Вернуть престол (СИ)

*………*………*

Тула

16 июня 1606 года

— И отчего ты решил ко мне прибыть? — спросил я человека напротив.

— Ты истинный государь! — отвечал мой собеседник, не отводя взгляд.

Вот именно это, его манера держаться в моем присутствии и смущала. Болотников не тушевался при мне, всегда смотрел прямо. Пусть в его взгляде я не видел вызова, отрицания, опасности, но пока не замечал я и того, что этот человек, безусловно, энергичный, целеустремленный, является адептом государственной системы, которую олицетворяю я, как государь.

— Ты, Иван, четыре дня подле меня, а умы казаков уже заражены вольницей. Тебя слушают! — сказал я.

— Государь, дозволь возразить тебе, что казаки завсегда вольны, но и службу справно несут, — уже немного растеряно отвечал Иван Исаевич.

Он должен был быть прекрасно осведомлен о том, что именно совершил один из казачьих отрядов в полсотни сабель, что конными, словно тати, без приказа и моего дозволения совершили, по сути, грабительский набег на поселение у Серпухова. В задачу этого разъезда входило патрулирование и разведка подходов к одному из богатейших городов Руси, Серпухову. Но они расценили, что вольны интерпретировать мои распоряжения по-своему. Сейчас ведется расследование, о ходе которого докладывается не только мне, но подробности освещаются всему войску.

Я прекрасно понимал, что, мои действия, направленные на создание дисциплинированной армии с централизованным управлением далеко не всем нравится. Я осознавал свою степень вины в том, что Лжедмитрий Второй появился-таки и в этом варианте истории. Это от меня бежали некоторые отряды казаков, и разного рода ватаги, мало отличимые от разбойничьих, которые, несомненно, увеличили бы численность моего войска. А теперь от этой разношерстной массы, сдобренной польско-литовским элементом, страдает брянско-стародубская земля.

Но тот постулат, что государь есть система, а система есть подчинение государству, должен укорениться в умах русских людей. Уставание от грабежей и вольниц уже приходит, и потеря мной анархически мыслящих вооруженных людей компенсируется приходом дворян и боярских детей, которые заинтересованы в сильном, единоуправляемом государстве.

Нельзя сказать, что я полностью отказываюсь от той силы, что из себя представляют казаки. Однако на службе казачество должно служить и отрабатывать тот факт, что государство не станет ломать уже казацкую систему, что выстроилась на Дону или в Запорожье. Ведь там, в казацких станицах, существует правило, нарушать которое — это подписывать себе приговор. Так почему же правила, что есть в государстве, дозволительно нарушать лишь потому, что центральная власть слаба? Нет, не слаба, и почти каждодневные казни на протяжении последней недели, говорят о том, что здесь, в Туле, формируется та сильная централизованная власть, способная провести жесткую и решительную хирургическую операцию по удалению злокачественной опухоли Смуты.

— Я позвал тебя, Иван Исаевич, оттого, что вижу, что люди за тобой идут, и что такой человек нужен мне и моей державе, в которой волею Божьею я поставлен царствовать.

Я протянул исписанный лист бумаги с нанесенным на ней тиснением знаком двуглавого орла. Это была далеко не лучшего качества бумага, серо-желтая, с белесыми побегами, более нужного плотная. Но это то первое производство, что я привнес в этот мир.

Нельзя назвать то, что мы сделали, прогрессорством. Нет, это кустарщина. В ступе измельчали массу из тряпья, куда добавляли волокна разных растений, даже крапивы, а потом вычерпывали сетками и подсушивали. А белые разводы — это попытка отбеливать бумагу раствором извести. Большого труда стоило изобразить на сетках двуглавого орла. Он получился корявеньким, но даже такое новшество приводило многих в восторг [впервые производство бумаги на Руси осуществлялось во время правления Ивана Грозного. Мельница сгорела и более восьмидесяти лет производство бумаги не возобновлялось. Ее покупали за большие деньги у немцев, голландцев, меньше у французов].

Я готовился к тому, чтобы при своем правлении ввести обязательное написание челобитных на государственной бумаге с тиснением. Некогда история уже знала, то ли при Елизавете Петровне, то ли еще при ком-либо в то время, какой немалый доход имело государство от обязательного использования государственной бумаги, покупаемой по завышенной цене.

А почему нет? Хочешь челобитную писать? Так заплати государству за работу над твоей проблемой.

— Читать умеешь? — спросил я, глядя, как бегло водит пальцем по строкам Болотников.

Это был не сарказм. В этом времени столь бегло читать умели немногие, а иные бояре и вовсе не умели, что в обществе не особо и порицалось. А читать бегло, да еще и современную скоропись, в которой я достаточно поднаторел — это, пожалуй, достойно уважения и отдельного интереса.

— Умею, государь, — спокойно, без проявления обид, отвечал Болотников.

— А еще и по-немецки говоришь, да по-турецки изъясняешься, — говорил я задумчиво.

Не так много людей, что будут столь грамотны. Да, иные могут быть более искушенными в переговорах, при этом даже будучи необразованными. Но что, если вот такого человека специально поднатаскать в дипломатии? Не я, а кто-нибудь из бояр с опытом? Но не пробиться бывшему сыну боярскому, а после и боевому холопу князя Телятинского, в дипломатический корпус. Раньше так и было… если у меня получится, то окно возможностей для таких вот, от природы сильных и разумных людей, появится.

— Для чего сие, государь? — задал закономерный вопрос Болотников.

— Разумные вопросы ставишь, Иван Исакиевич, — на отчестве я поставил логическое ударение.

В это время нужно было заслужить именоваться на «вич». Бывало, что для этого писалась особая грамота. Я же со многими говорил вот так, уважительно. Сперва делал это по разумению человека из будущего, но после, когда осознал значимость отчества, говорил уже и потому, что тот человек, говорить с которым я соизволил, уже уважаемый.

Я считаю, что ситуация с разговором с государем не столь категорична, как во время правления Павла Петровича. Того, которого табакеркой… Павел считал, что человек становится значимым только пока с ним разговаривает император, и перестает быть таковым, как только монарх прекращает с ним разговор. В моем случае величание по отчеству означало, что человек для меня, для государства, полезен и, что он совершает одобряемые мною действия. Пусть это сейчас выглядит не столь очевидным, но последовательность в данном вопросе даст понимание моей системы отношений к своим верноподданным.

— Ну, прочитал? Как уразумел сие? — спросил я после некоторой паузы.

— И что, государь, человек тот от казаков может спрашивать с тебя? — растерянно спросил Быков.

— Ты неправильно понял, — я строго посмотрел на Болотникова. — С меня спрашивать будет Бог. Человек же тот может спрашивать У меня.

— Прости государь! — растерялся Иван Исакиевич. — Понял, что ты вызвал меня потому, что желаешь, кабы я стал тем человеком от казаков.

Болотников, в задумчивости прикусив нижнюю губу. Я приметил в нем эту особенность, и после разговора со мной наверняка губы у Ивана будут побаливать от укусов.

— Ты, Иван Исаевич, от всего казачества будешь говорить со мой, и отказа в разговоре тебе не будет. Поедешь на Дон и успокоишь казаков, обскажешь им, что жду их на службу, на коей вольницы не будет, но и я не стану посылать войска, кабы поумерить лихость казацкую. Пусть решает казацкий круг, кому быть атаманом. И решения эти сказывать ты мне будешь, как и то, что дадут мне казаки. А станичникам от меня слово понесешь, да скажешь, какую милость я изъявлю за казацкую службу. Скажу первое, — что должно прекратить казакам, так это вести себя, словно бусурмане, грабить и насильничать православный народ, — я не отворачивал своего взгляда от Болотникова, ему же пришлось потупить свой взор.

— Послушают ли меня казаки?

— Тебя, Иван Исаевич, послушают, — сказал я, протягивая иную бумагу с вислой печатью [грамоты с вислыми печатями больше ценились. Так главный герой оказывает знак уважения и увеличивает значимость документа].

Я отдавал Болотникову грамоту об уложении для казаков. В ней прописывал основные требования к казачеству и основные условия взаимоотношения царской власти с этим социально-политическим и военным явлением. Да, я немало требовал от казаков, но взамен и давал многое. Пусть те условия, что напечатаны на прекрасно выделанном пергаменте с вислой печатью на данный момент не столь актуальны из-за слабости центральной власти. Но были бы казаки дураками, так никогда и не выросли бы в реальную силу, потому пусть думают старшины и решают. Но нельзя же спускать то, что донцы или терцы постоянно промышляют на торговых путях, грабят, убивают, а после уходят на Дон и все — взятки гладки. А торговля — это становой хребет в России, без нее развития русского государства не будет.

— Отправляйся, Иван Исаевич, на Дон и сделай так, чтобы казаки приняли мою сторону. И казачество не предашь, и мною будешь обласкан, — сказал я, выпроваживая из своих палат Болотникова.

То, что я отправлял Болотникова на Дон, а также далее к терским казакам, имело кроме озвученной, основной причины, еще и сопутствующую. Я временно отдалял от себя Ивана Исаевича. Его энергия, умение расположить к себе людей, в том числе и богатыми подарками, так как Болотников был на данный момент побогаче и меня, все это мешало процессам выстраивания взаимоотношений и централизации войска.

— Государь, снедать станешь? — прозвенел голосок Ефросиньи.

— Сама стряпала? — спросил я.

— Да, государь! — отвечала девушка.

— Емельян, али иной пробовали?

— Да, государь! — сказал Ефросинья, ставшая моей экономкой.

Девушку я так от себя и не отпускал, опекал. Даже в условиях дисциплины и жестких наказаний за любое насилие — быть красивой, юной и одинокой в полном воинов городе чревато. Да и женская рука в хозяйстве — это многое. Не то, чтобы мне был так необходим уют и забота, но если есть возможность жить в комфорте, почему и нет.

Я освободил ее отца Митрофана Люта, которого окрестил, как Лютова. Мужчина был измотан, пострадал от пыток и издевательств. А угодил в застенки он точно не потому, что придерживался каких-либо политических взглядов, скорее потому, что мужик не признавал авторитетов и не был трусом. Он встал на защиту своей мастерской, когда к нему пришли и потребовали вначале бесплатно починить бахтерец. Но, после от мастера потребовали отдать готовые брони, на что получили жесткий и оскорбительный ответ. В итоге две смерти и холодная. Разбираться никто особо не стал, но и мастера не зарубили на месте, понимая, что бронник нужен всем.

Отец сразу же хотел забрать свою дочь от меня, так как для всех она уже перестала быть желанной невестой и вокруг только и судачили, что я, государь, нашел себе зазнобу. И даже то, что сам царь с ней мог возлечь, не освобождало девицу от клейма порченной. Но, ничего, жениха ей найдем. Тот же Болотников, чем не жених? Пусть только ее отец отработает и сделает то, что я ему наказал.

Вопрос касался мануфактуры. Митрофану предстояло возглавить еще пять человек, которые были учениками кузнецов и только один учеником самого бронника. Лютову ставилась задача раздробить производство доспеха на более мелкие операции, справляться с которыми могли бы менее мастеровитые люди. Своего рода конвейер. После проанализировать скорость исполнения заказа на тот же бахтертец, как и определить качество готового товара.

Мануфактуры — это огромный шаг на пути товарного производства. В Европе они начинают свое победное шествие и тем самым еще более двигая европейскую цивилизацию вперед. Недаром испанцы запрещали устройство мануфактур в Новом Свете, опасаясь, что производство в Америке может поставить крест на зависимости колоний от метрополии.

— Емельян! — выкрикнул я, как только съел немудреный обед: половину варено-копченой дикой утки и трех яиц со свежеиспеченным хлебом.

— Государь! — на пороге появился Емеля.

— Военный совет собираю до вечерней службы в храме! — сказал я и Емельян, поклонившись, поспешил на поиски всех, кто входил в этот самый совет.

Послезавтра выдвигаемся на Серпухов, куда, по разведданным, должен был направится и Шуйский, или кто из его сообщников в государственном перевороте.

Войско, как по мне, не готово. Да и нельзя за две недели вот так, вдруг, но ввести новые тактики, что сопряжено со сломом базисных понятий военных действий. Но что-то все же сделано: отработаны построения, налажена дисциплина, усовершенствованы сигналы во время боя, стрельцы стреляют тремя шеренгами. Не удалось научиться стрелять шестью шеренгами, как это должно быть в ближайшем времени у Вильгельма Оранского, но и три залпа — уже немало, даже без перезарядки. Пороху сожгли немало, но, уверен, не зря.

Я хотел быстрее либо занять с ходу Серпухов, либо разметить позиции за ним, в направлении Москвы. Именно возле этого города можно противнику выстраивать оборону, чего допустить нельзя.

*………*………*

Михаил Васильевич Скопин-Шуйский не был ограничен в возможностях передвижения. Почти не ограничен, так как его постоянно сопровождало не менее трех человек, которые следили за разговорами и действиями самого знатного пленника.

Уже через два дня после того, как Михаил Васильевич был перевезен вместе с государевым войском в Тулу, — он обо многом забыл, увлекся наблюдениями за творящимся вокруг. То, как Димитрий Иоаннович выстраивает воинский наряд было для Скопина-Шуйского не просто в новинку, но и шокировало. Везде сторожевые посты, особые медные пластины с оттиском звезды и молота, которые являлись условием пропуска в город, патрули по городу, система разъездов по расписанию… Много чего было в войске государя, что, на первый взгляд, выглядело явным излишеством, но при осмыслении оказывалось более чем уместным.

Скопин видел, как преобразились действия воинов и во время учений. Система порядка и исполнительности влияла и на боевые качества. Все подразделения четко знали свое место в построениях, собирались в боевые порядки очень быстро. Но Михаила Васильевича поражало то, что государь, все равно остается недовольным и ждет от стрельцов, казаков, боярских детей еще большей прыти.

Что-то похожее видел Михаил у немецких наемников, по рассказам шведское войско так же имело полки, что были зело обучены разным построениям, но на Руси так не воевали. И Скопину-Шуйскому было отрадно наблюдать, что и русские православные воины способны строиться и воевать дисциплинированно, не хуже немцев или шведов.

Жалко только, что в Туле не было вдоволь ни бумаги, ни пергамента. Все шло на подметные письма, рассылаемые Димитрием Иоанновичем. По крайней мере, просьбы Михаила Васильевича заполучить то, на чем можно писать, игнорировались. Даже восковых табличек не дали. Но память у Скопина-Шуйского была отличной, он все старался запомнить.

— Боярин, тебе велено передать слова государя, — сказал один из трех сторожей Михаила Васильевича.

— Говори же, чего ждешь? — чуть раздраженно сказал Скопин-Шуйский.

Он уже неоднократно просился поговорить с государем. Михаила Васильевича сильно волновала ситуация, когда он хорошо питался, имел возможность передвигаться и весь чувствовал себя отлично, получал лечение и даже вино. А князь Куракин… десять дней мучился Андрей Петрович Куракин. Над ним издевались ужасающими способами: и каленым железом и битьем по самым болезненным местам и так, что и соромно думать. Уже через три дня князь сошел с ума от непрекращающихся издевательств. Вот тогда, по мнению Михаила Васильевича, и нужно было милосердно убить Куракина, ибо сам Господь Бог облегчил участь князя, забрав у него разум, но казаки держали свое слово, а государь не вмешивался.

Умер Куракин, но Димитрий Иоаннович все равно не отвечал на просьбы о встречи. Скопин-Шуйский даже думал, что государь и вовсе не получает от него прошения, но стражи уверяли, что все по чести делают и государю сообщают. Попытка же самому приблизится к царю закончилась позором, когда Скопина-Шуйского быстро скрутили и даже несколько раз, для острастки, ударили. И вот, наконец, воля государя.

— Государь ставит тебе, боярин, выбор: али ты вертаешься до своего крестоцелования и верой и правдой служишь, али остаешься в Туле, но в холодной, и опосля ссылаешься в Вятку, — сказал страж.

Пойти против своего дяди? Да! Теперь — да! Только он попросит у государя, чтобы не стал Димитрий Иоаннович требовать убийства родственника, не рукой Михаила. Скопин-Шуйский успокоился еще тем, что он позволит себе отойти от крестоцелования только в одном, чтобы попытаться спасти родственников. Пусть бегут в Польшу, или в Швецию, да хоть в Крым. В остальном он будет служить именно что природному царю, которого, оказывается и не знал ранее. Но теперь видит, что государь умеет быть грозным, но и разумным.

Глава 12

Десять верст на северо-запад от Брянска. Деревня Демьяхи

17 июня 1606 год

— Крест покосился, — сказал мужчина, смахивая скупую слезу, предательски скользившую по покрасневшей правой щеке.

— Не вижу, Батя, как и было. Али нет? — парень, лет пятнадцати, посмотрел на отца.

— Можа и не покосился, — сказал Игнат сын Трофимов.

Два мужчины, а парень пятнадцати лет уже никак не мальчик, стояли возле небольшого холмика с крестом. В живописном месте, на высоком холме, в версте от деревни находилось кладбище. Тут было-то всего не более четырех десятков крестов. Однако о малом или большом количестве могил можно судить только относительно количества живущих в деревне и времени, сколько существовало поселение. А сейчас в Демьяхах проживало всего-то чуть более трех десятков человек. И лишь год назад преставился основатель поселения, тот самый Демьях.

Но нет, это не трагедия, и не было мора от хворей, но был мор от голода, когда в живых и оставалось только две семьи. Остальные бежали, кто на Дон, кто на Урал-камень, а иные и померли, как только с холодами закончилась трава и древесная кора, которая хоть как, но давала возможность питаться. Но тогда мало прибавилось могил, так как не было достаточно людей, чтобы суметь через промозглую землю выкопать ямы.

Сейчас же, два года спустя, ситуация стала выправляться. В Демьяхи, как и в другие деревни, стали приходить люди, а дети, слава Богу, из десяти аж трое выживало. И зверь пришел, потому и охотой прожить можно было. А Демьях до самой своей смерти умело руководил поселением и лавировал между разными боярами и дворянами, так и не пошел в крепость ни к кому. Может быть, это стало возможным из-за того, что поселение было окружено лесом и через него мало проходило людей. Дороги на Брянск, Стародуб, Смоленск, Москву шли чуть в стороне. Что, впрочем, было только на руку демьяховым поселянам, которые периодически выходили на дороги и торговали с иными деревнями и с путниками.

— Тоскуешь по мамке? — спросил Игнат своего сына Третьяка?

— Тоскую, Батя. Добрая она была! — сказал сын и скривился, силясь не заплакать.

Прошло сорок дней со дня смерти Марыси, жены Игната. Она не смогла разродится тринадцатым ребенком и Господь забрал ее и так и не рожденного сына. Теперь у Игната остался старший сын Третьяк, третий из сыновей, но лишь первый среди выживших. Была еще дочка Милка, той четырнадцать лет недавно исполнилось. Живым еще был последний рожденный сын, годом от роду, прозванный в честь основателя поселения, Демьяхом.

— Добрая жонка была! Хату смотрела, да скотину обихаживала, — говорил Игнат с нотками сожаления.

Не того сожаления по потере любимого человека, а утрате доброго работника. По нынешним меркам у Игната было большое хозяйство и справляться с ним без жены будет нелегко. Тем более, что Милка уже сосватана и уйдет в другой дом еще до холодов.

— Ажанить тебя нужно! — сказал Игнат, рассматривая сына. — Да мне сойтись с Феклой.

Третьяк не стал комментировать решение отца сблизиться с Феклой, которую уже все, как год, считают вдовьей. Ее мужик два года назад поехал в Москву, посчитав себя самым умным, что сможет в стольном граде дешевле купить соль, но не вернулся. Не стоит гадать, что стало с мужем соседки, тут можно предположить несколько десятков причин, почему Северка Старшой не вернулся.

— Батя, так где ж невесту мне сыскать? Ты же не хотел, кабы за меня отдали Дарью, — сказал Третьяк, внутренне содрогаясь от предвкушения положительного ответа отца.

— Видел я, что работящей девка стала. Ранее часто хворала и худа была, хозяйство не потянула бы. Нынче уже бабой выглядит. Дом ее батьки худой, коровы нет, да только что и хряк, да качки [утки] остались, но ничего, сын, у нас-то всего вдоволь! — сказал Игнат и улыбнулся, наблюдая за тем, как сын радуется и прямо устоять не может на месте. — Беги уже, скажи Дарье, что за утро приду сговариваться с ее батькой, опосля и сватать станем.

И Третьяк побежал. Ни для кого в деревне не было секретом, что сын Игната и Дарья нравятся друг другу, но их отцы несколько в ссоре. Игнат часто был заносчив и гонорился, словно литвинский шляхтич, что живет богаче иных. Игнат считал, что в праве хвастать, так как у него и дом справный, срубный и просторный, да скотник добрый, земли обрабатывает не менее тридцати четей. Корову имеет, да еще и телую, скоро разродится должна, бык у его есть, которого пользуют всей деревней для коров своих, а еще есть у Игната две козы, три десятка кур, три свиньи и еще четыре подсвинка. По местным меркам — олигарх, да и только.

Пока была жива Марыся, она хоть беременная, хоть только что родившая, но никогда не запускала хозяйство. Скотина была всегда кормлена и обихожена, семья постоянно с горячей стряпней и не обязательно это была травяная несчимница [имеется ввиду суп только из травы: крапивы, щавеля и др.], порой семья ела и похлебки с салом и со свежем ржаным хлебом.

Теперь хозяйству нужна баба, иначе будет худо. И единственная толковая девка, которая могла бы со временем потянуть домашнюю работу у Игнатовых, была Дарья, пусть за ней и не будет приданного.

— Вот же! — улыбнулся Игнат, глядя на то, как лихо сбегал с кладбищенского холма его сын, потом повернулся к могиле жены. — Вот так, Марыся, будут бабы в доме, на захудеет хозяйство наше. И Фекла работящая, да и Дарья не трутень. Только Милку отдать придется… да, ничего, еще и Демьях подрастет, так помощником станет.

Уже спускаясь с холма, Игнат заприметил, что что-то не так: далеко от деревни, через уже засеянное поле, подымая большое облако пыли, неслись конные и… было плохо видно, но, скорее всего, и оружные. А кто же скакать станет на конях без оружия?

Игнат, сын Трофимов, слышал, что западнее Брянска появились какие-то тати, что грабят и убивают. Но это было так далеко, почитай не меньше пятидесяти верст до разбойников. Кто ж с них дойдет до Демьяхов, расположенной внутри леса? Это же еще Брянск взять нужно, а там и крепость и стрельцы стоят.

Игнат не был из робкого десятка, он вполне мог вписаться в любую казачью сотню, если бы во время годуновского голода решился — таки пойти на Дон. Потому, мужчина, так же заприметив приближающуюся опасность, побежал в деревню, по дороге подыскивая наиболее удобный дрын-дубину, чтобы встать на защиту своей семьи. Оружные люди — это всегда плохо, человек с оружием не может принести в дом добро, но стоило надеяться, что это государевы люди, тогда просто пограбят чуток, да пойдут стороной.

*………*………*

Третьяк забылся о всадниках, как только показался дом его невесты.

Дом Ждана, отца Дарьи, был на окраине деревеньки и Третьяку пришлось пробежаться через три дома, чтобы достигнуть хаты вожделенной девы. Пусть теперь в деревне на день разговоров будет, почему и зачем бежал Третьяк, парню было все равно, его отец решил все-таки пойти на уступки сыну. Пусть Игнат, сын Трофимов, показал, что сам принял решение о сватовстве сына к Дарье, на самом же деле он пошел вот таким образом на уступки сыну, который уже трижды просил отца ни с кем не сговариваться, окромя Дарьи.