Имажинали

— Скажем так, мы воздержались от несвоевременных инициатив, как мне прямо приказал твой дядя. Поэтому мы организованно отступили, чтобы не наводить паники среди местных туристов, и вернулись писать отчет. Когда придет время, они пришлют кого-нибудь другого для решения проблемы.

— Возможно, будет уже слишком поздно…

— Ты думаешь, нам следует вернуться?

Я осторожно приставляю палец к его груди, чтобы заставить остановиться. Весь в грязи, он смотрится так себе, но в его глазах я вижу новую решимость. Должно быть, это все нимфа.

— Давно мы знакомы, ты и я?

— Ну, э-э, три дня?

— Скоро четыре. И знаешь, что это означает? (Я надавливаю пальцем и чувствую, как прогибаются его ребра.) Это означает, что ты больше не имеешь права на ошибки. Так скажи мне: ты действительно хочешь сейчас туда вернуться? Без подготовки, без четких распоряжений по заданию, без выплаты аванса?

— У некроманта в распоряжении свежие войска.

— Горстка гномов-вампиров, и ты называешь их войском? (Я пожимаю плечами.) Они слишком мелкие, чтобы допрыгнуть до яремной вены своей жертвы, так что быстро перемрут от голода. Если наденешь болотные бахилы, ты без труда от них избавишься.

— Почему я?

Нас кое-как объезжают повозки, нагруженные продуктами, сеном, а иногда и семьями в воскресной одежде, едущими, чтобы поглазеть на состязания по борьбе в грязи. Уже почти наступили выходные, мир готовится переживать волнительные мгновения, а я просто с нетерпением жду, когда вернусь домой.

— Ты сам выбираешь историю, которую проживешь, Седрик. И это ты решаешь, как о ней рассказывать.

— В моем отчете о стажировке?

— К примеру. Эпосы, драмы — это всего лишь условности, способы описания того, чего, может статься, никогда не было. Что идет в счет — это следы, которые мы оставляем после себя, документы на бумаге и соблюдение процедур. Эпопеи нет, пока не сложат повествующих о событиях песен, а финал путешествия — это оплата отчета о расходах. Это тебе решать, как описать все, что мы только что пережили. Нам удалось выкрасть свиток из трактира, охраняемого свирепыми стражниками, одолеть гоблина, окруженного троллями, и сбежать от некроманта благодаря сочетанию осторожности и хитрости, что должно заслужить похвалу твоего дяди. Упоминания о голых девушках я бы на твоем месте придержал при себе. Но для тебя это недурная причина, чтобы вернуться. Во всяком случае, если ты решишься, конечно.

— А что насчет гномов-вампиров?

— Они же совершенно нелепы, нет? С их несоразмерными клыками, которые у них застревают в собственных бородах, с их брызгающей слюной… Кто же примет всерьез вовсю шепелявящего воителя зла. Найдешь что-нибудь другое.

— Так вот как пишутся истории. (Он словно постарел на столетие — другое с тех пор, как мы выехали, и грязь здесь ни при чем. Грязевые ванны скорее омолаживают, насколько я знаю). Гипербола и вычурность, за которыми нет ничего. Полагаю, что прославленного алмазного воина, с которым вы победоносно бились в прошлый раз, так и вовсе не существовало?

— А вот тут ты крупно ошибаешься!

Я тычком отправляю его снова в путь. Ненавижу, когда ставят под сомнение мою профессиональную честность. Этому мальчишке требуется последний урок.

— Некромант почувствовал мое появление благодаря своим колдовским силам. Когда я подошел к кургану, скрывающему его логово, то услышал грохот тысячи барабанов. Над болотом поднялся холодный ветер, а солнечные блики превратили пейзаж в реки расплавленного металла. Я распрямился, вооруженный одними лишь кулаками и мужеством, которое досталось мне от природы. Из зыбучих песков медленно, лицом ко мне, возник воин.

Он был такого же роста, как я, и почти такой же толстый. Его меч с черной как смоль рукоятью грозил полупрозрачным лезвием, способным одним ударом раздробить луч солнечного света. От одного его прикосновения крошилось оружие, одной его внешности хватало, чтобы обратить в бегство любого, чья душа была недостаточно закалена. Он был вырезан из гигантского алмаза, отрубленного от сердца богини-матери, и двигался он, как сам свет.

От воспоминания о том, что произошло дальше, у меня в кишках все переворачивается.

— Я прошел долгий путь, чтобы достичь своей цели. Сотни раз болото пыталось проглотить меня тысячью своих прожорливых пастей. Я блуждал в торфяных дебрях и гнилой воде, движимый своим упрямством и чувством долга. Я был голоден, зол, и силы зла, усердствовавшие вокруг меня, посчитали нужным послать мне последнее и самое трудное испытание.

Воин направился ко мне, уверенный в своей силе и неуязвимости. Его суставы хрустели, как стекло. У меня заурчало в животе…

— И? — не вытерпел Седрик.

— Он был восхитителен. (Я машинально потираю живот.) Но, честно говоря, я уже думал, что так его и не доем.

Жертвы и палачи

Сезон 3 (2011)

Жан-Филипп Жаворски

Пустошь

— Не стоило нам себя обременять этой оравой летов[15], — бурчит Радсвин Глашатай Закона[16].

Он мрачно созерцает кучку носильщиков, зябнущих с другого края бивака.

— Они нам нужны, — отвечает тан[17] из Диггенлау. — Если на нас навалятся крупные шайки Кононора, у нас, по крайней мере, не будут связаны руки. Будет ловчее подрубать им коленки.

— Для перевозки поклажи хватило бы мулов, — возражает Радсвин.

— Но мулы не пройдут под горой, если галереи обвалились, — парирует тан.

На лютом холоде дыхание обоих вельмож вырывается клубами, оседая изморозью на их густых усах. С щитами за спиной, с подвешенными к поясам шлемами, они тихо беседуют, скрестив ладони на навершиях своего оружия. Один опирается на «рогатый» топор, другой — на молот каменотеса. И без того коренастые от природы, они выглядят еще более растолстевшими из-за доспехов и мехов: в кирасах оба собеседника массивны и компактны, точно стальные болванки. Устроившись на одном их моренных валунов побольше, они поглядывают сверху вниз, как отряд тана восстанавливает силы перед броском через самую опасную часть рейда.

Это крупный отряд для горного каравана: двадцать закованных в железо воинов-гномов, тридцать альвов[18], нагруженных, словно ослики, и столько же мулов, заваленных вьюками. Однако в лагере царит мрачное затишье: ни застольных песен, ни перебранок, ни сальных шуточек. Бойцы смачивают горло, жуют черствый хлеб и делают вид, что не замечают двух обветрившихся статуй, охраняющих вход на перевал. Альвы сближаются своими бритыми головами в кружки и секретничают; вопреки своим привычкам они не тараторят крикливо, а шепчутся, закатывая испуганные глаза. Вот за этими маневрами Радсвин искоса и посматривает.

— Они напуганы. От них будут проблемы.

— Конечно, они напуганы, — подтверждает тан Ялмберик из Диггенлау. — Но пусть себе распускают сопли. У них сообразительный старший: он слишком хорошо меня знает, чтобы пустить дела на самотек. Он придет поговорить со мной.

И действительно, через некоторое время один пожилой альв отделяется от своих спутников и робко направляется к двум нобилям. Подойдя к ногам тана из Диггенлау и Глашатая Закона, он почтительно склоняется.

— Ну что там, Литтиллитиг? — рявкает Ялмберик. — Что ты нам докучаешь?

— Я смиренно прошу меня извинить. Сеньеры, — отвечает альв, его спина все еще согнута. — Ради успеха экспедиции я счел благоразумным известить вас о некоторых своих опасениях.

— Что ты смыслишь, в экспедициях, ты? — взрывается тан. — Занимайся своими бритыми, об остальном мы позаботимся!

— Я ни в коем случае не собирался вмешиваться в приказания, — отвечал альв. — Я просто хотел дать вам знать о состоянии духа носильщиков.

Тан Ялмберик подмигивает Глашатаю Закона, а затем ворчит:

— Ладно, давай быстрее выкладывай! И встань прямо! Ты, наверное, уже задохнулся, нюхая свои ноги!

Тщедушное создание подчиняется, но выпрямиться у него не выходит. От прожитой в крепостной зависимости жизни спина у него закостенела. Он поднимает иссохшее лицо к двум владыкам-гномам. На безволосых щеках некогда выжгли железом два знака: руна Даг слева, обозначающая диггенлаусского лета, и гораздо более редкая руна От справа, отличающая старшин.

— Как вы уже без труда догадались, сеньеры, я и мои спутники, мы очень обеспокоены. Теперь, когда мы достигли запретной долины… Мы все боимся гнева дракона. Мы подумали, не будет ли безопаснее путешествовать ночью…

Тан Ялмберик пренебрежительно причмокивает губами.

— Дракон — это наша забота, — заявляет он. — Занимайтесь поклажей, а мы займемся остальным.

Альв с несчастным видом топчется на месте, потом рискует заметить:

— Ведь у ваших трабантов[19] нет копий. Мы недоумеваем, как вы сможете остановить такого огромного зверя без пик и алебард…

— С кем я связался! — бушует тан. — А мой доспех и сапоги ты, раз уж пришел, надеть не хочешь?

— Послушай, бригадир, мы пришли не для того, чтобы бросать вызов дракону, — вмешивается Радсвин. — Мы собираемся просто прокрасться на цыпочках в долину Вирмдейла и выскользнуть через черный ход. Вот почему воины не взяли копий.

— Но, в таком случае, почему нам не двигаться ночью? Мы были бы не так заметны…

— Потому что у нас нет времени! — рявкает тан. — Веорбург в осаде уже несколько лун; никто не знает, сумеет ли ярл-дверг Йорвард продержаться дольше! Вбей себе в голову, Литтиллитиг: если мы вовремя не доставим в крепость припасы, следующей крепостью, которая падет перед врагом, станет Диггенлау, и все его леты будут вырезаны. Поэтому вперед, чего бы это ни стоило!

— А потом, дракон глубоко заснул, — более спокойно добавляет Глашатай Закона. — На памяти гномов с момента его последнего появления прошло уже четыре поколения. Должно быть, он крепко спит на дне пещеры. Если мы пройдем мимо и не зашумим, он и когтем не пошевелит.

Маленький бригадир выглядит не особенно убежденным, но он уже далеко зашел в своей дерзости и не осмеливается выдвигать новые возражения. Он, кажется, взвешивает слова, а затем, наконец, бормочет:

— Если благородные сеньеры считают, что опасности нет, значит, леты выступят днем. В таком случае у меня, тем не менее, есть просьба…

— Ты меня утомляешь, жалобщик, — ворчит Ялмберик. — Я уже тебе окажу чертовское одолжение, если не отрежу сейчас тебе язык. Но говори дальше.

— По правде сказать, мои товарищи сильно обеспокоены, что мул мастера Скирфира идет со всем обозом. Для нас общество мастера Скирфира большая честь, но… его припасов хватит, чтобы взорвать целую шахту. А теперь предположим, что по какой-то необыкновенной случайности дракон пробудится… Большие червяки прожорливы, особенно после долгого поста, и любят пожирать целые стада. Представьте себе, что сталось бы, если бы он напал на мулов и его дыхание попало на узлы мастера Скирфира… Вся поклажа бы испарилась. Вот почему мы хотели спросить, не могли бы вы в своей великой мудрости предложить мастеру Скирфиру выдерживать расстояние…

— Что ж, с этим договорились: Скирфир будет путешествовать со мной, подальше от ваших уродливых рыл. Если что — я и без его запалов взорваться могу. А ты проваливай! Вон с глаз моих! Иди и скажи своим улиткам, что мы снова выходим, и что в их интересах пошевеливаться!

— Благодарю за вашу благосклонность, сеньер, — вздыхает маленький бригадир, переламываясь пополам.

Серые глаза Радсвина провожают его, пока он спускается обратно к группе носильщиков.

— У него неплохо подвешен язык, у этого бритого, — бормочет он.

— Я же тебе говорил, что он сообразительный, — подтверждает тан.

— Держу пари, он умеет читать и писать, — мрачно замечает Глашатай Закона.

— Должен уметь, он хороший горный мастер.

— Мне это не нравится, — рычит Радсвин. — Там, куда мы идем, нам не нужны носильщики с избытком мозгов. Это опасно.

Тан Ялмберик пожимает плечами, отчего его голова комично зарывается между наплечников.

— Ба, риска почти нет, — уклоняется он. — В любом случае, он будет слишком напуган драконом, чтобы здраво рассуждать.

— Будем надеяться, — ворчит Радсвин. — Будем надеяться.

* * *

Отдано приказание сниматься со стоянки. Альвы взваливают на спины тяжелые тюки и подхватывают уздечки мулов, которые паслись на редкой траве среди каменных россыпей. Тан становится во главе, в сопровождении пяти хускерлов[20], свирепых бойцов его личной охраны. Он приказывает присоединиться к нему и Скирфиру Горелому Рту вместе со своим мулом, нагруженным бочками, горшками и рожками с порохом. Десять дружинников, давших клятву верности воинов-гномов, набранных из ремесленников Диггенлау, встают через равные промежутки внутри колонны альвов и вьючных животных. Арьергард берет на себя Радсвин Глашатай Закона, окруженный пятью хускерлами. Построение проходит в поразительной тишине, распоряжения отдаются жестами. Это приказ тана. Зычные голоса гномов и визгливые крики альвов, отражаясь в предгорьях, разнесутся далеко — не стоит тревожить сон дракона…

Отряд отправляется в путь, растянувшись извилистой лентой вдоль склона. Он поднимается на каменистый склон, где еще можно различить проплешину мощеной дороги. Ее полотно заросло мхом и альпийскими цветами. Как ни крут холм, для горного народца он — просто баловство. Это просто поворотный этап, перегон, который следует одолеть, прежде чем выйти в ледниковую долину; при других обстоятельствах он бы принес предвкушение неспешной прогулки, несмотря на воздух, разреженный на этой высоте. Но лица в отряде тана озабочены. Даже у хускерлов не лежит сердце фанфаронить, ведь впереди их ждет долина Вирмдейла, ее потерянный город — и ее дракон.

На вершине перевала угрюмо несут стражу две статуи; ростом с пятерых гномов, они изображают огромных ухмыляющихся драконов: губы скривились, один коготь предупреждающе поднят. Потрепанный веками морозов, снегопадов и непогоды постамент одного из них утопает в осыпях, а другой немного накренился. Альвы, проходя в их тени, бросают на них испуганные взгляды, и даже воинам не по себе. Ни один гном на памяти живущих ни разу не переступал этой черты. Эти памятники воздвигли в мудрости своей первые короли Ка’ад Бурга, чтобы наложить запрет на Вирмдейл и напоминать будущим поколениям о силе зла, что таится на дне долины.

К несчастью, неистовствует новая война. И к тому времени, когда диггенлаусский тан понял, что помощь клятвенной королевской дружины опоздает, он оказался в безысходной ситуации. Среди всех пока еще доступных ему вариантов благоприятных не оставалось. Но тан Ялмберик — вождь прагматичный: выбирая из двух зол, он убедил себя, что зло более древнее — наименьшее. Он решил пренебречь запретом, чтобы помочь Веорбургу.

Минуя каменных драконов, тан Диггенлау терзается беспокойством. Как давно осажден город? Не опоздал ли он с поддержкой благородного Йорварда Железнозубого, ярла-дверга, который правит леном? Эта неопределенность мучает его сильнее, чем опасность, таящаяся в глубине Вирмдейла.

Ведь Ялмберик слишком долго не мог уяснить, что война уже явилась на его порог. Крепость Веорбург находится рядом с Диггенлау, но головокружительной высоты массив Клюферфелл отделяет две долины друг от друга, и пять лун в году снег отрезает проходы, ведущие в Эафельд — кантон, где стоит Веорбург. Поэтому связь возобновляется только после потепления; и, хотя на этой высоте все еще очень холодно, Ялмберик с болью осознает, что с весеннего равноденствия прошло уже больше луны. С конца осени из Веорбурга не прибыло ни одного путешественника. Два каравана, направлявшиеся в Эафельд, исчезли в горах. Та же судьба практически постигла третий; только одному выжившему удалось вернуться в Диггенлау и рассказать, что его спутники попали в засаду. Его рассказ пролил зловещий свет на молчание Веорбурга: перевалы Клюферфелла наводнили гоблины. Поистине кишат ими! Сотни грабителей, мародеров и головорезов, и не одна лишь мелкая шушера: тут были и звероловы со своими клыкастыми питомцами, и людоеды, и тяжеловооруженные панцирники.

Таких размеров орда не могла просто стоять лагерем в высокогорье, кормясь за счет грабежа отдельных купцов. Кланы гоблинов кто-то снабжал; это пахло гораздо серьезнее вылазки или набега, даже крупномасштабного. Это было настоящее наступление, и Ялмберик представлял себе только одного вождя, достаточно могущественного, чтобы объединить такое количество кланов: Кононора, конунга Урук-Маугов.

Но тан понимал и другое. Сил, блокировавших перевалы Клюферфелла, было более чем достаточно, чтобы смести оборону Диггенлау: если они ограничивались тем, что перекрыли доступ к Эафельду, то лишь потому, что враг неполностью контролировал долину у себя в тылу. Веорбург еще сопротивлялся; Йорвард Железные Зубы, этот старый скряга, должен был цепляться за свою казну. Но как долго он сможет выстоять? Если бы осада началась весной, у гарнизона, возможно, хватило бы ресурсов продержаться несколько недель. Но если гоблины напали на крепость зимой, ситуация должна была стать ужасающей. Гномы и гоблины месяцами вели кротовью войну, роя подкопы и контрподкопы; от Веорбурга наверняка осталась только груда развалин, где друг друга убивали ударами кирки, бура, оползнями и наводнениями. Что касается защитников, то их, вероятно, довели до того, что они жевали собственные сапоги. Йорварда следовало спасать незамедлительно.

Ялмберик немедленно отправил гонца в Кинингберг, крепость Гримнира из Аурвангара, одного из двух королей Ка’ад Бурга. Но государю потребовалось бы две недели, чтобы собрать своих верных воинов. Это слишком долго, и тан понимал, что если уж ему начинать действовать, то делать это сейчас — или никогда.

К сожалению, лен Диггенлау не мог тягаться с вражеской армией. Кроме десятерых хускерлов своей гвардии Ялмберик в лучшем случае мог собрать полсотни дружинников из числа подвластных гномов. Вооружать альвов не имело смысла: они не умели сражаться и были бы разбиты первым же наскоком. В таких условиях попытка прорыва означала самоубийство. Ситуация казалась безнадежной. По крайней мере, пока перед ним не появился этот сумасшедший Скирфир со сверкающим, как горящий фитиль, взором, и не напомнил ему старую историю о Вирмдейле…

История рассказывала о происшествии, случившемся в Вирмдейле столетие назад. В то время местный медный рудник уже очень сильно разросся. Бригада летов, разрабатывавшая жилу под Голдроденом, случайно напала на темную пещеру. Сначала альвы подумали, что наткнулись на естественную полость, но вскоре поняли, что пробрались в подземную каменоломню, находящуюся на невероятной глубине. Ведомые своим неуемным любопытством, они отправились ее исследовать и попали в огромный комплекс заброшенных галерей. Часть из них заблудились, а прочие вышли оттуда в совершеннейшем восторге от своих открытий. Тогдашний ярл-дверг довольно скверно отплатил им за находку: он приказал выпороть рабочих и распять мастера. Ведь маленькие дурни наткнулись на подземный сектор Запретного города! Проход быстро замуровали в два слоя камнем и раствором.

Когда Скирфир Горелый Рот напомнил тану про этот старый случай, тот сразу понял, что можно из него извлечь. Вирмдейл находится по другую сторону холмов, в трех днях пути от Диггенлау: скрытно поднявшись по запретной долине и проскользнув через забытое подземелье, можно было бы попытаться добраться до Веорбурга под горой. При условии, что отыщется нужная галерея. Разумеется, вставала проблема дракона и всяких темных тайн, которые он хранил в своем логове среди руин… Но если подумать — сама опасность, которую представляло это чудовище, оборачивалась возможностью: гоблины должны были его страшиться. Прокравшись под носом огромного червя, небольшой отряд мог бы перехитрить орду Кононора…

И вот тан Ялмберик отправился в спасательную экспедицию. С помощью Радсвина он отобрал десять дружинников для усиления своей гвардии. Чтобы подстегнуть боязливых летов, он поманил их сказочной наградой: если они доберутся до цели, он переведет их на три луны на просеивание породы подальше от выработок. Для присмотра за ними он взял лучшего из своих бригадиров, наблюдательного Литтиллитига. Что до Скирфира, то последний вызвался в дружинники по собственной инициативе, сказав, что если придется пробираться через осыпи, понадобится взрывник.

Теперь, когда взрывник шагает рядом с Ялмбериком, тан рад его компании. Правда, леты боятся его порошков, но Скирфир Горелый Рот настолько сумасброден, что готов броситься прямо в пасть дракона, и его бесшабашность дополнительно подымает дух всему гномьему отряду. Что касается Ялмберика, то он знает, что груз Скирфира не так опасен, как думают альвы: Горелый Рот никогда не путешествует с готовыми зарядами. В его бочках — древесный уголь, каменная соль и сера, которые он смешивает только в момент надобности. Тан, однако, не дает себе разубеждать летов: боязнь, которые внушает им Скирфир, перекидывается на него самого, а ему она нужна для борьбы с другим страхом — страхом дракона. Потому что со страхом дракона в душе не встретить лицом к лицу тайны и необъятность Вирмдейла.

* * *

С вершины перевала открывается впечатляющая панорама.

Перед отрядом — обширная желобообразная долина, врезавшаяся в гору. По самому низу протекает серебристый ручей, который кое-где расплывается небольшими насыщенно-бирюзовыми озерками. Долину по обе стороны окружают огромные отроги. Над этими предгорьями возвышается чудовищная громада Клюферфелла, вся в зазубренных гребнях и ломаных выбоинах; его брутальные формы дремлют под бело-голубым снегом. Этот головокружительный хребет прерывают два колосса: стена Шлафенхорна, а дальше к югу — усеченная пирамида Голдродена, чья курносая вершина протыкает облака.

Тан Диггенлау первым вступает в Вирмдейл, не оглядываясь назад. Хускерлы гордятся честью следовать сразу за ним, а Трудиру Бронзоделу, главе дружинников, он доверил подгонять особенно робких альвов. Над каменными хребтами свистит ветер; поток бурчит свои монотонные припевы, его притоки подымают каскады пены; вдалеке гулко потрескивают рушащиеся ледники и лопающиеся скалы… Но все это — просто дыхание неба и вершин, бормотание потягивающейся во сне земли. Для ушей горцев Диггенлау оно как шепот, как песня матери.

Когда все начинают подниматься по долине, тан чувствует, как его спутники расслабляются. Они ожидали увидеть хаос из почерневших скал и дымящихся пней; вместо этого они идут вдоль величественной, нетронутой панорамы. Ялмберик слышит позади себя, как вполголоса радуется старый Тэккр: он показывает остальным хускерлам на дюжину горных козлов, взбирающихся на стену, и бесстрастные круги орлов в небе. Воин бормочет, что это хороший знак, что дракон, должно быть, больше не вылазил из своего логова. Тан доволен, что боевой дух его гномов поднялся: он воздерживается от напоминания им, что зло в конце долины реально, даже если это не обязательно именно то, чего они сейчас боятся.

После двух часов марша пейзаж снова начинает вселять в сердца тревогу. Низ долины зажат между длинными осыпными склонами, но предгорья расширяются, уступая место химеричному лесу зубчатых пиков, каменных шпилей и монументальных арок. По обе стороны Вирмдейла уступы горы разорваны на огромную высоту какой-то ужасающей силой. Морены погребены под холмами осыпей, из которых то там, то тут прорываются зазубренные выступы, будто курганы. За этим разрушенным каньоном устремляются к небу склоны Клюферфелла, такими огромными утесами, что гномам приходится запрокидывать голову, чтобы увидеть вершину. Все это не похоже ни на величественные просторы ледниковой долины, ни на планомерную работу каменотесов. Чтобы сокрушить склоны горы подобным образом, требовалось буйство стихии, и начинают ползти шепотки, сначала среди альвов, а вскоре их подхватывают и гномы:

— Пустошь! Это пустошь дракона!

Разволновавшись, альвы забывают хранить молчание и начинают что-то лепетать; а гномы, мрачно наблюдающие за пустошью, не заботятся о том, чтобы призвать их к порядку. Ворча в бороду, тан разворачивается, спускается вниз вдоль колонны, бросает резкое замечание Трудиру и надирает задницы самым расшумевшимся альвам. В арьегарде у Радсвина Глашатая Закона срабатывает тот же рефлекс, что и у Ялмберика; он вразумляет отряд, довольно грубо лупя летов по бритым черепам. Оба нобиля показывают всем на островки снега, все еще разбросанные по осыпным склонам, которые доказывают, что дракон точно не выбирался сюда несколько месяцев, но восстанавливают лишь видимость порядка. Когда они снова встречаются в центре отряда, Радсвин рычит:

— Проклятые бритые! Ведь никто же ничего еще не увидел!

Затем, наклонившись к уху тана, он шепчет:

— И вот еще что: мы не одни в этой долине.

Когда глаза Ялмберика округляются, Радсвин сообщает:

— Леванг только что отходил в сторону, хотел отлить. Он наткнулся на холодное кострище. По его словам, остаткам несколько дней. Там был мусор: кто-то убил и поджарил муфлона. Значит, их не так и мало, даже если меньше, чем нас.