Самый жаркий день (СИ)

— Миша! Даже не думай!

Михаил Павлович с честными глазами замотал головой: мол, и в мыслях не было!

— Ники, Сашку Платошину выдай за Мишку! Или отправь ее в Индию с походом головой… Не пойму, — пробормотал Государь, — и так, и так правильно, а если не так, то неправильно. Не вижу. Нет! Вижу! Свет…

И это были последние слова Павла Петровича Романова, Императора Российского.

— Не хочу я на ней жениться, — вдруг возмутился Михаил.

Я с удивлением посмотрела на Великого Князя. Ужель это то, что сейчас волнует его больше всего?

— Не о том думаешь, — резко ответил Николай Павлович, Император Российский, первый таким именем нареченный. Он плакал, не стараясь сдерживаться, глядел на тело отца, отказываясь принять его смерть. — Что теперь делать?

— Продолжить дела его, Ваше Императорской Величество, — тихо ответил Ростопчин. — Много хорошего Павел Петрович сделал, многое не успел. Ваш долг теперь — нести бремя это.

— Вы нужны мне, Федор Васильевич.

— Нет, — устало махнул рукой граф. — Император свою волю дал, я не буду перечить. И устал я, Государь. Годков-то мне сколько.

— Не старый Вы еще.

Ростопчин вздохнул и не стал отвечать.

— Надо объявить, — тихо сказала я.

Николай Павлович поднялся от постели, одернул мундир и надел на лицо маску холодной невозмутимости. Он сам распахнул двери и посмотрел на людей, собравшихся в зале. Было их значительно больше, чем выгнанных покойным Императором из спальни. Невысказанный вопрос у всех был один, и был он понятен без слов.

— Павел Петрович изволил скончаться. Напоследок передал свою последнюю волю, чему свидетели все, присутствовавшие в этот скорбный миг. По его повелению и всем вам известному указу о престолонаследии, я принимаю на себя бремя правления.

По рядам пронесся встревоженный шепот. В нем чувствовалась и растерянность, и печаль, и скрытая радость, и надежда выловить что-то полезное для себя. Мне стало противно, ведь не успел еще развеяться последний вздох почившего правителя, как нашлись мерзавцы, прикидывающие свою выгоду от этого скорбного события.

— Прошу подтвердить мои слова всех, кто слышал последнюю волю моего отца. Граф Ростопчин!

— Истинно так. И в подтверждение своих слов объявляю, что ухожу в отставку со всех должностей, как и повелел в предсмертном слове Павел Петрович.

Шепот усилился, ведь падение, пусть и добровольное, главы Тайной канцелярии перевернет многое в тихих договоренностях и солидных гешефтах.

— Княгиня Бакунина!

— Подтверждаю сказанное, — мертвым голосом молвила Екатерина. — И сим заявляю, что ни я, ни ребенок мой, ни его потомки ни помыслом, ни делом не будут претендовать на царствование!

Что ж, смелости фаворитке бывшего Императора не занимать. Конечно, всем прекрасно известно о ее роли «ночной кукушки», не тайна и то, кто стал отцом ее Сергея, но вот так прилюдно объявить об этом — хватило же духу!

Теперь шепотки стали какими-то презрительными. Полюбовница Павла Петровича должна рухнуть с вершины первой, и вчерашняя зависть к ней сменится торжествующим злорадством. И, словно ощущая настроение толпы сановников, молодой Государь объявил:

— Екатерина Павловна получит содержание, достойное верной соратницы моего отца, как и ее сын, приходящийся мне братом. Также настаиваю, — Николай Павлович кратко, но вежливо поклонился Бакуниной, — чтобы Вы остались при дворе.

Катерина никогда не была мне подругой, пусть наши отношения и потеплели с тех пор, как я свела ее с Маргаритой, чья помощь позволила княгине понести и счастливо разрешиться, но сейчас я с радостью наблюдала, как вытянулись разочарованно многие хари. Падшая фаворитка внезапно вновь оказалась при власти. Пусть и не в царской постели, но рядом с троном. Император в моих глазах сейчас поднялся на несколько ступеней, смело явив невиданную милость. Он публично признал младенца братом, чем избавил и самого бастарда, и его мать от насмешек и унижений.

А еще новый правитель дал понять, что на мнение высокого общества ему плевать, как и то, что послушным в чьих-либо руках он не будет никогда.

— Графиня Болкошина!

— Подтверждаю слова Его Императорского Величества, — я поклонилась Николаю Павловичу.

Большего добавлять не стала, не приведи Мани еще разлетятся слухи о моей возможной свадьбе с Великим Князем.

— Михаил!

Брат Императора вскинулся, отвлекаясь от своих мыслей и посмотрел так, словно не понимает, что от него хотят. Но собрался и присоединился к ранее высказавшимся:

— Подтверждаю последнюю волю отца. Первым присягаю новому Государю!

Под громкое «ура!» я украдкой смотрела на «женишка». Душа его сейчас полна каких-то сомнений, природу которых никак не удавалось определить. Зависти или ненависти Великого Князя к брату я не ощущала, как и черного ощущения несправедливости, но что-то нехорошее все же чувствовалось. Спасибо и на том, что тоже не стал объявлять о матримониальных планах Павла Петровича.

Дальнейшее слилось в нескончаемый поток высказывания верноподданических чувств, выражения скорби и почтения, во всем этом я оказалась оттерта куда-то в уголок, где оказалась рядом с Федором Васильевичем и Нестором. Граф Ростопчин грустно смотрел на происходящее, а по лицу Павлова понять его мысли было совсем невозможно.

— Ведь в самом деле мне делали намеки через непонятных личностей, что могут помочь с болезнью Лизоньки. Врут, поди.

— А что с ней? — поинтересовался Нестор.

— Чахотка, — ответил граф.

— Тогда врут. Хворь сию вызывают мелкие звери, которые глазом не увидеть. Но лекарства от нее не существует пока.

Ростопчин тяжело посмотрел на врача и попытался спорить:

— Мне говорят, что соотношение гуморов нарушено.

Это даже я знала: если в организме не соблюден баланс крови, желчи, желчи черной и лимфы, то человек будет болеть.

— Экая глупость! — вскрикнул Павлов. — Нет в нас никаких желчей! Вернее есть, но теория гуморов — дурь несусветная! Ваша Светлость, дочери Вашей положено покою поболее, хорошее питание без излишеств и желательно теплый и сухой климат. Тогда болезнь не уйдет, но отступит. И упаси Мани лечить ртутью или известью! Рекомендую кардамон и аммониак для облегчения кашля. Больше молока, меньше жирного. И подумайте об отправке больной в подходящий климат все же, желательно на теплое море.

Граф с благодарностью кивнул и пригласил Нестора в ближайшие дни для осмотра дочери, Павлов немедля согласился, пообещав помочь всем, чем только сможет.

Через минут меня утянула в сторонку Бакунина.

— Александра, как мне быть?

Я сжала ее ладонь в своей. Катерина была в печали, и скорбела она не по утерянному статусу императорской фаворитки. Княжна Императора и впрямь любила.

— Не высовывайся, мон ами. Тебя ненавидели раньше, теперь к этому добавится презрение. Наследник сделал тебе роскошный подарок, если ты не поняла еще.

— Он никогда меня не любил.

Я кивнула:

— И сейчас любви не прибавилось ни на унцию. Но он прилюдно признал твоего сына своим братом. Если тебе предложат стать фрейлиной снова — не отказывайся. Держись Николая, попробуй привить ему доброе отношение к Сереже. Не знаю, что из этого выйдет, но это будет лучше, чем если ты затворишься где-нибудь. И упаси Мани тебя от мыслей о власти для него, а поверь — с такими разговорами к тебе приходить будут. И ладно, если это будут настоящие заговорщики, а не люди графа Аракчеева или Ростопчина… или его сменщика.

Княгиня напряженно думала, теребя в руках мокрый от слез платок. Красивая она, конечно. Сашенька Пушкин когда-то сильно влюбился, посвятил этой нимфе несколько стихотворений[3]. Красивых.

— А ты замуж за Михаила пойдешь?

— Ни за что!

Екатерина слабо улыбнулась, поддерживая мое решение, сжала на мгновение локоть и поцеловала в щеку.

— Красивая женщина, — пробормотал ей вслед Нестор.

— Не про тебя, лекарь, не про тебя, — усмехнулся Ростопчин.

— Да я понимаю, — смутился Павлов.

Все же внутри себя он оставался еще темным крестьянином.

На пороге появился взмыленный Аракчеев. Взглядом он нашел Николая Павловича, тот кивнул, и они отошли в сторону о чем-то пошептаться. Потом ненадолго уединились в спальне Императора, но уже через несколько минут дверь приоткрылась и граф позвал меня.

Алексей Андреевич был хмур, но собран. Движения были дерганными, выдавали его нервное состояние. Аракчеев потребовал отчета о любых следах озарения в спальне Императора или рядом с ней, но я снова ответила, что не нашла никаких признаков вмешательства освещенных, а также поведала о словах Нестора о воспалении в легких государя.

— Лето же, как он простыть так мог?!

— Не ведаю, граф. Все слишком неожиданно…

Аракчеев повернулся к Николаю Павловичу и долго смотрел на нового Императора. Его Величество взгляд ближайшего советника и соратника отца выдержал с невозмутимостью, а кому как не мне знать, что глаз у графа тяжелый.

— С Индией этой хотя бы связываться не будем.

— Повеление усопшего Государя — продолжить его начинание, — спокойно ответил Николай.

— Да пойми же ты, что это пустая трата денег и людей!

— Во-первых, — все так же ровно парировал Император, — я — Ваш новый правитель, поэтому отношение и обращение ко мне должно быть соответствующим.

— Виноват, — отступил Алексей Андреевич.

— Во-вторых, решения принимаю я, и мне за них нести ответственность. Последнюю волю отца я исполню. Вы не понимаете, граф, — уже мягче сказал Николай Павлович, — есть вещи, которые нельзя не делать. Графиня, Вы рискнули бы перечить услышанному сегодня?

Меня просто передернуло и от воспоминаний, и от мысли, что кто-то может воспротивиться предсмертным словам Павла Петровича.

— Н-нет, Ваше Величество. Такое озарение было, такой Свет, что никак невозможно сопротивляться.

Император кивнул и снова обратился к Аракчееву:

— Я ценю Вас как сподвижника отца, который никогда его не предавал, хотя много раз мог, но Ваши советы должны оставаться советами, а не повелениями. Надеюсь, это понятно?

Всесильный граф молча поклонился и со скрытой усмешкой посмотрел на меня. Я поняла, о чем он подумал: не так давно после посещения Пукалихи Алексей Андреевич внезапно постучался в наши двери и попросился на чашечку чая. Без какого-то повода, просто захотел в гости. И состоялся у нас тогда занимательный разговор. Аракчеев был зол на Императора, сильно увлекшегося некой идеей, смысла в которой не видел никто. «Беда с ним, Александра Платоновна, словно разум теряет». «Что, готовим переворот?» — спросила я тогда, памятуя давние откровения наши. Граф хекнул, подняв чашку как бокал, давая понять, что оценил шутку.

— Ростопчин все?

— Да, воля отца, — ответил Николай Павлович. — Вместо него сами будете?

— Нет, только хуже сделаем.

— Макарова?

— И староват, и не воспримут его серьезно, из новых дворян он. Предлагаю Бенкендорфа. Давно он записки приносит об обустройстве тайной службы при Канцелярии Его Императорского Величества.

Государь задумался, но с кандидатурой генерал-майора согласился. Я Александра Христофоровича знала шапочно, поэтому отношения придется выстраивать с самого начала.

— Пусть будет Бенкендорф, но Макарова трогать — его отдел так и остается Особым. Перевести Тайную канцелярию в мою канцелярию — идея хорошая, давно пора от Сената забрать это дело было. Что-то еще?

— На сегодня все. Как только дурную весть узнал, дал указание расставить посты по столице и казачьи разъезды усилить. Волнений не ожидается, но поберечься стоит. — Аракчеев посмотрел на тело Павла Петровича и внезапно для меня прослезился. — Сколько лет при нем, сколько пережито.

В этот момент дверь приотворилась, но ни будущий Император, ни граф не успели возмутиться: в опочивальню буквально затек Ефим — постоянный нарочный Алексея Андреевича. Просто так он беспокоить таких высоких лиц не стал бы.

— Ваше Императорское Величество, — поклонился графский вестовой, — Ваша Светлость! Семеновский полк бузит.

— Да что им неймется-то все! — в сердцах крикнула я. — Не пойду больше перед ними глаголить, хоть картечью по ним садите!

— Вот только с картечи по собственным солдатам мне правление и начинать, — отрезал Николай Павлович. — Чего хотят семеновцы?

— Константина на царство-с, — снова поклонился Ефим.

— Ох, дурни, — вздохнул Аракчеев. — Но предсказуемые. Не извольте беспокоиться, Ваше Величество, бунт подавим в ближайшие два часа, стрелять не придется. И Вас, Александра Платоновна, неволить не буду, не хотите — не езжайте, но с Вами мне как-то спокойнее, вот ей-богу!

— Мани с Вами, поедемте, — только и оставалось буркнуть.

[1] В реальной истории Яков Васильевич Виллие был возведен королем Георгом в достоинство баронета, в 1824 году титул признан в России, при этом в самой Российской Империи баронетов не было.

[2] У Федора Ростопчина было восемь детей, двое из которых умерли сразу же после родов, один прожил два года, но самая большая его трагедия — любимая дочь Елизавета, родившаяся в 1807 году и долго болевшая туберкулезом. Умерла в 1824 году, что окончательно подорвало здоровье Федора Васильевича, его разбил паралич, и через два года скончался он сам.

[3] Считается, что с 1815 года Пушкин посвятил Екатерине Бакуниной более 20 произведений, так или иначе ее образ появлялся в его творчестве до 1825 года. В реальной истории Бакунина вышла замуж только в 1834 году и в браке оставалась счастливой.

Глава 3

Бунт и в самом деле был, но такой, что граф Аракчеев позволил себе грязно выругаться. Казармы Семеновского полка были тщательно окружены армейскими частями, однако ни единого выстрела сделано пока не было. У рогаток стояли солдаты в красно-синем, время от времени они призывно махали белыми тряпками, вот только до приезда начальства к ним никто не подходил, а сами семеновцы покидать расположение тоже не спешили.

— Что тут у вас? — спросил граф седоусого майора.

— Да не понимаю ничего, — ответил ему офицер. — Торчат, как будто и не бузят. Что-то кричат, но в соответствии с приказом мы позицию держим, в разговоры не вступаем.

Как раз в эту минуту от караульной будки отделился некий человек и, печатая шаг, направился к карете Аракчеева.

Становится все любопытнее.

Подошедшим оказался подпоручик. Он вытянулся струной и доложился, после чего граф и принялся браниться на чем свет стоит.

Весть о кончине Императора разнеслась по столице со скоростью пожара, кажется, последний бродяга уже огорошен этим известием. В Семеновском полку узнали об этом едва ли не в тот миг, когда Павел Петрович ушел во Свет, и некоторые из обер-офицеров по такому поводу умудрились налакаться вина так, что последний разум потеряли. Это больше всего и взъярило Алексея Андреевича, нецензурно сокрушавшегося, что в его время гвардеец мог вылакать ведро полугара и остаться в ясном сознании. Не знаю, правда ли то, но семеновские командиры вновь отличились слабостью ума.