Вернуть престол (СИ)

Петр Никитич в своих мечтах уходил все дальше от реальности. Но он был таким человеком, любил на досуге помечтать. Однако, на переговорах Шереметев не станет сильно наседать на государя, он же царь как-никак, может и посчитать уроном чести и не пойти на соглашение. Потому воевода уже очертил себе грани, за которые не станет заступать. Канцлера достаточно.

— Петр Никитич, глянь, — Татев показал рукой на ворота Тульского кремля. — Скачет кто-то, видать говорить станут.

— А то как же! — удовлетворенно сказал Шереметев, поглаживая бороду и одобрительно ухмыляясь.

Через пару минут было уже видно, что к государеву воеводе действительно приближаются три конных. Не оставалось сомнений, что это переговорщики. И Шереметев для себя уже определил, что откажется говорить, если среди парламентеров не будет государя. Но темно-рыжих волос не было видно, все воины были в шеломах, а бородавки с такого расстояния рассмотреть невозможно.

* * *

Услышав команды на выдвижение моих войск и звон колоколов, призывающих всех, кто находился в Туле, готовится к битве, я в сопровождении Осипки, Емельяна, поспешил к тем войскам, что прибыли, скорее всего, по мою душу.

Навстречу мне выдвинулись два всадника, богато снаряженных. Я не сомневался, что это были те воеводы, что привели стрельцов и конных под Тулу.

Заволновалось и войско недругов, так же изготавливаясь к сражению. Вот чего не нужно, так это сейчас биться и терять людей, когда главные испытания впереди.

— Кто такие? — жестко спросил я у двух парламентеров.

— Воевода Шереметев Петр Никитич, — представился один из переговорщиков.

— Отчего не склоняешь головы пред своим государем? — еще более жестко спросил я.

— Так, государь, наряд учинить нужно сперва, — чуть растерянно сказал тот, кто представился, как Шереметев.

— И ты, боярин, со мной рядиться решил? Аль слово государево для тебя значимо? — обратился я ко второму переговорщику, который пока так и не проявил себя.

— Государь, я человек подчиненный, головному воеводе следовать должен, — попытался выкрутиться пока так и не представленный мне боярин.

— Все вы должны мне по чину голову склонить, коли крестоцеловальную клятву не нарушаете. А коли решили нарушить обет свой, так тати вы и есть! — сказал я, посмотрев на Шереметева. — Говори, чего хочешь!

— Кабы стать рядом с тобой, государь, по правую руку и быть тебе опорой во всем, яко же канцлер в Литве опорою служит для короля Речи Посполитой, — горделиво назвал условия своей лояльности Шереметев.

— Побудь здесь! — повелел я Шереметеву, после обратился к его коллеге. — Ты иди со мной!

Не ожидая, пока второй переговорщик что-либо решит, я направил своего коня к строящимся шереметевским стрельцам. Не то, чтобы мне было неважно, поедет ли со мной второй воевода, но как раз его присутствие было бы уместным. Тем более, что он находился в замешательстве и не должен решиться на активные действия, по своей натуре, как я понял, предпочитая быть ведомым более, чем ведущим.

— Кто таков? — спросил я, как только лошадь второго воеводы поравнялась со мной.

— Ванька Татев, государь! Ты ведать меня должон, — отвечал Татев.

— А я изнова знакомлюсь со всеми, ибо те, кого я знал, крест целовали мне на верность, а нынче предают, словно тати безбожные. Так и ты, Татев Ивашка, привел войско, кабы меня убить, государя, что венчали на царство в Успенском соборе в Кремле, — я чуть приостановился и посмотрел на Татева. — Убей Шереметева и ты будешь приближен ко мне! У меня в полоне сродственник твой — Михаил Васильевич Скопин-Шуйский. Я и его разбил и Куракина разбил. Разобью и ваше войско.

— Не могу я убить Петра Никитича, — чуть слышно сказал Татев.

— Не будешь на моей стороне, всех Татевых вырежу. Более жалеть предавших не стану! — жестко сказал я, когда мы уже находились метрах ста от изготовившихся, пока недружественных, стрельцов. — Прикажи им, кабы не стреляли, но слушали меня!

Татев задумался. Наверняка решал, насколько будет уместным то, что я собирался обратиться к его воинам.

— Командуй, боярин, али уже сейчас жизни лишу! — жестко сказал я, уже доставая из-за пояса пистоль.

— Слушайте, служивые люди! — нескладно выполнил мое требование Иван Татев.

Опять же берег себя для суда Шуйского. Не назвал меня государем, хотя даже Шереметев это уже сделал на переговорах. Всегда же можно будет сослаться на своего начальника и сказать, что, дескать, это все не я, я даже не назвал Димитрия государем. Изворотлив, гад. Не по пути мне с ним, по крайней мере, такие приближенные мне и даром не нужны. А вот сейчас его услуга зачтётся.

— Православные! Бог на небе, царь на земле! Я царь, венчанный Шапкой Мономашьей в храме. Все бояре меня признали и вы рады были тому, что я пришел. Так вот он я, многие видеть меня могли. И власы у меня рябые и отметины на челе есть. Жену мою обесчестили и убили, меня уже три раза убить пробовали. И спрашиваю вас: так же вы пришли убить меня? Сына Иоанна Васильевича? Станьте рядом со мной, облагодетельствую каждого опосля и бейтесь за правду, за царя, за Бога! Кто супротив пойдет, тот живота лишится своего! Воевода ваш пошел супротив меня и убит будет, обозвал меня псом, а ранее крест целовал на верность. Не ошибитесь и вы! Будьте со мной!

Произнеся всю эту спонтанную речь, я отвел коня и под недоуменное ворчание Татева, который бормотал, что он не собирается убивать Шереметева, я ускорился и быстро настиг первого воеводу. Боярин уже на повышенных тонах переругивался с Осипкой, а лицо Емели было красное от негодования, но он молчал. Наверняка Емельян получил череду оскорблений, но не посмел что-либо отвечать знатному боярину и воеводе. И правильно, не по Сеньке шапка лаяться с одним из первейших бояр.

Выстрел прозвучал неожиданно для всех, прежде всего для Шереметева, который ошарашено, то ли от боли, то ли от непонимания ситуации, смотрел на меня.

— Царю природному верность хранить нужно не за земли и богатство, а по зову души и по чести! — обронил я и подъехал к остановившемуся в метрах пятнадцати Татеву. — Скажешь, что облаял меня Шереметев, кинулся убить, но я первее был. Не гневи меня попусту. Приведи ко мне войско! Опосля можешь идти хоть в Москву, хоть куда. И слово свое царское даю, что ни тебе, ни роду твоему, как и еще одному на выбор боярину, окромя Шуйских, кровь пускать не стану.

Через час стало понятно, что все войско, что привел покойный Шереметев, ко мне не перейдет, многие конные устремились прочь. Частью их можно было понять. Скорее всего, дворяне и боярские дети, что были в шереметевских войсках с севера Руси и они устремились домой. Если не будут участвовать в дальнейших событиях, то уже хорошо. Жаль, конечно, лишаться конных, но стрельцы почти все остались, как и десять пушек и обоз.

Татев сбежал. Обдумывая этот факт, я пришел к выводу, что и к лучшему. Еще не хватало предательства во время сражения.

Теперь предстояло еще больше работы. Оставлять подразделения в том виде, что теперь есть, я не хотел. У меня уже складывается некоторый кадровый запас, которым я считаю десятников из стрелецкого полка Пузикова. Вот их и буду пробовать на вакантные должности некоторых сбежавших стрелецких сотников, в то время как иных сотников, из бывших шереметевских, поставлю на сотни к сборному люду, что пришли в Тулу биться за меня, но не в составе казаков или боярских детей и дворян, но сами по себе.

Большая реорганизация потребует немало времени даже при очевидной спешке, но без этого я не видел своего войска вовсе. Не должно быть деления на автономные сотни с собственным командиром и особенным видением политической составляющей. Не получится создать единый организм, но максимально перетасовать стрельцов и дворян нужно, в надежде, что удастся во время перехода поработать над боевым слаживанием.

Пора бы ускориться и выдвигаться к Москве. Две победы над войсками Шуйского заставят моего противника нервничать и принимать быстрые решения. Помниться из послезнания, что армии, которые противостояли друг другу во время восстания Болотникова, были до сорока тысяч человек с каждой стороны. У меня сейчас чуть более шести тысяч воинов. И тут два варианта: первый, быстрым маршем идти на Москву, надеясь взять столицу сходу и при растерянности противников; второй путь, — это подготовится и работать системно, перенаправляя на себя налоги, принимая людей во служение, понемногу щипать противника.

Я выбираю второй вариант. Нельзя недооценивать врага. Нахрапом взять Москву вряд ли удастся, а подставиться легко. Василий Иванович Шуйский смог и в иной истории взять власть и удержать ее до начала прямой войны с Польшей, так что и сейчас у него могло все сложиться. Но не сложится. Иначе зачем я здесь?

Глава 11

Москва

15 июня 1606 года

— Истину говорю вам, люди! Два Димитрия объявилось. Один войско стрелецкое, да дворянское собирает, иной ляхов призвал и казаков разных и сечевых и донцов, всяких, — вещала Колотуша.

— Как быть то может, что два Димитрия? — спросил уже почти что тринадцатилетний Матвей сын Авсея.

— Так, ведомо то, что один с них лжец и только личину государя одел! — отвечала Ульяна-Колотуша.

— Грех то какой! — сказала Марья, мать Матвея и получила неодобрительный взгляд от своего быстро повзрослевшего сына.

Матвей, как погиб его отец, стал истинным главой большой семьи. Откуда только все берется? Сам стал выделывать кожу, — как говорили люди, еще немного поднатореет и не хуже отца своего станет, — додумался не продавать мастерскую, что досталась ему от погибшего крестного отца, а сдал ее в аренду, по сути, наняв одного из подмастерьев-обувников. Теперь большая семья с матерью, Матвеем и еще четырьмя сестрами, жила не то, чтобы сыто, но не голодала, точно, — даже в условиях, когда в Москве подорожал хлеб.

— Так что ж будет, коли они к Москве подойдут? Раздор , — и снова кровь прольётся? — задал риторический вопрос Митька, рукастый парень пятнадцати лет, бывший у всех на подхвате.

Митька сирота и не боялся никакой работы. Не просил милостыни, но всегда отрабатывал свой хлеб. То крышу подлатать, то забор поправить, мог и на Варварке какому купчине товар поднести, даже за лавкой проследить. Все умел, но ни к какому ремесленнику выучеником так и не прибился. Стар был для ученика, а до подмастерья и первого помощника дорасти нужно. И статный парень был, девки как его видели, томно вздыхали и неизменно получали от родителя «дура, девка, он тебе не пара». Вместе с тем, парня уважали и за то, что при своих статях и прыткости он никогда не помышлял идти в тати.

— А, может, и поверить царю-Шуйскому, что мертв Димитрий Иоаннович? — поддержал спонтанное собрание Ермолай, который некогда участвовал в штурмах домов литвинов и ляхов, но Бог сберег и он выжил.

— Сказывали люди из Серпухова, что видели Димитрия и рябые власы его и отметины на лике. И вот еще… — тон Колотуши стал заговорщицким.

Ульяна достала лист бумаги, исписанной с двух сторон.

— Не томи, Уля! — сказала Марья, вновь получая осуждающий взгляд от сына.

Дома будет разговор и сын, как старший мужчина в роду, укажет матери на неподобающее поведение. Марья могла бы и откреститься от претензий сына, но она сама назвала его головой в семье.

Но была у Марьи и своя бабья тайна, которую знать Матвею ну никак нельзя. Ей уже намекал стрелецкий десятник Никифор-вдовец, что женщина ему была и ранее люба, но пока она была мужней, он избегал встреч. Нынче же готов принять и ее и детей. Выйти замуж за стрелецкого десятника — это хорошая партия. Тут и жалование есть и защита, что ни у каждой бабы будет, да и лавка у Никифора имеется, он еще и торгует всяким разным, порой и солью.

Марья корила себя за крамольные мысли, еще не выждав траур даже в сорок дней, не то, чтобы год. Но что поделать, коли бабе без мужика сложно, она как в Диком поле одна и только и ждет татарского набега. А женщиной Марья была красивой и ликом, и статями, мужики смотрели на нее, одетую даже в бесформенный сарафан, словно кот на печенку.

— Встанем и не пустим никого в Москву. Люд московский силен, коли требуется, любого проучит, — горделиво заявил Ермолай.

— Давай прочту грамоту сию! — перебила Колотуша начавшееся уверение от всех мужиков, что они еще о-го-го и любого покарают.

В руках Ульяны-Колотуши было воззвание от тульского Димитрия Иоанновича. И писалось там то, что именно он и есть природный царь, что объявляет он награду за голову Шуйского…

— Сколь? — не поверил своим ушам Ермолай.

— В золотых монетах выходит, что более двух сотен рублев, — сказал со знанием дела Митька.

— Деньжищи! — мечтательно закатил глаза Ермолай.

— Сказывают, что и Шуйский тако же награду за убийство самозванца назначил, — сказала Колотуша.

— А коли двоих убить? Это уже с таким богатством и в бояре податься можно! — мечтательно сказал Ермолай.

— Вот дурень ты, Ерема, — Колотуша засмеялась. — Коли двоих убить, так кто платить станет?

Посмеялись и все остальные.

Несмотря на, что не так давно по Москве прокатился поминальный плач, жизнь становилась все более интересной. Отсюда, из стольного града, не ощущалось напряжение, что уже, по сути, идет гражданская война, что вовсю бушует Смута. Напротив, недостаток развлечений с лихвой компенсировался слухами, речами бирючей на Лобном месте и вот такими подметными письмами.

То, что у Колотуши оказалось письмо, то уже было большая удача, так как чаще всего содержание такого текста передается лишь устно, почти всегда с приукрашиванием и с уклоном на собственное мнение. Тут же…

— А что сам государь писал? — спросил Матвей и получил снисходительные взгляды.

Парню это сильно не понравилось, ему крайне было неприятно понимать, что он говорит глупости, но Матвей сдержался.

— Так у царя, небось, дюжина писцов буде, — пояснила Колотуша.

Разговор длился еще не менее часа, а после все пошли по своим делам. Делом же Колотуши было — собирать информацию для следующего собрания, и вдова поспешила на Лобное место, чтобы ничего не пропустить.

А тем временем в Москву прибывало все больше войск. Снимались с крепостей городовые стрельцы, практически оголялись северные русские крепости. С Новгорода Василий Иванович Шуйский затребовал три с половиной тысячи конных [по разряду времен Ивана Грозного]. С Пскова меньше, полторы тысячи. Собиралось немалое войско, чтобы уже через две недели выдвинуться к Серпухову и сдерживать там пока оборону, но вскорости Шуйский рассчитывал перейти в наступление.

Но царя пугали тем, что войско тульского вора растет очень быстро и нет точных сведений и количестве исполченных людей. Да и далеко и надолго покидать Москву нельзя.

Вместе с тем, Василия Ивановича беспокоил и иной лжец — Могилевский вор. Уже приходят сведения о том, что второй вор объявился и тот еще больший тать, чем тульский разбойник. Ляхи, Литва, запорожцы, иные казаки, присоединились к тому, кто не пошел на Смоленск, а направился к Стародубу и далее, на Брянск.

Царь Василий IV рассчитывал, что шведы пришлют большое войско и он сможет если не осенью, то по весне разобраться сразу со всеми своими противниками. А может случится и так… что Димитрия Иоанновича все-таки не станет. Четверо убийц были отправлены к тульскому вору.

*………*………*

Стародуб

16 июня 1606 года

В меховой шапке по шляхетско-сарматской моде, с пером, сидя за большом, массивном, столом, возвышался человек. Стул, на котором восседал этот человек был выше, чем лавки, расположенные по сторонам стола и заведомо больший стул использовался не случайно. Во-первых, человек был невысокого роста, и он был крайне раздражен, когда его малые стати явно подчеркивали некоторую незначительность самого мужчины.

Прозванный в этой восточной части окраины Московского царства Димитрием Иоанновичем, человек упивался своим статусом. Еще недавно он, Богданко из Шклова, и мечтать не мог о том, чтобы высокомерный шляхтич безропотно склонял свою голову при виде него, «истинного» сына Иоанна Мучителя. Теперь же есть власть; много, очень много денег; сила, которую боятся уже и в Брянске. А далее… Москва, еще большее богатство, статус, возможность вершить судьбы сотен тысяч людей.

Богданко кривил душой и отказывался напоминать себе о том, что он лишь кукла, которой управляют те, кто и провозгласил его царем. И речь уже не столько о пане Волцевиче и его друге, пане Зеляжницком-Кобату, тут иные силы появились. В свите царя присутствует пан Врублевский, которого на самом деле зовут иначе. Богданко уже подозревал, что православный литвин, на самом деле нисколько не православный, но, как есть — иезуит [в ордене Иезуитов были принципы, словно у ниндзя, когда иезуит мог даже для дела веру сменить, — хоть на ислам, но выполнить задание ордена]. А был еще и пан Меховецкий, который замкнул на себе управление всего войска. Так что Богданко оставалось только пировать, да иным образом развлекаться.

Четыре дня назад войско Димитрия, которого уже многие, чтобы отличать от «Тульского», прозвали «Могилевским», выдвинулось. Назвать разношерстное собрание отдельных отрядом, войском, было никак нельзя. По сути, к Богданке приходили те люди, что не пригодились у Тульского Димитрия. Чаще всего, это были авантюристы разного покроя, казаки, что отказались подчиниться порядкам Димитрия Иоанновича, который пока еще сидел в Туле. Костяком же войска стала польская шляхта и три сотни литовских крылатых гусар, ну и три роты немецких наемников.

Почти пять с половиной тысяч человек, выйдя из Гомеля, направились в направлении Брянска, на пути к которому располагался Стародуб. Вот вчера этот город и был взят, без боя. Что началось в Стародубе, Богданко только догадывался по раздающимся периодически выстрелам, крикам мужчин и писком женщин. Для чего же смотреть на все это и нервничать? Уж, тем более, нельзя было отваживать насильников и иного вида откровенных разбойников! С кем тогда воевать?

А ляхи и литвины мстили за то, что случилось в Москве и что их ставленник на московском престоле не только был выгнан из стольного града, но и сейчас не привечал польских панов, став вдруг столь ярым защитником православия, что только диву даваться можно. А ведь многие знали, что Димитрий был тайным католиком.

— Государь, отчего тебе не встретится с Тульским Димитрием? — спросил казачий атаман Заруцкий Иван Мартынов сын.

— А ты, Иван Мартынович, что, не считаешь, что я есть тот самый Димитрий Иоаннович? — спросил уже во хмели Богданко. — Я есмь царь!

Иван Заруцкий знал почти наверняка, что тот, кому он служит, не царь вовсе. Он некогда уже был недалеко от Димитрия Иоанновича и видел того, пусть близко и не общался. Тут же дело было иное. Заруцкого быстро возвысили до атамана-воеводы, приблизили к себе, пообещали власть и деньги. Все это было важно для Ивана Мартыновича, кому не хочется денег? Власти? И ее многие жаждут. Но, вместе с тем, Заруцкий имел казачье чувство справедливости. Честь казацкая не для всех была нормой, но Заруцкий поступать бесчестно не хотел.

Присоединился атаман к Могилевскому Димитрию не так, чтобы и давно, но те пять сотен казаков, что пришли с ним, а также и с Петром Федоровичем, внуком Ивана Васильевича, были как-никак кстати, потому пан Меховецкий и его друг, чечерский староста Зеневич уговорили Димитрия Иоанновича Могилевского принять Заруцкого, что называется, как родного.

Расчет был на то, чтобы отправить атамана на Дон собирать казачье войско в помощь Могилевскому Димитрию. Меховецкий рассчитывал заполучить не менее, чем пять тысяч донских казаков [столько в РИ Заруцкий и привел к Лжедмитрию II]. Вкупе с тысячей польско-литовской шляхты, наемниками, запорожцами… Могло случиться большое войско. После следовало взять Брянск, как базу, обождать развязки схватки Тульского Димитрия и Шуйских и все… можно занимать Москву голыми руками.

— Тот ты, государь, — солгал Заруцкий [по свидетельствам современников Заруцкий был хитрым, мог солгать, но расчетливым, жестоким. При этом, странным образом в нем уживалось и чувство долга и справедливости].

Заруцкий уже понял принципы самозванства и его товарищ, Илейка Муромец, тому ярчайший пример. Булат Семенов не так давно с частью казаков откололся от Димитрия из Тулы, утверждая, что тот принижает казаков и заставляет проводить и учения, и подчиняться, запрещает бражничать и еще постоянные разъезды учиняет. Так что вольницы в Туле нет, там казакам делать нечего. Да и не признал Тульский Димитрий в Илейке своего сродственника, а на этот счет у казаков были свои планы.

Родившись на польской Окраине в Тарнополе [Тернополе], Иван Мартынович Заруцкий, было дело, частенько именовался с приставкой «пан», ибо отец его именовал себя шляхтичем. Но не стал Иван шляхтичем, воздуха ему не хватала, воля манила.

Для Заруцкого не было границ, он олицетворял своим поведением тот самый казацкий дух вольничества и антигосударственной системы. В сущности, Заруцкому было все равно против кого сражаться: супротив польской государственной системы, или против московской. Разница в том, что быть приближенным короля Сигизмунда Ивану не суждено, а вот стать рядом с московском троном стало более чем реально. Тут бы не ошибиться с тем, на кого поставить и кому служить.

Вместе с тем служба Заруцкого не была поверхностна, это было особое понимание своего предназначения и роли. Если Иван Мартынович решил служить, то будет это делать искренне, честно, самозабвенно. И только проявление несправедливости к нему, обман, может поколебать верность рожденного шляхтичем, но ставшего казаком человека.

Обман… его обманули. Этот Димитрий не тот, за кого себя выдает. Есть и причина для сомнения и повод, чтобы действовать в собственное благо.

— Шило! — обратился атаман Заруцкий к одному из своих верных товарищей, как только покинул покои Могилевского Димитрия. — Скачи в Тулу и все прознай. Ты казак особливый, чуешь человека, словно зверь, поймешь, кто такой Димитрий Тульский и сколь можно быть рядом с ним. Никто не должен проведать, куды ты едешь. Говори, что на Дон, до вольных людей.

— Сделаю! — сказал казак Шило, мотнул своими свисающими длинными усами и лихо, несмотря на свой почтенный возраст, прыгнул в седло. — А ты, атаман, знай, что ентот… Могилевский илжец!

И без слов старого казака Заруцкий уже понял кто есть кто. А слова Шило только укрепили убеждения атамана, который в свою бытность был и выбранным атаманом и на ляхов ходил и на крымцев, после уже с крымцами на Окраине Московского царства гулял. Но никогда Шило не был рядом с властью, избегая государственные системы, потому и не попадал ни в какие списки, реестры. Мало кто из тех казаков, что сейчас были в Стародубе знали о геройском старом казаке. Но то и к лучшему, может и удастся Шило выполнить задание Заруцкого.