Имажинали

Из клюва Тэлиса вылетали всевозможные звуки. От высочайших до нижайших. Басы нисколько не поколебали защитную преграду облака-океана. Чем больше, с другой стороны, он уходил в высокий диапазон, тем сильнее окружающий воздух терял прозрачность и обнажал тонкую мембрану, которая отбрасывала его, когда он на нее налетал. Все же он уточнил детали своего анализа, преобразился в ястреба и, вооружившись острыми когтями и изогнутым клювом, попытался прорвать перепонку. Безрезультатно. Он отделился от эластичной стенки и продолжил свой полет. Его проницательные глаза непрерывно наблюдали, слух выискивал нетипичные резонансы, странности внутри самого этого странного облака.

И наконец случилось то, чего он так долго ждал: он обнаружил аномалию внутри аномалии. Подходящую зацепку в мембранной сетке. Звук протечки воздуха, такой незначительной, что он, быть может, никогда не обнаружил бы ее без своих невероятно обострившихся чувств.

Тэлис улыбнулся. Теперь он мог начать свою первую атаку. Его песня развернется, уцепившись за дырку в мембране; настроившись на обертоны материи, из которой составлена защита, она заставит ее сотлеть и пройдет ее насквозь. Без этой защиты, когда она окончательно будет сметена, Тэлис узнает имя облака-океана. Начало конца облаку.

* * *

Молодая женщина быстро плыла к побережью. Ее призвали. Там, за завесой, испустил панический вопль Исток. Ситуация вновь обострилась. Только что в защите Кведира обнаружилась брешь, и монстру удалось проникнуть в нее. Но на этот раз рядом с облаком окажется она. Больше не случится, как прежде. Она твердо обещает.

* * *

СУДЬБА. Так вот как звалось облако-океан.

Тэлис ликовал. Оказавшись внутри, как волк в овчарне, он не без труда выяснил имя громадного ватоподобного объекта. Ему пришлось призвать все свои познания в искусстве пения, чтобы проникнуть в частицы, из которых состояло облако. Все упиралось в силу воздействия. Сначала он размягчал текстуру низкой нотой, ее приходилось долго тянуть, затем радикально сменял ее на крайне высокий тон, колющий словно иглой. Таким образом звук распространялся подобно приливной волне, доходя до каждой частицы. И каждую из них, будто осколочек, подбирала и сводила воедино песня барда, словно своего рода магнит. Кусочки соединялись медленно, один за другим, пока не воссоздался образ искомого имени.

Соответственно, коль скоро теперь Тэлис обладал этой информацией, одновременно он получил доступ к природе облака. Хотя понятного было немного. Проявившаяся слоистость лишь подсказала ему, что облако представляет собой разнородное сборище, смесь нескольких океано-облачных форм, с какими ему уже приходилось сталкиваться. Их скопище не имело собственной личности, зато обладало множеством различных характерных областей, которые с трудом поддавались локализации и опознанию. Даже зная имя океана, СУДЬБУ оказывалось не так просто расчленить и тем самым взорвать. Кроме того, облако сложилось настолько плотным, настолько мощным, что нельзя было упускать из виду вероятные последствия его разрушения: кислотные разливы, образование смертоносных ледяных глыб, распространение эпидемических вирусов, которые, высвобождались, как знал Тэлис, при конденсации влаги. Он мог их учуять и, как следствие, уничтожить; именно так он нащупал пузырчатую чуму и в конечном итоге покончил с нею.

* * *

Нэйели в последний раз взглянула в небо, такое голубое в своей вышине, и нырнула под воду. Вода была освежающая и прозрачная, и с тем нежно-йодированным вкусом, который она так обожала. Который так обожали она и ее народ. Не одно уже поколение прилагало силы, улучшая качество своей воды, уничтожая вредные водоросли, ядовитые кораллы и всяческих хищников, так что менее чем за шесть их смен продолжительность жизни ее вида резко взлетела. Ныне русалка могла прожить более трехсот циклов, в то время как русал в среднем доживал до двухсот. Сирены всегда были лучше сложены, более выносливы. Вот только их мир быстро настигли перенаселение и засуха. Поверхность становилась непригодной для жизни, а океаны, из которых на протяжении тысячелетий облака черпали воду (сам океан облаков не мог ее порождать в достаточном количестве и тянул туманные рукава, чтобы качать соленую жидкость), истощались. И если бы не Исток, центральное облако, их вид исчез бы. Вот как Львэйнри познали магию — ментальную магию, которая исходила от способности Львэйнри при желании проститься со своей плотской оболочкой, чтобы присоединиться к коллективному существу, вселившемуся в старейшее облако Львэйнри, Облако Освободившихся. Именно Истоку удавалось созидать новые облака, несмотря на скудость ресурсов их мира.

Ей, Нэйели, удалось сделать то, что не выходило ни у кого из ее расы. Ей удалось отделиться от своего тела, достичь Истока, объединиться с ним, а затем вернуться изменившейся — и вполне живой. Она долго готовилась к эксперименту, убежденная, что такое путешествие осуществимо, во что ни мгновения не верил никто в ее касте Певиц. Однако после долгих медитаций на дне ее облака-океана и гармонической настройки голоса переход все же состоялся. Она быстро разобралась с разделением частиц на два типа: женские и мужские. По крайней мере, она их так назвала — для простоты. На ее песню, независимо от характера напева, отзывались исключительно мужские частицы, но с особенной силой — на песню меланхолическую: они липли на нее, как ракушки на скалу. Нэйели, соответственно, вошла в контакт и позволила увлечь себя в самое сердце облака.

Облако Освободившихся ею заинтересовалось, привлеченное красотой ее песни. Потребовался лишь крошечный шажок, чтобы слиться с самой сердцевиной основного облака, с его миллиардами разумов, объединившихся в один. Впечатление было непривычным. Она разобрала знаки, которые древние оставили живущим, она поняла, отчего сто веков назад они создали эту брешь в небе, зачем они посылали за пределы своего мира пустые тучи. Исток искал ресурсов, спасения, решения проблемы медленного, но неминуемого уничтожения Львэйнри. И каждый раз Исток порождал иное облако, зачастую более мощное, чем предыдущее; он экспериментировал, чтобы создать нечто несокрушимое.

Что же до Нэйели, то с ее появлением в облаке, с ее и Истока взаимопониманием, появилась возможность доработать замысел очередного облака. Океану требовался более сильный элемент, его защитница. Потому что в соседнем мире, куда засылались облака, им неустанно мешало расти и процветать некое чудовище. Невидимое, необнаружимое чудовище. Опасный монстр адской силы. Губитель. И пока монстр бушует, Исток не пошлет свой народ колонизировать этот новый мир, выбранный за свои характеристики, подобные миру Львэйнри.

Итак, Нэйели вернулась в сердце Истока, полазила по его памяти, чтобы откопать отчеты о нападениях — четкие заархивированные воспоминания, — а затем все их изучила. Именно она (ибо Исток в этом отношении, в вопросе о причине своих неудач, оставался на удивление пассивным) обнаружила, как у Монстра получалось не давать облакам-океанам миновать брешь: он заставлял их лопаться.

Нэйели подробно разобрала структуру нового облака-океана, созданного центральным облаком. Она познакомилась со всеми аспектами, всеми нюансами, и стала его обещанной защитницей. Русалка осознавала, что в конечном итоге миссия приведет к ее гибели, но она будет биться за выживание своего народа. И не менее того. Так что ее решение повести облако через брешь было принято бесповоротно. Более того, она чувствовала себя удостоенной чести.

И теперь, вместе с огромной облачной массой, что скользила в разрыв, сирена напрямую вступила в войну с противостоящим ей Монстром. Она смутно надеялась, что на этот раз облако наберет достаточную мощь, чтобы уберечься от конфликта. Но нет. Монстр обнаружил пробел в защите. Такой крошечный, что Нэйели сперва остолбенела.

«Добрó же тебе», — подумала она, улыбаясь. И приготовилась использовать собственные слабости Монстра.

Проворно шевельнув хвостом, она продолжила свое плавание к бездне облачного океана.

* * *

Учитывая мощь СУДЬБЫ, ему придется поглотить больше, чем одни согласные, но Тэлис знал, что он на правильном пути. Его песня совершенно беспрепятственно расщепила первые буквы, и мало-помалу облако разваливалось, его структура разрушалась. Как только защитные барьеры были пройдены, его сила удесятерилась. Даже если СУДЬБА выглядела много более сложной, чем все предыдущие облака-океаны, полная победа оставалась лишь вопросом времени. Ронан мог спать спокойно. Тикер, как и весь Гваоль, скоро будет вне опасности. Да и сам бард наконец отдохнет, если, конечно, сумеет вернуться в тело, крепко спящее внутри его секретного подвала, в такой дали от его духа.

Между тем поразмыслить об этом всегда успеется, а сейчас следует сконцентрироваться на первоочередной задаче. Буквы задрожали, вбирая мощь его песни. «С», относительно слабая и плохо защищенная, буквально взорвалась под воздействием агрессивного легато, повторявшегося до бесконечности. «У» не устояла перед кристально чистой «фа», которую он протянул высоко-высоко, долго-долго. Эту «фа» он взял из песни, которая родилась раньше его самого, раньше даже его родителей и родителей их родителей; нота пришла из одной былины, и в той истории она звучала в эпизоде схватки, в самый решающий момент. Нота являла слушателю смесь утонченности и грубого насилия. Облако-океан застыло в небе, словно парализованное. В реальном мире потеря «У» вызвала довольно внушительное похолодание, настолько стремительное, что вокруг замерзал пар. Тэлис ощутил этот безжалостный холод, который, впрочем, его не затронул. Собственная магия на барда повлиять не могла.

Однако случилось немыслимое, и уверенность Тэлиса внезапно пошатнулась: его силы разом начали слабеть с сумасшедшей скоростью. Не в силах отреагировать, бард смог только оценить ущерб, нанесенный его трансу и нарушенной медитации, и прямые последствия для его усилий по разрушению океана. Только что воссоздалась обратно «У», что всего несколько секунд назад казалось немыслимым. Тем же путем двинулась «С», снова материализуясь перед ним посреди структуры облака-океана. Неужели облако развило новые, неведомые средства защиты?

Тэлис, разволновавшись, напряг все свои чувства. Выросшей мощи его песни не могли препятствовать никакие вариации запаха. Неужто облако его заманивало? В конце концов, не было ли его имя всего лишь иллюзией? Под буквами СУДЬБА скрывались совсем другие литеры? Он не находил, где мог бы ошибиться. Он проник в ткань имени, его нос (пусть сколь угодно символический) проанализировал всю совокупность нитей сути облака, не обнаружив ни малейшего сомнительного нюанса. Когда он собрал их воедино — стал способен выстроить свою песню, чтобы атаковать имя. И все развивалось наилучшим образом.

Потом он понял: он пренебрег звуками. Он упустил поставить от них защиту. Как правило, его песня, крайне энергичная, преобладала над любым другим звуком. Но теперь в его мозгу слышалось, перебивая лад его собственного пения, словно бы приглушенное эхо другой песни, эхо от присутствия кого-то еще. Загадочная песня паразитировала на его собственной, нейтрализовала ее и уничтожала. Походило на зеркало, которое отразило его собственный образ и натравило против него же. Ситуация оказалась настолько внове для Тэлиса, что он не смог не то что как следует ответить, но даже сдержать натиск. Впервые в своей жизни облачного стража он задумался, что эта песня, явившаяся из ниоткуда, вполне может развеять его самого.

Он видел одно-единственное возможное объяснение: облако-океан укрывало в себе форму жизни, которая неодолимо подтягивала его к себе и готовилась раздавить. Ее голос был так прекрасен, так глубок и вместе с тем так печален, что его можно было принять за совершенно чуждый, совершенно незнакомый инструмент. Никогда Тэлис не встречал подобной музыкальности. Каждая донесшаяся до него нота похищала частичку его духа, и замыкала ее в сетях той формы жизни так же верно, как если бы упрятывала в тюрьму, из которой невозможно выбраться. Очень скоро он целиком окажется в плену — если не сумеет отреагировать,

* * *

— Что ты такое? — пропела форма жизни. Она не то чтобы выговаривала слова на языке Тэлиса. Нет, просто он их понял.

Странное существо — получеловек-полурыба — улеглось на золотистом песчаном иле, в глубинах удивительно прозрачной воды… Как могла эта вода хранить чистоту и прозрачность океана, когда в центре тучи должны безраздельно царить мрак и вязкий илистый осадок?

Тэлис не понимал. Не понимал, что это за существо с удивительным человеческим лицом и чешуйчатой нижней половиной тела.

— Что ты такое? — повторило существо.

— Я бард. Облачный страж.

Наступила тишина, пока Тэлис, чью душу заточили в тот вязкий осадок, вглядывался в большие зеленые глаза своего врага. Потому что кем же она еще была, как не его врагом? Существо рассчитывало на реакцию, и следовало бы ему дать достойный отпор; однако оно не дало барду времени. Оно продолжало с отвращением:

— Монстр. Ты монстр. Даже нет. Ты пресловутый Монстр.

Тэлис попробовал выпутаться из ловушки, в которую заманила его облачно-океанная форма жизни, с помощью песни. Его басовитый и грустный речитатив попытался распылить частицы, образующие осадок. Безуспешно. Веселый, гипнотизирующий ритм детской считалочки (из слов которой Тэлис ничего не понял), тотчас же отбросил его, обжигая разум. Пришлось ему заставить себя разговаривать с существом, которое плавало над ним и нервно било хвостом.

— Монстр? Вот уж точно нет! — решительно запротестовал он. — Я Тэлис, бард. Я родился в скромной деревушке к востоку от Мерле, столицы королевства Гваоль. Когда открылись мои способности певца, родители отдали меня первоклассному барду. Тот вырастил меня, научил всему и сделал из меня самого уважаемого мага в нашем королевстве. Вот кто я такой. Вот что я испытал. Чтобы подвести итог моей жизни, хватит нескольких слов, потому что вся моя жизнь заключается в том, чтобы помогать моему народу. Я защищаю свой народ. А вот ты, что такое ты?

Он замолк, и его захлестнула волна флейтовых нот. Они передавали сильные эмоции, но прежде всего огромное удивление.

— Я не верю тебе, Тэлис-бард! Ты чудовище. Истребитель облаков.

— Так и есть, я истребляю облака…

Прежде чем он успел закончить фразу, петля вокруг его сознания резко затянулась, стиснув его. Вдруг принялись накатываться песня за песней, словно накладываясь друг на друга и стараясь его задушить. Повторяющиеся волны натиска оглушали, будто дубиной. Если бы он не привык автоматически активировать свою оборону — простые проверенные мантры, образующие щит, — он бы взорвался на мириады частичек.

— …но я не монстр! Я защищаю мой народ от облаков-океанов, которые приносят нам голод, эпидемии и смерть. Вот где монстры.

— Что? Ты смеешь заявлять, что мой народ вредит твоему народу, когда мы даже не знаем об его существовании?

— Твой народ? Так ты не просто защитная тварь облака-океана?

На этот раз его накрыло волной презрительного напева/восклицания. Настолько мощной волной, что она свела на нет все умиротворяющие нотки, которые Тэлис посылал существу. Это последнее гордо и холодно заявило:

— Я Нэйели из народа львэйнри. Я сирена.

Сирена? Это слово было ему совершенно незнакомо; однако он нашел его гармоничным. А Тэлис обожал изящные слова. Эта мысль, независимо от его желания, прорвалась к Нэйели, словно полновесная волна. Та ничего подобного не ожидала и невольно от удовольствия свернулась клубочком.

Тэлис безотчетно сосредоточил свой разум на русалке, внезапно ослабившей психическую хватку. Яростный удар словно взорвал воду на дне облака-океана, как будто здесь столкнулись и затеяли беспощадную схватку два титана. Нэйели отбивалась изо всех сил; она попыталась освободиться от крючка, на который попалась вопреки своей воле. Но леска — в которой сплелись образы старинных преданий, сохраненных бардовской традицией, и энергичная музыка, — была прочна и удерживала ее. Она все еще боролась, уже на грани нервного срыва. Казалось, она растеряла всю энергию, все владение своим искусством, в то время как удильщик, старавшийся ее сковать, чтобы лучше внедрить в ее мысли свой разум, обрел уверенность и решительность. Чем сильнее она тянула невидимую лесу, тем прочнее нанизывалась и больше страдала. Под конец — в отчаянии, побежденная, — она позволила сознанию Тэлиса слиться со своим. Их песни столкнулись. Ноты хлынули дождем и разогрели воду вокруг них, доведя ее до кипения. Не виднелось и намека на согласованность или какую-либо гармонию. Облако тряслось, грохотало и чуть не взорвалось. А после, вместе с тем как иссякла сила соударения, сработала магия двух существ. Их напевы объединились. Их музыка обрела форму. Их саги слились. Рождались новые, неслыханные песни жизни. Сначала в полной дисгармонии, потом все более и более дерзко и мелодично, заставляя сгорать антагонизмы один за другим. Не обошлось без непонимания и страха. Они были такими разными! Нэйели чувствовала себя как на краю пропасти: ей казалось, что она предала доверие своего народа. Но музыка Тэлиса продолжила течь сквозь нее, рисуя новые узоры, изобретая новые конструкции, которые сплетались с ее собственными, а ее — в ответ наводняли барда; их охватила новая ясность — их обоих. Вернулось спокойствие. И русалка с бардом удивленно вгляделись друг в друга.

* * *

Тело Тэлиса не замедлит сгнить. Теперь его не защищала ни одна песня, ни одна мелодия. Его исчезновение заметят. Кто-нибудь, быть может, найдет его останки в выкопанном им потайном погребке. Многие в королевстве Гваоль оплачут его.

Потому что величайший из всех бардов скончался.

* * *

Нэйели плавала в пучине вод. На поверхности или вблизи нее русалку изжарил бы летний солнечный зной. А ей же требовалась свежая прохлада для выполнения ее задачи. Их задачи.

Теперь, когда их магия и их разумы слились вместе, не в силах разделиться — не желая разделяться, — Тэлис и Нэйели образовали единую сущность небывалой силы. Но прежде всего они защищали СУДЬБУ. И вместе они защитят облака-океаны, которым предстоит пройти через Дыру. Народ Нэйели сможет покинуть Львэйнри и поселиться в мире Тэлиса, или, вернее, в его воздухе.

Когда их сознания объединились, Нэйели узнала, что Тэлис совсем не был чудовищем, на которое натолкнулась она со своим народом (как они было решили). Он обладал острым умом, благородными побуждениями, добрыми чувствами, и все это несла в себе его магия, изощренная и богатая; и никак не мог быть тем губителем, которого сирена вообразила. Что же касается Тэлиса, то он, получив доступ к воспоминаниям русалки, быстро понял, что львэйнри вовсе не желали пузырчатой чумы, дождей из ледяных глыб и тем более голода. Все, что выпадало из облаков-океанов, на самом деле было просто отходами от очистки воды. Они осознали, что в основе их противостояния лежало простое недоразумение. Львэйнри не знали о существовании людей, потому что в их мире разумная жизнь обитала исключительно в облаках-океанах — совершенно естественных или созданных магией изначального облака. Они думали, что мир Тэлиса пуст, и именно оттого-то Исток решил его колонизировать.

Но теперь, когда появился новый Исток — получеловек-полульвэйнри, слияние двух миров, невероятный образец взаимодополнения, — это загрязнение, создаваемое облаками, прекратилось. Нэйели/Тэлис взаимно обогатили друг друга. Дух Тэлиса обучил дух Нэйели управлять облаками — независимо от того, были они океанами или нет. Нэйели наставляла Тэлиса в тонкостях работы с облаками-океанами.

Объединившись, они отныне станут стражами облаков, выходящих из Дыры, станут петь для них, петь для своих народов, ради их процветания. Они станут их направлять, потому что впредь им по силам будет распоряжаться природой, заставлять ее подчиниться своей воле. Их песня, рожденная из ни с чем не сравнимого магического слияния, способна воздействовать на любое растение, на любой ветер, на любое живое существо. В ее власти изменять, лепить мир. Миры.

Да, они направят новую гармонию. И в сущности, этим они всегда и занимались, это была сама суть их искусства, их магии, их существа.

Они станут стражами жизни и ее хранителями.

Тролли и единороги

Сезон 7 (2015)

Эстель Фэй

Охота за единорогом

Подходите, подходите, мессиры! Не желаете ли кружечку? У нас есть немного светлого пива, сбор года единорога… Или, может быть, предпочитаете его историю?

— Историю вашей пивоварни? Нет уж, спасибо, — безо всякого интереса бросила женщина, только что устроившаяся за стойкой.

Своей элегантностью она сразу выделялась среди обычных посетителей трактира. Ее длинная серая дорожная юбка, хоть и очень простая, была безупречного покроя, выполненный в тон с ней корсаж украшали неброские серебряные завитки. Рыжеватые волосы скрепляла опаловая заколка, а длинные пальцы в кожаных перчатках нетерпеливо постукивали по засаленному прилавку. Хозяин склонился к ней с обаятельной улыбкой; его дыхание отдавало алкоголем — как доказательство того, что он и сам отведывал то, что предлагал своим клиентам.

— Историю об единороге, разумеется, — отвечал он учтиво.

— Налей мне пинту, трактирщик, — вмешался мужчина, который вошел одновременно с благородной дамой. — И ежевичного вина для моей сестры, если оно не слишком скисло.

— Не беспокойтесь, — сказал молодой трактирщик, не обидевшись на его замечание. — Нам не впервой принимать в Мортэгю высший свет на праздник единорога.

Привередливый посетитель с сомнением оглядел сборище развеселых рож и потаскух, набившихся в заведение. На мгновение он подумал, что, наверное, лучше было бы просить гостеприимства у бургомистра, чем компрометировать себя этой таверной. Но он опасался, что местные власти могут неодобрительно отнестись к его поискам. В конце концов, единорог был единственной настоящей достопримечательностью городка, основой его относительной известности. И этого-то он намеревался их лишить. Сбоку его сестра щелкнула по маленькому соломенному единорогу, украшавшему прилавок. Сегодня чествовали это фантастическое существо, и самая крошечная харчевня, самая захудалая лачуга украсились фестонами и гирляндами с изображением рогатой лошади. Получалось зачастую на грани нелепости, но, учитывая, что единороги были белыми, это по крайней мере скрашивало темные и грязные переулки. Если бы еще и запах выправился…

Привередливый посетитель вздохнул. Словно откликаясь на этот сигнал, вернулся молодой трактирщик и поставил на стойку заказ: пенящуюся кружку и рубиново отблескивающее ежевичное вино в маленьком, почти что приличном бокале.

— С вас два соля, мессиры, — объявил он.

Он плавным жестом откинул назад длинную косу своих каштановых волос, перевязанную старенькой пурпурной лентой. Клиент, явно владетельный аристократ, пододвинул ему три соля — неплохой способ завязать разговор.

— Скажи мне, друг мой, — добродушно спросил он, — а как проходит ваше празднество?

С большим удовольствием отвлекаясь от своих обязанностей, молодой трактирщик для пущего удобства облокотился о стойку. Женщина в сером отодвинулась. Ее брат усмехнулся про себя. Молодой трактирщик был с виду типичный деревенский сердцеед: длинные ухоженные волосы, широко распахнувшаяся на стройном торсе выцветшая рубашка из амарантовой тафты — явно купленный у тряпичника обносок какого-нибудь дворянина. Но если он надеялся подействовать своим очарованием на симпатичную клиентку, то тешился иллюзиями. Волшебницу Москианну привлекали только образованность и могущество. Однако молодой человек, казалось, не замечал холодности красавицы Он повел рассказ с самыми обольстительными интонациями:

— Город украшают уже несколько недель. Сегодня утром, на заре, дети нашли в своих башмаках печеньица в форме единорога. Вечером состоится грандиозный бал, на который все девственницы оденутся в белое. И наконец, в полночь, при свете факелов, самая красивая из них поведет единорога по улицам Мортэгю.

— Неподдельного единорога? — надув губки, с издевкой переспросила Москианна.

Молодой человек не стал вставать в позу и с юмором объяснил:

— Все в Мортэгю знают, что единороги живут в лесу. Нет, это белая лошадь, принадлежащая сапожнику, к которой приделали рог из папье-маше. Ночью, при свете факелов, выглядит очень убедительно.

— Да ладно, — продолжала Москианна, все еще глумясь, — ты не заставишь меня поверить, будто видел когда-то настоящего единорога вблизи и знаешь, как они выглядят.

— Одного такого встречал мой отец, — поправил молодой человек, которого, казалось, ничто не могло расхолодить. — В лесу, как полагается, на поляне.

Привередливый посетитель поднял бровь и спросил таким тоном, словно ему было все равно:

— А эта поляна, ты знаешь, как ее разыскать?

Трактирщик обернулся к нему. За ширмой оживленности он приглядывался к двум путникам с того момента, как они переступили его порог. Женщина, несомненно, была из них более сильной, ее ледяная уверенность в своем совершенстве не давала в этом сомневаться. Однако она оставалась на заднем плане, за спиной мужчины. Это он принимал решение ехать сюда, а не она. Все в нем выдавало дворянина, к тому же — воина, судя по длинной шпаге, висевшей на поясе, и властному блеску в глазах. Он выглядел старше ее, его квадратное лицо загорело, а в коротких каштановых волосах проглядывала седина. С другой стороны, если она была волшебницей, то наверняка могла пожелать скрыть свои морщины. Но одно было несомненно: парочка проделала весь этот путь не для того, чтобы поприсутствовать на сельском празднике, каким бы он ни был живописным. Они приехали за единорогом. Тем лучше, может, выйдет из этого что-то выгадать.

— Вас интересуют единороги? — сделав невинное лицо, спросил трактирщик.

Воин откашлялся, что, по его мнению, придавало его словам больше веса:

— Да… Видишь ли, я — рыцарь Юон де Ревер, а моя сестра Москианна, та, что рядом со мной, с самого детства интересуется сверхъестественным. Поэтому, естественно, когда она услышала, что в Мортэгю водятся единороги, она захотела их изучить.

— Разумеется, — поддакнул трактирщик, покивав подбородком.

— Ты уже упоминал одну историю, — вмешалась магичка. — Историю на тему об единороге.

— Это верно, — ответил молодой человек.

Он снова откинул назад свою косу — жест, который крестьянок сражал бы наповал, но Москианна сочла его крайне раздражающим. Она, однако, не подала виду.

— Однако, это так захватывающе, — воскликнула она. — Расскажи ее нам.

Молодой человек еще сильнее перегнулся через стойку.

— Меня звать Норик, к вашим услугам, — представился он. — Если вам понадобится проводник в этих краях, не стесняйтесь обращаться ко мне. Я знаю местность лучше кого угодно. А что касается истории…

Он налил себе пинту пива, промочил горло и начал, не сводя взгляда с Москианны:

— Много лет назад, во времена отца моего отца, а то и отца того отца, в лес Мортэгю пришел великий владыка с севера. Он слышал о силе афродизиака единорогов, чьи рога способны пробудить страсть в самом холодном сердце. В то время этот владыка был безумно влюблен в королеву горных варваров, которая в ответ выказывала ему лишь безразличие и презрение. Тогда он проник под высокие деревья Мортэгю. Долгие дни, недели и месяцы владыка бродил под их листвой. Наконец, однажды на рассвете, когда он уже потерял всякую надежду, ему явился единорог. Он собрался с последними силами и бросил болас, чтобы обездвижить ноги существа; затем подошел к нему с мечом в руке. И тут, на его глазах, единорог превратился в прекрасную молодую женщину.

Норик сделал паузу, чтобы отпить еще глоток пива. Он неспешно стер пальцем пену с губ, повернулся к рыцарю и продолжил свой рассказ, уставившись теперь на того.

— Увидав непорочность молодой женщины, сеньор выронил оружие. Он упал на колени в траву и стал молить единорога о прощении. Когда он вышел из леса, его помощники были поражены, увидев, что он вернулся с пустыми руками. Владыка признался им, что красота единорога тронула его сердце. Он отказался брать ее в плен, понимая, что та должна оставаться дома, в своем лесу.

Трактирщик допил свою кружку, а затем завершил с чуть более слышным вздохом:

— Сеньор покинул Мортэгю и никогда более не возвращался. И с тех пор в годовщину его отъезда мы устраиваем праздник в честь единорога.

— Это чрезвычайно трогательная история, — сказал Юон де Ревер с той нарочитой серьезностью, которую он частенько пускал в ход при разговорах с простонародьем.