Младший научный сотрудник 4

— Кстати, — ее мысль быстро скакнула в сторону, — верблюд по-английски это ведь Кэмел?

— Точно, — подтвердил я, — Кэмел.

— Сигареты такие есть, я видела в журнале, с верблюдом на этикетке.

— И сигареты есть, — согласился я, — а производит их американская контора с названием Рейнольдс Тобакко.

— Это я к тому, что тебе же выдали приглашение в закрытый магазин, я видела…

— Хорошее у тебя зрение, — похвалил ее я, наклонился к штанам и вытащил из заднего кармана синий прямоугольник, — это что ли?

— Оно самое, — она взяла пропуск в руки, разглядела с обеих сторон и добавила, — давай сходим туда завтра — воскресенье же, законный выходной день. Заодно и Кэмела прикупим.

— Ты же не куришь? — поддел ее я.

— Ну и что, — рассеянно отвечала она, — будет чем удивить знакомых.

— Уговорила, — сказал я, — завтра выдвигаемся в потребительский рай… ты хоть знаешь, где это?

— Приблизительно, — улыбнулась она, — а если что, звякнешь Галине и уточнишь.

* * *

А утром я таки провентилировал тему с охраной — можно ли отлучиться и насколько. Получил ответ, что хоть на весь день, но завтра будет решаться вопрос с перебазированием сам понимаешь кого сам понимаешь куда. Так что завтра ни-ни из квартиры… и еще одно, добавил после паузы дежурный охранник, звонили из клиники на Мичуринском — там тебя ждут-не дождутся два пациента… даже три. Так что можешь и туда заехать. Машина нужна?

Я взял паузу и посоветовался с Ниночкой. Она ответила, что своим ходом лучше, я и отказался от служебного транспорта.

— У меня, оказывается, есть еще дело на Мичуринском, — сообщил я ей, — обещал кое-что кое-кому, а обещания надо сдерживать, чтоб фуфлометом не оказаться. Можно сначала туда заехать, а потом в ГУМ, а можно наоборот.

— Давай тогда с утра ты в свою клинику, а я к родственникам на Юго-Запад, — ответила она, — а потом встретимся на Красной площади. Во сколько?

Вот же блин, подумал я, как мобильников-то не хватает. На худой конец и пейджер бы сошел, но и этого дела пока не придумали.

— Сейчас девять-ноль-пять, — ответил я тогда, поглядев на часы, — встречаемся в двенадцать-ноль-ноль под часами Спасской башни. Думаю, что уложусь в эти рамки.

— Там же куранты должны бить, — вспомнила Нина, — всю жизнь мечтала, чтобы мне свидание назначили под бой этих курантов.

— Ну тогда считай, что одна твоя мечта сбылась, — ответил я, и мы дружно зашагали ко входу в наземный вестибюль станции «Студенческая» московского метрополитена имени Кагановича.

И она пересела со станции Калининской на Библиотеку, а мне же пришлось покрутиться, прежде чем я вырулил на оранжевую ветку до Профсоюзной. По случаю выходного дня народу в метро было умеренно, никто по крайней мере не давился и не кричал «а ну подвинулись!», чтобы закрылись двери. Так что ровно в десять часов я стоял на проходной клиники.

— Балашов? — строго посмотрел на меня вахтер.

— Так точно, — браво отвечал я, — Балашов.

— Где ты гуляешь — тебя тут обыскались, — так же сурово продолжил он.

Я хотел было сказать, где и по какому поводу я разгулялся, но посмотрел на его красный нос и плюнул.

— Кто искал-то? — вместо этого спросил я.

— Щас узнаешь, — отвечал он, нажимая на какую-то невидимую кнопку.

Буквально через минуту подошел сам Антон Палыч, удивительно похожий на товарища Молотова.

— Ну наконец-то, — запыхавшись, объявил он, — явился. Я его забираю, — это он уже вахтеру сказал.

И мы гуськом двинулись по коридорам этого элитного лечебного заведения. Через полкилометра и два лифта оказались перед охранником, охранявшим вход на самый элитный этаж этой клиники. Молотов тихо сказал ему что-то на ухо, тот согласно кивнул и пропустил нас далее. В дверь палаты с номером 2 мы вошли одновременно.

— Юрий Владимирович, — сразу с порога объявил товарищ Молотов, — привел я его.

— Вижу, — тут же отозвался со своей койки председатель госбезопасности, — ты свободен, Антон Палыч, а мы тут побеседуем с товарищем ээээ…

— Балашовым, — помог я ему.

— С товарищем Балашовым, — продолжил тот, — садись, Петя.

Фамилию забыл, а имя помнит — такое тоже бывает, подумал я. А потом начал беседу.

— Как здоровье, Юрий Владимирович?

— Спасибо, уже лучше, — отозвался тот. — Где же ты пропадал? Еще парочка твоих эээ… сеансов что ли… не помешала бы.

— Никаких вопросов, товарищ Андропов, сделаем, — бодро доложил я, — а где я пропадал эти дни, вы наверно лучше меня знаете…

— Знаю, Петя, знаю, — благосклонно склонил он голову, — ты не тяни время и приступай…

Я и приступил… состояние правой почки у меня вызвало некоторые опасения, а вот левая чувствовала себя очень неплохо. Я и отложил ее в сторону и занялся правой…

— Олл райт, Христофор Бонифатьевич, — сказал я ему через четверть часа, — ваше здоровье идет на поправку. Через неделю будете бегать, как молодой.

— Правда? — удивился он, сканируя меня строгим взглядом через роговые очки. — Проверим через неделю, ладно. Где ж ты раньше был такой красивый?

— Раньше я не участвовал в эксперименте по теме «Крот», Юрий Владимирович, — отвечал я, — поэтому никак не мог быть вам полезен. Ну я побежал?

— Беги, — согласился он, но тут же притормозил меня, — да, еще одно дело…

Я застыл с занесенной для ухода правой ногой, поставил ее на пол и развернулся назад.

— Про этот твой проект, как уж его… стенд-ап кажется…

Во дают граждане народные артисты, пронеслось у меня в голове, оперативно работают, ничего не скажешь, но вслух естественно сказал другое:

— Да-да, я внимательно слушаю, Юрий Владимирович — был такой разговор про стендап, но там все, так сказать, в процессе обсуждений… как это принято называть в договорной практике — стороны договорились продолжать договариваться.

— Так вот, — пропустил он мои рассуждения мимо ушей, — идея любопытная, но требует тщательной проработки, конечно. Я прикреплю к тебе одного моего человека, можешь обсуждать с ним все по этой теме.

— Отлично, — довольно искренне порадовался я, — с добрым словом и помощью органов можно сделать вдвое больше, чем одним добрым словом

— И первый концерт я бы хотел, чтобы вы устроили для наших сотрудников, — опять не заметил моих слов он.

— Вопросов нет, — вздохнул я, — раз надо, значит устроим. На день чекиста?

— Может даже и пораньше, — пообещал он и отпустил меня мановением руки.

А дальше у меня был в программе товарищ Чазов (там вообще все прекрасно сложилось — метастазы умерли, а сама опухоль сократилась в объемах минимум вдвое) и дочка начальника лаборатории. Тут, к сожалению, все было далеко не так радужно. Процессы в коре головного мозга, к сожалению, у нее не задержались и прошли далее… не сильно, но прошли.

Но девочка (звали ее Гаянэ, как балет Хачатуряна) смотрела на меня таким умоляющим взглядом, что я просто не мог отказаться работать.

— Через неделю еще раз повторим, — сказал я, весь взмокший после получасовых попыток что-то сделать. — Надеюсь, что все будет хорошо.

Это дело будет посложнее, чем онкология, сказал я сам себе, наверно не стоит за него браться в дальнейшем. А потом посмотрел на часы, распрощался с Антоном Палычем и отправился на Красную площадь слушать куранты на Спасской башне.

Глава 10

Обмен военнопленными

Следующие сутки в полевом госпитале номер 2 прошли без событий. То есть вообще ничего не случилось, кроме трех кормежек и одного осмотра дежурного санитара. Все наши перипетии последних мы обсудили в первый же час, а дальше тупо скучали… Виталик ухитрился сделать карточную колоду из стопки бумажных листов, вот этим делом мы и развлекались, как могли. Поочередно в козла, очко и преферанс. На интерес, но с выплатой по окончании нашего заключения здесь, так договорились. Я выиграл червонец, Ираклий его проиграл, а у Виталика с Сергеем примерно по нулям вышло в итоге.

Пытались они пройти для разговора с Людочкой, но охранники так никого и не выпустили. Раза два за это время слышали надсадный рев самолетных движков — то ли прогревали они их, то ли выполняли плановые полеты, сложно сказать, в наш слепой иллюминатор ничего видно не было. Про новости по ящику я все выложил в самом начале наших бесед — ни у кого полезных идей по этому поводу не возникло.

Но все на свете когда-то, да заканчивается. Подошел к концу и срок нашего, так сказать, заключения в госпитальной тюрьме. На утро третьего дня явился тот самый уоррент-безопасник Вачовски и объявил, что сегодня ориентировочно в районе обеда планируется наш обмен на американцев, попавших на борт «Маршала Шапошникова». На вопрос «а чего так долго тянули?» последовал логичный ответ «это не твоего ума дело, Питер».

— Подождите радоваться-то, — осадил я чувства своих товарищей, — наверняка нас там на Шапошникове начнет потрошить госбезопасность… этот вот Вачовски детским садом покажется по сравнению с нашими волчарами.

— Все равно же там наши люди будут, — урезонил меня Ираклий, — договоримся как-нибудь.

— Кстати-кстати, — я уселся на кровать и подозвал всех остальных присоединиться к импровизированному собранию, — раз уж такое дело, давайте договоримся, так сказать, на берегу. О том, что мы будем рассказывать и чего не… а то очень просто будет залететь на путанице в показаниях.

Товарищи согласились и следующий час мы посвятили этому увлекательному занятию… значит, до посадки в АН-24 у нас у всех своя история была, так что ее сверять не было необходимости, а вот далее, начиная с момента аварии и аварийной посадки на Симушире согласования стали жизненно необходимы.

Короче говоря, общим голосованием историю с бандитами, золотом и контрабандным вертолетом все же решили оставить в общем пользовании — кроме нас еще ведь куча народу это все наблюдала, странно будет, если они это помнят, а мы нет. А вот похождения на борту корейского десантника уже потребовали более точной юстировки и доработки, так сказать, напильником по контуру.

В итоге порешили про мертвую команду на корме не вспоминать — кроме нас их никто больше не видел. А остальное все примерно так рассказать, как оно и было в действительности.

— А все-таки, — задал напоследок свой вопрос Ираклий, — откуда в наших морях взялись корейцы и что им надо было от нас?

— Сильный вопрос, — признался я, — у меня на него ответов нету… может у вас есть? — обратился я к Сергею и Виталию.

Они посмотрели друг на друга и признались, что тоже ничего придумать не могут.

— Вот пусть госбезопасность и поработает над этой темой, — резюмировал наши дебаты я, — это как раз ее компетенция, пограничные вопросы.

Обедом нас все же накормили… странное у них тут меню, если честно, манная каша три раза в день и кисель тоже — меня, помнится, еще в детском садике от него наизнанку выворачивало. И тут что-то пошло не так… пришел страшно озабоченный безопасник Вачовски, у которого за спиной маячил мордоворот поперек себя шире, чем вдоль, выдернул меня из госпиталя чуть ли не за шкирку и сопроводил на соседний ярус этого необъятного плавучего средства.

— Садись, — кивнул он на стул в углу, прикрученный к полу всеми четырьмя ножками, мордоворот же занял место в другом углу, скрестив руки на груди.

Я пожал плечами и сел, приготовившись к неприятностям. И они последовали.

— Вот что я тебе скажу, дорогой Питер, — начал, наконец, прояснять ситуацию Вачовски. — Из Сан-Диего поступила депеша конкретно насчет тебя.

— Не может быть! — деланно изумился я, — прямо вот конкретно про меня написали?

— Прямо вот, — подтвердил тот, — ты в обмене, короче говоря, не участвуешь и остаешься в нашем распоряжении. Дональд тобой теперь будет заниматься, — и он кивнул в сторону мордоворота.

— А так разве можно, мистер Вачовски? — решил я немного уточнить ситуацию, — всех меняют, а меня нет — у советской стороны вылезет немало вопросов на этот счет.

— А ты сейчас сядешь вон за тот стол, — и Питер показал на столик в другом углу, — и напишешь просьбу о политическом убежище в Соединенных Штатах. Вот и все объяснения для советской стороны.

— А если я не стану этого писать, — решил идти до конца я, — тогда что, мистер Вачовски?

— Тогда ты будешь иметь тесные контакты с Дональдом, — усмехнулся он, а Дональд снял куртку, из-под которой обнажились мощные бицепсы и трицепсы, а еще скорчил страшную рожу, — а потом все равно напишешь, куда ж ты денешься. Так что выбирай одно из двух, сразу сделаешь, что от тебя требуется, или попозже — считаю до пяти, раз…

— Давайте бумагу, — не стал ждать окончания отсчета я, — умеете же вы убеждать, мистер Вачовски.

— Что писать-то? — уточнил я, усевшись за колченогий столик, так же, впрочем, прикрученный к основанию.

— Пиши так… — даже задумался безопасник, — я, такой-то, находясь в трезвом уме и здравой памяти без какого-либо психологического или физического воздействия со стороны третьих лиц заявляю свое горячее желание перейти на положение невозвращенца и остаться на постоянное место жительства в Соединенных Штатах в связи с притеснениями, причиненными мне советскими властями…

— Что за притеснения? — спросил я, — если покопаться в памяти, то я лично ничего такого не вспоминаю.

— Неважно, потом разъяснишь этот пункт, если потребуется, а мы подскажем, как… написал?

— Дописываю, — буркнул я, водя ручкой по листу.

— В конце дата, время, подпись… место еще добавь — борт авианосца «Дуайт Эйзенхауэр»… что вышло? — подошёл он вплотную ко мне.

И тут я решил, что с меня хватит, пора уже включать аварийную систему спасения…

* * *

Качка с бицепсами я уложил качественно и полностью — с гарантией на час минимум. Он свалился кулем с ужасным грохотом… чего там у него загрохотало, я уж не стал проверять. А вот с Вачовски я поработал значительно аккуратнее, применил что-то вроде гипноза, я этот прием совсем недавно освоил, был не особо уверен в его эффективности, но кажется получилось. Он стоял с белым лицом, покачиваясь вперед-назад, и бормотал что-то под нос… я прислушался — это были детские считалки типа One-two-three, Look at me! Four, five, six, Do some kicks! (1,2,3, а ну-ка посмотри. 4,5,6, попробуй пролезть) Или Fish, dog, cat, Look at my hat! Tiger and bear, Touch your hair (Рыба, кошка, пес, шляпу кто унес? Тигр и медведь, заканчивай реветь).

В американских детских садах что ли такое разучивают, автоматически подумал я и тут же одернул себя — не время сейчас лингвистическими исследованиями заниматься, дело сначала сделай. Я и начал делать дело…

— Слушай меня сюда, Питер, — медленно и чуть не по слогам я проговорил ему, — мы сейчас вдвоем выйдем отсюда, вернемся в наш отсек, и ты передашь меня советской стороне, когда начнется обмен. Все понял?

— Понял, господин, — глухо ответил он.

— Ну тогда пошли… не торопясь, прогулочным шагом… — и мы покинули это помещение.

Напоследок я оглянулся на амбала Дональда — тот тихо-мирно лежал в углу и не отсвечивал. А в нашем госпитальном отсеке народ уже был полностью переодет в обычную свою одежду и тихо сидел по койкам в ожидании дальнейших событий.