Собрание сочинений в десяти томах. Том 3

На третий день рано поутру Пшемко поспешил домой под предлогом избежать жары, а старик принялся подсчитывать и распределять взятые стада и пленных.

Добыча была большая, не столько замковая, сколько взятая по селам и поместьям, обобранным без сожаления, по обычаю эпохи. Пригнали громадные стада скота, овец, лошадей; за ними тянулись возы с одеждой, сукном, полотном, а сзади плелись связанные пленники. Этих последних размещали по посадам, отдаленным от границы, либо отдавали в замок для работ.

На границе с Бранденбургской мархией в крепостце Неслуш, построенной князем, сидел один из любимцев Болеслава, старый, поседевший в боях Кривосуд. Положение требовало большого, напряженного внимания; вот почему князь удивился, когда однажды Кривосуд приехал в Калиш в сопровождении дюжины всадников.

Сначала князь испугался, что саксонцы взяли Неслуш в отместку за разоренную область, но старый вояка приехал цел и невредим, с веселым лицом.

— Ну с чем пожаловал, дружище? — приветствовал его Болеслав. — Ты ведь нужнее там, чем здесь. Стены из хвороста, мазаные глиной, неважные, а ты ведь и стена, и вал.

Засмеялся вспотевший Кривосуд.

— Бояться нечего, — промолвил он, — после похода бранденбуржцы сидят тихо. Я тут по делу к вашей милости.

— Что за дело?

— Да вот насчет этой дочери сольдынского коменданта, которую взяли в плен вместе с другими. Дядя и мать предлагают большой выкуп. Они обратились ко мне с усердными просьбами вернуть ее.

— А где же эта пленница? — спросил князь.

— Должно быть, ее доставили сюда, так как это была самая драгоценная добыча, — сказал каштелян. — Девушка лет пятнадцати, красавица, отец в кумовстве с маркграфом.

— Тебе наврали, — ответил князь, — я не слышал ни о какой девушке.

— Да ведь не убили же ее, и не скрылась она нигде!

Князь послал за каштеляном Янком, тот вскоре явился. На вопрос о пленнице, дочери сольдынского коменданта, Янко повел плечами.

— Не знаю ничего об этом, — сказал он.

Но видно было, что говорил странным тоном. Болеслав посмотрел, подумал и послал Кривосуда отдохнуть и поесть. После его ухода отошел с каштеляном на сторону.

— Что случилось с этой немкой, — пристал он к нему. — Ты знаешь?

Янко помолчал.

— Кажется, Пшемко велел ее захватить своим людям и, тщательно охраняя, доставить в Познань. Да припугнул, что если с ней что случится, так отдаст виновных под топор.

Болеслав нахмурился и задумался.

— А ты ее видел? — спросил он.

— Понятно видел, — ответил Янко. — Отец защищал ее с таким бешенством, что, только схватив его сзади, удалось спасти, а не то — разнесли бы на саблях… Девушка молоденькая, очень красивая, храбрая, как отец, тоже ведь с ножом бросалась и несколько человек ранила, пока ее не обезоружили… Ничего удивительного, что юноша увлекся.

— Юность! Глупость! — возразил князь.

— Не думаю, чтобы он ее сейчас вернул за выкуп, — засмеялся Янко, — скорее сам бы еще приплатил. Немочка — блондиночка, золотистые волосы, черные глаза… хорошенькая.

Старый князь огорчился. Вечером позвал к себе Кривосуда.

— Если ты покоен насчет Неслуша, так поезжай в Познань и возьми девушку. Я бы сам уплатил за нее. Боюсь, что она заберет власть над Пшемком… Молод, юн… Что было, то сплыло, но привыкнет к ней, так испортится… Возьми ее силком да возвращайся ко мне, а то я беспокоюсь, что будет, — сказал Янко.

На другой день Кривосуд отправился в Познань и несколько дней спустя вернулся. Князь живо вышел навстречу.

— Пленница с тобой?

— Нет ее. Никто не знает, что с ней; говорят, что не было такой.

— Что же с ней случилось?

— Да по-разному говорят: то сбежала ночью, то в дороге добровольно уморила себя голодом.

Говоря это, Кривосуд, по-видимому, сам не верил рассказам.

— А ксендз Тылон? А Пшедпелк? Эти же должны знать, что с пленными.

— Ни тот, ни другой знать ничего не желают. Пожимают плечами, разводят руками, молчат. Девку-то, пожалуй, где-нибудь припрятали и не хотят вернуть даже за большую сумму.

— Пшемка ты спрашивал?

— Да он уже знал, зачем я пожаловал, и сам первый заговорил. Посылал меня к другим, и я видел, что ему хочется поскорее отделаться от меня.

Кривосуд помолчал и добавил:

— Не так уж важна эта немка, чтобы за ней гоняться. Если где сидит, так покажется. На войне пленных не усчитать, а по дороге всегда останется меньше, чем было сначала в путах.

Кривосуду, очевидно, надоели уже и путешествие, и слежка. Хотелось ему вернуться в Неслуш, и поэтому советовал князю не задерживать его, потому что, хотя крепость и в безопасности, да ведь черт и бранденбуржец никогда не спят!

И о пленнице так больше и не говорили.

Однако внимательный опекун имел своих людей при познанском дворе. Ничто не укрывалось от него.

Месяц спустя он уже был уверен, что немецкая пленница спрятана в замке, а Пшемко влюблен по уши, обо всем остальном позабыв. Когда воевода Познанский сделал ему замечание, молодой князь строго возразил, что это не его дело; подобным же образом он прекратил и увещевания ксендза Тылона.

Болеслав, недолго думая, собрался сам в гости к племяннику.

Когда в Познань приезжал набожный и ласковый, в особенности с духовенством, калишский князь, то его торжественно встречали епископ, каноники, монахи и все более важные лица. Пшемко тоже уважал его и любил, поэтому сам спешил встречать и принимал его, как отца родного.

Между тем сейчас князь приехал так неожиданно, что никто не успел собраться встретить. Князь уже был во дворе, а никого, кроме придворных, еще не было.

Немного погодя прибежал племянник, одетый не в рыцарский, а в придворный костюм, нарядный и веселый, но в то же время как бы чувствуя себя неловко при виде опекуна, даже тревожно посматривая, и повел гостя во внутренние комнаты.

Болеслав все замечал, но привязанность к юноше сдерживала его, и он старался скрыть свои мысли.

Видно было, что здесь не все в порядке, но идти напролом он не решался, чтобы не напортить, да и жаль было юношу.

К ужину успели собраться все; народу было много. За столом сидели, кроме воеводы Пшедпелка, Николай, познанский ловчий, судья Близбур, Петрек из Прендоцина, подсудок Гневомир, канцлер Тылон и много других.

Калишский князь, по-видимому, был в хорошем настроении и, шутя, обратился к племяннику:

— Должно быть, ты не знаешь, зачем я к тебе пожаловал. Люблю тебя видеть — это верно, но сверх того еще и дело серьезное.

Взоры всех обратились на князя, который смотрел весело, как бы показывая этим, что дело не страшное.

Князь молчал не без цели: пусть слушатели попробуют отгадать. Пшемко смотрел, отчасти волнуясь, что отражалось на лице.

— Раз никто не в силах отгадать, — продолжал Болеслав, — видно, надо мне раскрыть карты. Думаю, не рассердится на меня. Ну, я приехал сватом.

Пшемко покраснел, остальные посматривали друг на друга.

— Вот уже этого бы я не угадал, — промолвил молодой князь. — Ведь недавно еще я слышал от вашей милости, что жениться рано. Да я пока и войны не попробовал настолько, чтобы стремиться к отдыху.

— Это верно, — ответил Болеслав, — но ты у нас один, нужен род, а для рода мать. Так вот ты должен жениться не для себя, а для нас. Ксендз Тылон свидетель, что лица, которых Бог выдвинул вперед, не для себя живут и не для себя вступают в брак.

Пшемко молча наполнял кубок дяди, но рука его дрожала.

— Невесту для тебя я высмотрел, — продолжал князь, — как раз подходящая. Нам надо иметь в виду Поморье, чтобы его вернуть. Это необходимо, хотя бы из-за крестоносцев и бранденбуржцев, не то они его возьмут. В Щецине у старика Барвина растет внучка, дочь Кашуба… Девочка молоденькая; благодаря ей, войдем в связи с Поморьем. Знаю я, что мне не будет отказа.

Пшемко слушал, повернув лицо в профиль, но лицо не просветлело.

— Сведения о ней мне доставили, — докончил старик, — девушка красивая, юная, как раз для тебя. Приданое тоже ничего, а Поморье нам очень пригодится. Старый Барвин онемечился, но внучку его женщины воспитали иначе.

Воевода Познанский заговорил первым, одобряя выбор князя.

— Что же тут возражать, остается благодарить, — сказал он, — ехать да послать сватов.

Пшемко промолчал. Это была только прелюдия.

На другой день дядя говорил о путешествии в Щецин как о назревшем вопросе, к которому надо сейчас же готовиться.

Племянник не мог возражать, но тянул. Дядя посмеивался над его неторопливостью.

— Когда ты увидишь поморскую девушку, как мне о ней рассказано, так сам скажешь спасибо. Красавица из красавиц и насчитывает лет всего пятнадцать. Девушку уже предупредили, ждет… Надо ехать и — брать…

Не находя достаточных отговорок, молодой князь ссылался на невозможность ехать без красиво приодетых придворных, да и надо было припасти подарки. Пока подобрать людей и лошадей, пройдет время.

У Болеслава на все был готов ответ: из Калиша привезут все, чего не хватит.

Так он подгонял и настаивал, что дольше тянуть было невозможно. В познанском замке он чувствовал себя, как дома, и поэтому ходил всюду: по закоулкам, осматривая конюшни, хлева и помещения прислуги и все надеясь найти клетку, где была спрятана немецкая птичка. Однако поиски были безрезультатны.

Гуляя и заглядывая в окна, зашел князь однажды к ксендзу Тылону, который постоянно был около Пшемка в качестве заведующего канцелярией и духовника, а потому должен был знать, что творилось в замке.

Тылон жил недалеко от хозяина, занимая две комнаты, полные книг, пергаментов, приготовленных для писания, и всяких письменных принадлежностей.

Это был человек, гордившийся своими юридическими познаниями и любящий лесть. Деньги не презирал; поговаривали, что он их собирал с жадностью для детей брата, но пока что — припрятывал старательно.

Был он нестар, но из-за постоянной возни с пергаментами лицо его как бы приняло желтый оттенок; на этом длинном лице застыло серьезное выражение. Олицетворяя здесь, при дворе, призвание писателя и стилиста, Тылон постоянно подчеркивал свое ученое положение.

Лицам, пообещавшим хорошую благодарность, готов был составить новое начало какого-нибудь документа, а остальным давал один из тех, которые являлись универсальными.

Никто никогда не видел его улыбающимся; никогда он не простил человеку, оказавшему ему недостаточное уважение.

К князю Болеславу он относился очень почтительно, и потому что князь щедро его оделял, и из-за силы и значения князя. Увидев гостя, Тылон поспешно отошел от конторки, у которой постоянно был занят, положил перо и торжественно поклонился, сложив на груди руки.

— А я к вам, батюшка, — промолвил весело Болеслав, — да еще с жалобой, на разведки… Пшемко ходит печальный, люди поговаривают, что связался с какой-то девкой, немецкой пленницей. Разве вы об этом не знаете?

Ксендз Тылон раскинул руками с жестом отвращения.

— Ничего не знаю! Ничего знать не желаю! Видеть — не видел. Уши мои для обычных разговоров глухи. Ничего не знаю.

Князь улыбался.

— А мне сказывали, что он ее прячет где-то в замке.

— Ничего не знаю! — подчеркнул Тылон, подняв голову. — Верно ли это, нет, не моя вина! Воевода, каштелян, они должны смотреть, светские, а не духовные лица. Моя обязанность — показать ему гнусность греха, животного разврата; это я и делаю, не откладывая, делаю… остальное меня не касается. Это дело светских лиц!

И при этом жестикулировал.

— Воевода говорит, что ничего не знает, — продолжал князь. Канцлер возмутился.

— Значит, виноват, что невнимательно смотрит, ленив, слеп! Его вина, раз будучи поставлен стеречь, не сторожит, будучи опекуном, не опекает…

Князь Болеслав, видя увлечение Тылона, махнул рукой и оборвал его жалобы.

Почтительно посмотрел он на пергамент и пергаментного человека, все еще нахмуренного.

Успокоившись, Тылон стал говорить мягче:

— Позвольте мне добавить, что иногда лучше не видеть ненужных вещей и лечить болезнь другими средствами, вот как ваша милость делает. Женить его — лучше всего; юную кровь иначе не удержать… Ваша милость прекрасно знаете, что поможет горю: вовремя дать ему жену, как Бог велел… Тогда пройдет скрытый соблазн…

Князь, промолчав на это, сказал лишь, что ему хотелось бы, чтобы ксендз сопровождал Пшемка в Щецин и наблюдал за всем.

Канцлер почтительно поклонился, ответив выразительным взглядом. Дядя обыкновенно щедро благодарил за подобные поручения.

— Ну так собирайтесь поскорее, — говорил Болеслав, уходя, — я отсюда не уеду, пока его не снаряжу в Щецин, где уже ждут. Привезет с собой жену, все готово. Бог даст, забудет немку…

В полной уверенности, что брак всему поможет, ксендз Тылон пренебрежительно махнул рукой.

— Соломенный огонь! — заворчал он. — В молодые годы легко вспыхивает, но и гаснет легко… Caro infirma — слабое тело…

При этих словах он поклонился князю.

— Так готовьтесь в дорогу и его готовьте, — закончил Болеслав.

III

Во время пребывания в Познани дядя ни на минуту не отпускал Пшемка; но все-таки по ночам должен был спать, а хотя ложился в соседней комнате — только через стену, но спал так крепко, что юноша убегал, не привлекая к себе внимания.

В небольшом домике под замком вместе с присматривавшей за ней старой Крывихой, мещанкой, муж которой некогда служил при дворе, окруженная верными слугами, сидела в укромном уголке немочка, настолько к себе приковавшая юного князя, что из пленницы стала госпожой.