом, поддерживая носилки.
— Отойди, отойди — сестрица рассердится! — хмуро шепчет санитарка.
Васёк нехотя отходит. Раненый поворачивает голову, его беспокойный взгляд провожает мальчика и упирается в высокие сугробы, наметённые около крыльца. Мягкие снежинки тают на его горячих щеках, оставляя мокрые следы.
— Товарищ комбат… Это я, Вася Кондаков… Товарищ комбат! — вдруг жалобно окликает раненый, приподнимаясь с подушки.
Старшая сестра быстро подходит к санитарам:
— Бредит… Несите скорей!
— Он тяжело ранен? В какую палату? Что с ним? — допытываются у взрослых ребята.
— Не мешайтесь тут! — сердится Грозный. — Где не можете помочь, там не мешайтесь.
Мальчики и девочки идут за школьным сторожем в его каморку, усаживаются на сундуке, покрытом цветным половиком.
— Комбат… Кто это комбат? — встревоженно спрашивает Лида.
— Комбат — это командир батареи, да, Иван Васильевич? — говорит Коля Одинцов, вопросительно взглядывая на Грозного.
— А он сам — Вася Кондаков, — шепчет Нюра.
— Хоть бы узнать, что у него! — вздыхает Сева.
— Нина Игнатьевна сама ещё не знает. Потом можно будет спросить, — говорит Саша Булгаков. — Посидим тут немножко, а после обхода врачей — спросим.
— Нечего тут сидеть, идите по домам! — вмешивается Грозный. — Ты что в одном платье выскочила? — нападает он вдруг на Нюру. — Где твоё пальто? Одевайтесь сейчас же и идите по домам!
— Да мы только узнаем об этом Васе! — просит Лида.
Но Иван Васильевич выпроваживает их из госпиталя:
— Идите, идите! Не до вас тут.
Васёк и его товарищи нехотя уходят.
Снег становится гуще, но ребята не замечают, что на воротниках и шапках у них нарастает белый мех.
— Почему он так крикнул: «Товарищ комбат… Это я, Вася Кондаков!»? — задумчиво вспоминают они.
А в палате для тяжело раненных лежит молодой комсомолец Вася, подносчик снарядов с 4-й батареи. Ему чудится, что он стоит на коленях около большого ящика, похожего на портсигар, и старательно очищает ветошью снаряды от масла. Вокруг широко раскинулось снежное поле, от белизны его саднит в глазах, мороз цепко держит пальцы.
Батарея готовится к бою. Прикрытые белыми, накрахмаленными морозом полотнищами, невидимые для глаз врага, орудия сливаются с волнистыми холмиками сугробов.
Вторые сутки стоит в открытом поле 4-я батарея. Её задача — прикрывать фланг нашей обороны.
В накинутом на плечи поверх шинели маскировочном халате неподалёку от Васи стоит командир батареи, смотрит в бинокль на виднеющийся вдали заснеженный овраг, по которому фашисты скрытно и неожиданно могут перебросить танки. Но едва танки начнут выползать на открытую местность, батарея встретит их огнём.
Комбат указывает на край оврага и, улыбаясь, говорит Васе:
— Вот тут-то мы их и встретим!
…Вася сбрасывает одеяло и тревожно вглядывается в угол палаты. В его воспалённом мозгу проносятся картины недавнего боя. Он видит спокойное, строгое лицо комбата, неожиданную открытую улыбку на его губах и серьёзные серые глаза под тёмными бровями. Он видит, как комбат обходит орудия, привычной шуткой подбадривая людей и проверяя готовность к бою.
Поделиться книгой: