Самый жаркий день (СИ)

Я шутливо поклонилась.

— А я разоряюсь сейчас! — продолжил разоряться «сладкий принц» Абрикосов. — Сахар я у кого покупал? У англичан! А сейчас по сусекам скребу, выискиваю, а уж как дорог он стал!

— А тебя, Иван, за тем и позвали, чтобы про сахар вспомнить, — одернул кондитера Кочубей. — Зачем ты английский берешь, если у тебя под боком заводы Мальцова и Герарда? Они из свеклы варят, но тебе подавай заморский тростниковый! Жаль, Иван Акимович в недуге, не смог приехать, он бы тебе сейчас много чего сказал!

— Мало у них… — начал оправдываться Абрикосов.

— Так ссудил бы им или вошел бы в долю, чтобы выделку увеличить! Вот, — обратился министр ко всем, — сам Бог пример подсказывает. Да посмотрите же вы вокруг себя, что вам за кордон-то все зыркать? Абрикосов в банкротстве одной ногой, а ведь не в первый раз с Англией торговля встает! Но вместо того, чтобы подумать и поддержать ближнего, заметьте — к выгоде своей! — он на Императора навечает. Да-да, Ванька, знают люди про болтовню твою!

— Чтобы в долю входить, надо бы указ соответствующий, — спокойным голосом произнес Гончаров. — Я хочу войти в долю в одно предприятие в Самаре, но народец тамошний ушлый, на слово не поверю. Были бы из старообрядцев[12], то и принял бы обещание, а от этих — нет. Можно было бы общество сделать, выдать каждому потребное количество акций, но для этого нужно императорское согласие. Виктор Павлович, много людей будут к Его Императорскому Величеству обращаться за этим? И хорошо, если о миллионах речь, но ведь на тыщонку даже до канцелярии челобитная не дойдет!

Кочубей кивнул и подал знак секретарю, который споро заскрипел пером, записывая мысль.

— Купцов трясти надо, — продолжил Гончаров. — У них всех забот: купил дешевле — продал дороже, если не кутить, то капитал сколачивать просто. Да-да, знаю, что и у них беды бывают, но не сравнить с моими! Бородатому не надо думать, на какие средства паровик у графини Болкошиной купить, как работнику заплатить, чтобы и себя не обокрасть, и он не сбежал.

— И что Вы предлагаете, Афанасий Николаевич? — спросил бумажного короля министр.

— Закон нужен об акционерных обществах, чтобы не надо было императорское соизволение получать, но при этом люди могли свои товарищества на общих правилах создавать. И, раз уж высказываюсь, соглашусь с Дмитрием Дмитриевичем про англичан. Не будь так добры мы к их негоциантам, то Полотняная фабрика, кою еще дед мой императорам показывал, и сейчас бы работала. Так нет, завалили лавки островным товаром, она и закрылась.

Опять же не могу не признать правоту в таких словах, хотя голова противилась. По данному когда-то Аракчеевым совету я ознакомилась с трудами господина Адама Смита и восхитилась его мудростью, рассуждениями об экономических закономерностях и мыслями о стремлении рынков к равновесию. А вот сейчас задумалась: по прочитанному в книгах, Гончаровы виноваты сами, ведь чтобы конкурировать с английским сукном, им надо было бы искать способы уменьшить свои расходы, улучшить качество или сделать что-то еще. Но сейчас, сидя напротив наследника великого промышленника прошлого века, я осознала, что все не так просто. Англичане способны производимой на острове тканью обернуть Россию трижды, поэтому и цену они могут держать низкую сколь угодно долго. Как раз пока не разорятся гончаровы и прочие, оставив «бульдогам» всю продажу.

Сложнее предпринимательство, чем о нем в книгах пишут, право слово. А экономика на уровне государств у меня просто в голове не помещается.

— Как же мы купцов растрясем? — Виктор Павлович аж наклонился над столом в предвкушении.

— Введите подать на свободный капитал. Увеличьте подать на торговый оборот, если он не мелочный, а на промышленный снизьте. Деньги потекут туда, где их меньше в казну взимают.

— Ох, сколько махинаций будет!

— Будет! — согласился Гончаров. — Но и сейчас воруют, а тут кто-то задумается, что легче в самом деле в мануфактуру вложиться. Или в строительство чугунки.

Да, так в народе стали прозывать колесопровод. Я из вредности держалась за старое наименование, ведь стояла у истоков этого начинания, но люди коверкать язык не хотят. Первые колесопроводы в самом деле чугунные были, отсюда и пошло.

— Интересно, — теперь Кочубей откинулся на спинку, — хотите частные деньги в государев прожект ввести?

— А почему нет? — пожал плечами Афанасий Николаевич. — Пусть Ваши чиновники свои чугунки тянут, на то никто не претендует. Но если мне нужна дорога от фабрики в Самару, то дайте мне ее построить и использовать?

— Никак нельзя в таком виде, — я не выдержала и встряла в разговор. — И я согласна, что надо пускать частных лиц в строительство…

— Ну да, Вы сами себе соперников позволите создавать? — усмехнулся Гончаров.

Это он намекает на то, что в государственных колесопроводах есть и моя доля.

— Не соперников, а соратников. Я, Афанасий Николаевич, только сейчас после Ваших слов об этом задумалась, и нахожу идею эту полезной, но слишком уж смелой. Поверьте мне, как лицу, со всеми сложностями столкнувшемуся. Колесопровод — это не просто две железные палки и паровоз, это и станции припасные, и вокзалы, и охрана, и обучение машинистов и ремонтников, но главное — это строгая дисциплина. Каждый поезд должен идти в соответствии со своим расписанием, чтобы ни на минуту не задержался, иначе где-нибудь в ночи встретятся два паровоза лоб в лоб. Что будет представляете? Поэтому руководить всей… чугункой должно одно ведомство. Но ведь в самом деле можно разрешить вам построить свою часть дороги, за пользование которой Вам будет идти плата. По времени ли, по количеству поездов — то решать надо.

— Добрая мысль, — согласился Гончаров. — Преклоняюсь перед Вашим опытом и заслугами.

Я кивнула и повернулась к Кочубею:

— Виктор Павлович, еще банки нужны. Не те, что сейчас у нас имеются, а частные. Ведь почему Англия так прет в развитии своем деловом — капитал обращается свободно. Человек отнесет деньги в банк, тот их предоставит в рост, с того и вкладчику хорошо, и заемщику.

— А если заемщик не отдаст? — усмехнулся министр.

— А в том запасный капитал у банка должен быть всегда, и чиновник, который за тем следит, чтобы в него не влезал никто.

На какое-то время стало тихо, народ стал обдумывать услышанное. И каждый из них понимал, что многих тяжестей мог избежать в жизни, если была бы возможность одолжиться под разумный процент. Но предложенное мной было слишком новаторским, что и заметил Кочубей:

— Такие вопросы надо не тут решать, а у Канкрина[13].

Что министр еще хотел сказать, так и осталось неизвестным, потому что к Виктору Павловичу подскочил второй секретарь и зашептал ему что-то на ухо. Потом оба покосились на меня.

— Александра Платоновна. Вас срочнейшим порядком просят во дворец. Нигде не задерживаться и ни с кем не говорить.

Мани превеликий, это еще что за дела?!

[1] Привилегия — в российском праве того времени так назывался патент. Манифест «О привилегиях на разные изобретения и открытия в ремёслах и художествах» был издан в 1812 году.

[2] Куубинское (Губинское) ханство — государство в южной части современной Дагестана и северной части Азербайджана, присоединенное к Российской империи в 1813 году. Столица — город Кубá, сегодняшнее название — Губа.

[3] В табеле гвардейские звания приравнивались к армейским на два чина выше. Поэтому нередки были случаи, когда гвардейский офицер ходатайствовал о переводи из гвардии в армию: мало того, что штабс-капитан становился майором, так и денег на построение мундира и прочие надобности тратилось меньше: гвардия — дело дорогое.

[4] Лабута — неуклюжий, бестолковый. Слово из говора крестьян севера и северо-запада России.

[5] Туманным Альбионом в России Англию стали называть после публикации в 1814 году стихотворения Константина Батюшкова «Тень друга», которое начиналось строками: «Я берег покидал туманный Альбиона: казалось, он в волнах свинцовых утопал».

[6] Послание Святейшего Синода к православным от 18 августа 1721 года.

[7] Абу Ханиф — исламский богослов и хасидовед, первый из имамов суннитских школ. Считается, что именно Абу Ханиф стал первым исламским богословом, оставившим письменное сочинение по догматике. Черкесы традиционно являются последователями ислама суннитского толка ханафитского мазхаба — религиозной и правовой доктрины, основанной Абу Ханифом.

[8] Василий Кочубей — прадед Виктора Кочубея, трижды доносил о планируемом предательстве гетмана Мазепы, но Петр I в неверии своем приказал пытать Кочубея и полковника Ивана Искру. Кочубей под пытками признался в оговоре и был казнен. После действительного предательства Мазепы Петр публично назвал Кочубея «мужем честным, славныя памяти», его семья была полностью восстановлена в правах.

[9] Позднее на месте барочного дворца графа Черышева (арх. Валлен-Деламот) был сооружен Мариинский дворец.

[10] Горло — пролив между Белым и Баренцевым морями.

[11] Павел Петрович Аносов — русский горный инженер и ученый, считается одним из родоначальников металлургии как полноценной науки.

[12] Купцы из староверов в самом деле считались более верными данному слову. Их обещание, конечно, не являлось гарантией, но было крепким — факт.

[13] Канкрин Егор Францевич — министр финансов. В реальной истории стал таковым только в 1823 году.

Глава 2

У выхода мой экипаж оказался окружен десятком кирасиров. Белые мундиры с желтым приборным цветом воротников, шлемы с высоким шишаком — глаз радуется, вот только лица всадников серьезны, они то и дело нервно оглядываются.

— Кошкуль Петр Иванович, полковник Кирасирского Его Величества лейб-гвардии полка, — козырнул мне немолодой уже полковник, чьи усы плавно переходили в бакенбарды. — Приказано незамедлительно доставить Вас во дворец.

Ого, сам командир одного из самых известных и желанных для службы полков за мной пожаловал!

— С чем связана такая срочность?

— Не велено оглашать, Александра Платоновна, приказ — нигде не задерживаться.

Аслан открыл дверцу и помог забраться в карету, Андрей уже устроился на козлах и смотрел на кавалеристов с определенной ленцой, в которой я по опыту своему узнавала готовность к немедленным действиям.

Вот интересно: а если от самого Императора придет приказ арестовать меня, отойдут мои охранники в сторону?

Почему-то мне кажется, что нет. Привыкли мы друг к другу, как семья уже. Словно четыре братца появились из ниоткуда.

Послышалась команда, и наша кавалькада тронулась в сторону Дворцовой площади, первый кирасир оглушительным свистом разгонял другие экипажи и неосторожных прохожих. Ехать тут совсем ничего, и уже через несколько минут я выпрыгивала у самого входа во дворец. Аслана попытались остановить у дверей, но он так зыркнул, что гвардеец на посту не рискнул настаивать, а начальства рядом не оказалось. Зато появился Ростопчин, какой-то серый и заходящийся в астматическом кашле через каждые пару десятков шагов. Мне он ничего не сказал, просто взял за руку и потащил к императорским покоям.

— Да что случилось-то?

— Государь при смерти, — просипел Федор Васильевич и вновь со свистом закашлялся.

Я сбилась с шага, пораженная этой новостью. Павел Петрович всегда казался каким-то вечным, незыблемым, словно был всегда и будет вечно. И тогда ноги мои сами понеслись знакомым маршрутом.

Дверь в опочивальню была распахнута, у кровати Императора суетились сразу несколько человек, среди которых я выхватила глазами графа Разумовского. Лев Кириллович как раз озарял Государя и морщился, оценивая результат. Чуть в сторонке расположился Виллие, он заметил меня и тихонько махнул рукой, подзывая к себе.

— Барон[1], — шепнула я приветствие.

— Графиня, — также ответил шотландец. — Сегодня Павлу Петровичу вдруг стало плохо, он сомлел и с тех пор в ясность ума не приходил. Все врачи только руками разводят, говорят, что не берег себя Его Величество.

В самом деле, Император в последние месяцы был необычно деятелен, порой казалось, что он возвратился во времена своей молодости. И это отнюдь не комплимент: придворные шептались, что вернулся прежний самодур, который только подобрал корону за своей матерью и был полон надежд перекроить Россию по своему разумению. Решения Государя стали странными, будто принимались в какой-то истерике, плохо согласовывались друг с другом, а многие указы остались без исполнения, потому что чиновники не понимали, чего от них хотят, но просить объяснений опасались.

В будуар ворвался Нестор Иванович Павлов — совсем недавно еще беглый крепостной. Император лично произвел наречение новой фамилией нового дворянина: ему показалось забавным упомянуть свое имя в ней. Лекарь кратко кивнул мне и своему начальнику, перебросился парой слов с Разумовским и едва не коснулся носом лежащего без чувств Государя. Как и всем освещенным, наделенным талантами видеть, Нестору не требовалось ничего более своих глаз и чувства Света, но он в самом деле при обследовании принюхивался, говоря, что так ему легче. Сейчас же Павлов лишь помотал отрицательно головой в ответ на немой вопрос Льва Кирилловича и подошел к нам.

— Ничего необычного для такой истории. Вижу буйный рост малых организмов, что вызывает воспаление в легких и трахее. Какого-то лечения тут не подберешь. Боюсь, что сделать ничего нельзя, скоро Государь дышать не сможет, а температура его организма превзойдет допустимую. Уже сейчас горячий он невместно.

Нестор стремительно учится говорить как аристократ, искореняя крестьянские прихваты, получается обычно забавно, только сейчас не до смеха.

Мне же шикнул Ростопчин, взмахом руки призывая исполнить свой долг. Я сначала прошла по кругу спальни, проверяя ее на присутствие чужих озарений. Но нет, ничего в стенах не пряталась, нить Энгельгардт все так же оставалась на месте. У окна вдруг зашевелилась портьера, что мне с трудом удалось сдержать испуганный вскрик — это обнаружилась Катерина Бакунина. Мелькнула мысль о несуразном выборе фавориткой Императора платья, что почти слилось с занавесью, но, разумеется, сейчас она об этом думает меньше всего. Судьба княгини висит на волоске, и та это прекрасно понимает. На щеках подсохшие дорожки слез, губы сжаты добела.

К кровати Государя я подошла, стараясь не шуметь и не задеть никого из врачующей братии. Разумовский глянул искоса и нервно кивнул, разрешая начинать. Что ж, посмотрим.

Государь показался мне совсем плохим, от его всегдашней энергии не осталось и следа. Черты лица заострились, от ложа веяло могильным холодом, а еще мне почудился дурной запах, но не дух немытого тела, а какой-то чуждый. Но ни на кровати, ни возле нее никаких следов применения таланта я так и не подметила. Посмотрела на Ростопчина, покачала головой, как вдруг почувствовала руку на своем локте. Это Николай Павлович, беспокойство и неуверенность которого можно было почти услышать.

— Проверьте внимательнее, Александра Платоновна, прошу Вас.

Я кивнула и только что на четвереньки не встала, просматривая каждую пядь вокруг, но мнения своего так и не изменила — никакого подтверждения озарения не было.

— Пустое, Ваше Императорское Высочество. Нет здесь Света… или Мрака.

— Нет, — подтвердил Лев Кириллович. — Боюсь, что здесь естественные причины. Возраст Государя уже позволяет предполагать такие причины.

Рядом на банкетке примостился младший сын Императора — Михаил, задумчиво рассматривающий сейчас меня. От его взгляда сделалось неуютно, и я отвела глаза. Константин сейчас в Варшаве, наместничает.

Подумалось, что если Павел Петрович сегодня преставится, то сейчас последствия предугадать сложно. Точно известно, что есть некая партия, поддерживающая идею воцарения старшего наследника, несмотря на указ о престолонаследии. Я-то точно знаю, что он категорически не хочет принимать корону, но некоторые люди в своих иллюзиях не послушают и его самого. Имеются и желающие увидеть на троне Михаила. Ему сейчас двадцать два, и кое-кому кажется, что таковым императором можно будет легко управлять.

И меньше всего сторонников из высшей знати у Николая, скорее даже можно сказать, что его не хочет никто. Все же средний сын кажется знати непонятным: и не разгулена, как старший брат, но и не угрюмый любитель больших пушек, как младший, не замечающий ничего кроме них. Наследник же свои мысли привык больше держать при себе, не вступая в бессмысленные споры, только вежливо кивая в ответ на поучения старших по возрасту. Непонятного все боятся, к тому же чем-то поведением Ники напоминает отца, а при всем величии пока еще живого, уже не здравствующего Императора, его боятся, но не любят.

— Кто здесь?!

Хриплый голос Павла Петровича посреди деловитых перешептываний прозвучал натурально громом. Один из врачей выронил слуховую трубку, Екатерина вскочила, а Николай рядом со мной одними губами вознес молитву Мани. Государь открыл глаза и теперь осматривал собравшихся.

— Все вон, кроме детей, Феди и Катеньки. Шурка, ты здесь? Ты тоже останься. Где Алешенька?

— В отъезде, Ваше Императорское Величество, — поклонился Ростопчин.

— Незадача! Все вон!

Разумовский не стал спорить и увел своих подопечных. Последним вышел Виллие, тяжело вздохнув.

Государь вновь закрыл глаза, и я испугалась, что он снова уйдет в беспамятство, но нет, Павел Петрович потребовал помочь ему приподняться, чтобы устроиться на подушках полусидя. Выглядел он плохо, на лбу выступили капли пота, дыхание перемежалось хрипами.

— Ведаю я, друзья мои, что душа моя скоро присоединится к Свету, станет частичкой будущей битвы его с силами Мрака. Не смей реветь, — прикрикнул Император на Бакунину и зашелся кашлем. — Господом отведено мне было ровно столько, сколько ему ведомо было, да вот Платоша расстарался, продлил мои годы. Ники, — обратился Павел к сыну, — тебе править, всех, кто против выступит, повелеваю на виселицу отправить! Прошу тебя проявить милосердие к той, с кем я оказался счастлив.

Император взял в свою сухую ладонь руку Екатерины, и та, нарушив приказ господина своего, разрыдалась. Павел Петрович погладил девичьи волосы и грустно улыбнулся.

Бакунину Николай не любил никогда, но сейчас твердо кивнул. Михаил поморщился, из всех царских детей он единственный, кто с некоторой нежностью относился к своей матери, и фаворитку отца едва ли не ненавидел. Интересно, что Марии Федоровны здесь нет: то ли весть до нее еще не дошла, то ли она не сочла нужным явиться к смертному одру мужа.

— Сашка, — обратил свое внимание на меня Император. — Помоги мне.

— Нет, — я в испуге даже прикрыла рот ладошками. — Это убьет Вас, Ваше Величество!

— Дура! Я уже на пути в Свет! Делай, что должно!

Если бы не кивок Николая, наверное бы ослушалась, но в глазах будущего правителя России была твердая решимость и недвусмысленный приказ. Теперь уже я разревелась, понимая, что своим талантом приближу конец этого великого человека. Сквозь слезы скользнула в озарение и сначала осторожно, а потом со всей силы приложила Павла Петровича Светом. Прошлась по его страхам, ударив сразу по всем.

Зрачки Императора просто исчезли, он вошел в такое глубокое озарение, из которого вернуться и здоровому было бы тяжело. Воздух превратился в воду, мне постыдно захотелось сбежать, но и пошевелиться было сложно. Что-то подобное ощутили и все остальные.

— Николай! — голос Павла Петровича, казалось, заполнил всю спальню, отчего сделалось еще более жутко. — Не лобзайся с англичанами! Продолжи мое дело! Обещай!

Наследник замялся, и Император рыкнул снова, буквально придавив всех присутствующих своей волей:

— Обещай!

— Клянусь, отец!

— Федора на покой! — Ростопчин при этих словах дернулся, но в ответ ничего сказать не посмел. — Послужил верно, впору ему и отдохнуть. Дщерь его — мягкое место, будут через нее давить[2]! Аракчеева слушай, но будь готов одернуть всегда! Возгордился Лешка очень уж! Катерина! Не смей даже думать о троне! Береги Сереженьку, но не мысли о власти для него! Поняла!

— Да, мон шер, — пролепетала Бакунина.

Были, значит, у нее мысли о том, как разыграть отпрыска своего, явившегося на свет чуть больше года назад — помогла Марго. Глупо же! — никто не позволит незаконнорожденному примерить корону.