Карл Великий: реалии и мифы

Аллегория как риторическая фигура использовалась и трактовалась в истории интеллектуальной культуры по-разному. Думается, что в Средние века она переживала свое «золотое время». Из фигуры речи аллегория превращалась в определенный способ рассуждения, который постепенно приобретал все большее значение для христианских ученых раннего Средневековья. Попытаемся проследить, как в произведениях каролингской эпохи отразилась и усилилилась роль этого способа суждения в истолковании мира, каким образом аллегория наделялась дополнительной символической ценностью, становясь одним из важнейших приемов познания.

В сочинениях раннесредневековых авторов, для которых существовал приблизительно общий круг чтения, усматривается преемственность в воспроизведении одних и тех же норм и «единиц» знания. Проводя условную линию (например, говоря словами рукописи IX в.: «мних Феодор и аббат Адриан научили грамматика Альдхельма, Альдхельм научил Беду, Беда через Эльберта научил Алкуина, тот научил Храбана и Смарагда, тот Теодульфа, за коим следуют Хейрик, Хукбальд, Ремигий, а у последнего — многие суть ученики» (Цит. по: История всемирной литературы. С. 453)), можно заметить, что в трудах более поздних авторов значение аллегории как специфической процедуры мышления возрастает.

В этой связи обратимся к некоторым сочинениям Рабана Мавра (766/7887–856), выдающегося ученого, теолога, педагога каролингского времени. Магненций Рабан Мавр родился в Майнце; в возрасте около девяти лет он вступил в бенедиктинский монастырь в Фульде. В 802 или 806 г. он отправился в Тур, где его наставником был знаменитый теолог и писатель Алкуин. От него Рабан получил прозвание «Мавр» в память о любимом ученике Св. Бенедикта. По возвращении в Фульду он руководил монастырской школой, где преподавались грамматика, риторика, немецкий, латинский и греческий языки, и откуда впоследствии вышли многие ученые и богословы. В 825 г. Рабан Мавр стал аббатом, в 847 г. его избрали архиепископом Майнцским.

Рабан Мавр был автором разнообразных трудов (всего насчитывается до 51 его сочинения). К ним относились основанные на экзегезе Отцов церкви толкования на Св. Писание, сборники проповедей, гимнов, работы о воспитании клириков, трактаты о грамматике, о грехах и добродетелях. Деятельность Рабана Мавра исследователи нередко рассматривают как своеобразное культурное посредничество между учеными прошлого и будущего. В его произведениях сохранялись традиции христианского знания; адаптированное и переосмысленное (не на уровне базовых концепций, а в характерных деталях и в связях между топосами) оно было передано его ученикам и широко воспринято в средневековой европейской культуре.

Рассмотрим отдельные сочинения Рабана Мавра — «Аллегории ко всему Св. Писанию», энциклопедический труд «О Вселенной» и сборник фигурных стихов «О похвалах Св. Кресту».

Задолго до Рабана Мавра аллегорию как риторическую фигуру и прием экзегезы использовали в своих трудах и Отцы церкви, и ранние христианские авторы. Говоря о сущности и о роли аллегории, обращаясь к этому приему в сочинениях Рабан Мавр был мало оригинален. Однако, как кажется, важную особенность исследуемых текстов составляет именно эта черта: Рабан Мавр был склонен приводить суждения, которые уже обрели устойчивость, стали частью знания, разделяемого в культуре. В его работах воспроизводились «прописные истины» и правила, которые способствовали поддержанию традиции и закреплению нормы в понимании божественного миропорядка.

Большой интерес, на наш взгляд, вызывает то, какое место в трудах этого ученого занимала аллегория, к чему прилагался данный способ объяснения. На основе его сочинений приведем несколько примеров того, что, по мысли автора, следовало познавать при помощи аллегории.

Аллегория — фигура речи с богатой культурной традицией. В греческой и латинской литературе аллегория понималась в самом широком смысле, как иносказание, с его модификациями и разновидностями. В I в. н. э римский оратор и учитель риторики Квинтилиан относил к аллегории такое употребление слов, при котором или говорилось одно, а подразумевалось нечто иное, или в тексте имелся в виду смысл, противоположный значению слова или высказывания. В первом случае он писал об использовании метафор и загадок, во втором — об иронии, сарказме, противоречии, или пословице. Это же определение аллегории, без дополнений и изменений, приводил «учитель Средневековья» Исидор Севильский (570–636) в энциклопедическом своде знаний, в «Этимологиях» (Isidorus. I, XXXVII. 22–30).

В христианской культуре поздней Римской империи аллегория наделялась и другой функцией: она использовалась как один из способов прочтения библейского текста. Впервые четыре уровня истолкования Св. Писания — буквальный, аллегорический (типологический), тропологический (моральный), анагогический, — были выделены Иоанном Кассианом (360–435) (lohannus Cassianus. XIV. 8)[39]. В христианской литературе аллегория или типология нашла широкое применение для интерпретации ветхозаветной истории: события, описанные в книгах Ветхого Завета понимались в связи с историей после Рождества Христова; все они предрекали будущее и пророчествовали о Христе, аллегорически подразумевая историю, изложенную в Новом Завете.

Эти два понимания аллегории были соединены в сочинениях Беды Достопочтенного (672/3–735). Согласно его трактату «О фигурах и тропах», монахам следовало уметь различать в тексте Писания тропы классической риторики.

Аллегория мыслилась Бедой или как «словесная», когда в тексте обыгрывалось переносное значение слов, и сам язык использовался для передачи пророчества, или как «фактическая», когда события, описанные в тексте, «говорили» о других будущих событиях. В таком понимании Богу для того, чтобы возвестить о грядущем, служил не только язык, но и сами вещи и события.

Иными словами, для Беды существовала аллегория, понимаемая в широком смысле (или в смысле классической риторики) как иносказание, которое относилось ко всем четырем способам истолкования Писания, включая исторический (буквальный). Так, например, Беда полагал, что в сопоставлении шести дней творения и шести возрастов мира заключался буквальный смысл, который, как любое иносказание, был облечен в форму классической аллегории. Кроме того, англо-саксонский писатель различал аллегорию в более узком смысле, отождествляя ее с типологическим способом экзегезы. (Beda. De Schematibus. 11. 12).

Оговоримся еще раз, что сочинения и Августина, и Исидора, и Беды стали нормативными текстами, по которым обучались поколения клириков. Наставник Рабана Мавра, выходец из англосаксонской Британии Алкуин называл своим учителем Беду Достопочтенного. В своих рассуждениях Рабан Мавр следовал сложившимся традициям и в содержании, и в способах представления знания.

Обращает на себя внимание то, что аллегории Рабан Мавр посвятил специальный трактат. Сочинение «Аллегории ко всему Св. Писанию» было, по-видимому, написано для научения монахов чтению Библии. В нем разъяснялось, как следовало правильно понимать те или иные многозначные высказывания, которыми изобиловал текст Ветхого и Нового Заветов.

Во введении автор рассказывал о том, что представляли собой и как соотносились четыре способа интерпретации Писания. Далее главы трактата располагались в соответствии с буквами латинского алфавита. В начале каждой главы Рабан Мавр приводил список слов на ту или иную букву. Эти слова, по мнению автора, встречаясь в тексте Библии, могли составлять сложность для интерпретации, поскольку в них содержались дополнительные аллегорические значения. Таким образом, в главах каждому слову соответствовала своя статья, в которой Рабан Мавр приводил все аллегорические значения данного слова, которые ему удалось извлечь из Св. Писания и из комментариев Отцов церкви.

Так, из сочинения Рабана Мавра читатель узнавал, что «голова — это божественность Христа, ибо в Песне: «голова его — чистое золото», так что сияние божественности Христа ни с чем не сравнимо» (Rabanus Maurus. P. 883. D); что «Посох — милосердие Бога, ибо в Псалмах: «твой посох успокоит меня», то есть милосердием твоим я утешен» (Ibid. P. 872. D); что «Птица — душа человека, ибо у Иова: и птица рождается для полета», то есть чистая душа [раскрывает себя] в созерцании» (Ibid. Р. 871. С). Или, что «под именем травы понимается Христос воплощенный; Иов говорит: «ревет ли дикий осел на траве?» Осел находит траву как род человеческий обретает в вере воплощенного Христа, чего не имеет неправедный, который ревет от голода» (Ibid. Р. 950. А.).

Текст Св. Писания мыслился как многозначный, содержащий множество скрытых значений, которые надлежало извлекать читателю. Эти значения выстраивались в определенную иерархию. У матери-мудрости, писал Рабан Мавр, есть четыре дочери. Без знания о них невозможно было приблизиться к ее пониманию. «Мудрость несведущим дает напиток — молоко истории; настойчивым в вере дает пищу — хлеб аллегории; трудящимся над добрыми делами — вкусное подкрепление в тропологии; тем, кто презрением к земным делам поднят из глубины и вознесен к вершине стремлением к небесному, — дает непьянящий хмель в вине анагогии»[40]. <…> «В доме нашей души история закладывает фундамент, аллегория возводит стены, аналогия сверху строит крышу, тропология же украшает разными узорами и изнутри душевным чувством, и снаружи совершением добрых дел» (Ibid. Р. 849. А-В).

Аллегория, согласно Рабану Мавру, в отличие от лежащей на поверхности истории, «содержит в себе нечто дополнительное, что, сказанное об истине вещи, предлагает кому-либо размышления о чистоте веры, о тайнах Св. Церкви, или нынешних, или будущих, одно говоря, другое обозначая, всегда раскрывает образы и покровы». Рабан Мавр, вслед за Бедой, полагал, что аллегория могла заключаться в «фигурах или слов, или дел» (Ibid).

Таким образом, Рабан Мавр представлял читателю аллегорию как способ размышления о тексте и как путь обнаружения скрытых смыслов («аллегория в откровении веры побуждает к познанию истины» (Ibid. Р. 849. С)). При рассмотрении этого трактата можно выделить несколько характерных качеств аллегории как приема рассуждения, которые не казались странными ни автору, ни, по всей видимости, его ученикам.

Во-первых, в сочинении Рабана Мавра многократно воспроизводился один и тот же ход мысли, при котором значения одного слова или образа переносились на другой. Текст сочинения состоял из нескончаемого числа объяснений одних слов через другие. Кажется, что задачей автора было собрать исчерпывающее количество примеров, чтобы охватить по возможности все трудные случаи чтения Заветов, а также представить ученику текст Библии как неисчерпаемый и референтный по отношению к миру и к самому себе.

Во-вторых, из сочинения Рабана Мавра следовало, что одно и то же слово, указывающее на какой-либо предмет, обладало множеством значений, которые сосуществовали одновременно. Например: «Вавилон — город нечестивых, ибо у пророка: «бегите из среды Вавилона», то есть презрите нравы грешников. Вавилон — испорченный ум, ибо у пророка: «врачевали мы Вавилон, но не исцелился», то есть мы ревностно старались излечить испорченный ум, больной духовно, и он не хотел принять исцеление. Вавилон — Церковь из народов, ибо в Посланиях Петра: «Приветствует вас избранная, подобно вам, Церковь в Вавилоне», народ верный, из разных племен, обращенный в веру. Вавилон — преисподняя, ибо у Пророка: «выведу вас из Вавилона в вашу землю», то есть из ада к небесной родине» (Ibid. Р. 872. В-С).

Общее слово (в данном случае, Вавилон) относилось к вещам не-родственным (с точки зрения современного здравого смысла), к городу грешников, порочному уму, Церкви избранных, преисподней, означая каждое из них. Из приведенных примеров видно, что иногда значения одного и того же слова были прямо противоположными.

Обращает на себя внимание и то, что два различных слова или объекта могли одновременно быть в одном и том же месте, сходиться в аллегории. Что общего было, к примеру, у птицы, козленка и тростника? Все эти разные объекты и слова аллегорически обозначали Христа. В текстуальном пространстве присутствовало бесконечное разнообразие означающих при сравнительно узком круге значений, которые были связаны с Божественной историей, Церковью, добродетелями и грехами.

Кажется, что в данном случае разница с поэтическим использованием аллегории в загадках, или в стихах состояла в том, что в сочинении Рабана Мавра речь шла не о переносном, а о точном значении вещей. Сопоставляемые предметы не были «сходны» между собою, но при определенном взгляде являлись по сути одним и тем же, за счет наделенности единым смыслом.

Часто повторяющийся в текстах христианских писателей прием нахождения сходства при определении связей между вещами в мире и извлечении смыслов был весьма важным в познании божественных истин. Однако он оперировал не непосредственно с самими вещами. Внутренняя соотнесенность, сходство между предметами устанавливалось через их отсылку к универсальному хранилищу смыслов, к Писанию, заключавшему в себе всю полноту бытия. Аллегория позволяла апеллировать к Св. Тексту и переносить свойства одного «похожего» объекта на другой.

Для средневекового комментатора не существовало противоречия в том, что время в аллегорической трактовке событий двигалось как бы назад — от истории Нового Завета к ветхозаветной. Сначала было известно, что произошло после Рождества Христова; затем в тексте Ветхого Завета находились сюжеты, способные в аллегорическом прочтении «пророчествовать» о будущем. События Нового Завета, при такой оптике, можно сопоставить с печатью, которая накладывала оттиск на дела минувшего.

Каким образом, по мысли Рабана Мавра, читателю надлежало открывать аллегорический смысл, присущий высказыванию? Смыслы не изобретались произвольно; для раскрытия заложенного в Библии, существовали экзегетические труды Отцов церкви. Клирику было необходимо знать о том, как то или иное место в Писании трактовали учителя, какие аллегорические значения традиция приписывала числам и именам собственным.

Согласно автору, «когда мы слышим, что в Св. Писании говорится о [каких-либо] вещах, усердно всматриваемся, пытаясь увидеть особенности качеств, естественно присущие этим вещам…» (Ibid. Р. 850. В). По аналогии с этими свойствами следовало отыскать «дурные» или «добрые вещи», с которыми можно было сопоставить данный предмет. (Например, тростник — тонкий и гибкий; с этим качеством соотностится и уязвимость обреченного на муки Христа, и нестойкость в вере отступника).

В своем сочинении Рабан Мавр использовал еще несколько способов нахождения аллегорического смысла. Иногда в Писании содержалось прямое сравнение одного предмета с другим. Так, интерпретируя слово «Вавилон», Рабан Мавр указывал на соответствующее место из послания Св. Петра, где апостол употребил его в значении «Церковь верующих». Любое иносказание, встречающееся в Библии хотя бы один раз, заставляло комментатора впредь помнить о том, что данное слово обладало и таким аллегорическим значением. Для него не могло быть случайных, или единичных примеров употребления слов в Библии

Иногда смысл устанавливался из контекста высказываний, предшествующих той цитате, на которую ссылался автор. Однако связь между цитатой и смыслом, который извлекал автор, далеко не всегда очевидна.

Приведем следующий пример: «Бездна — это Ветхий и Новый Заветы, ибо в Псалмах: «бездна бездну призывает», то есть Ветхий Завет в предсказании святых возвещает Новый. Бездна — товарищество апостолов, ибо в Псалмах: «Бездна дала голос свой», то есть апостолы из глубины своих сердец испустили свое пророчество. Бездна — темнота какого-нибудь безбожника, ибо у Иова: «бездна говорит — не во мне она», то есть темна жизнь, [он] кричит, что нет у него терпения» (Ibid. P. 852. D).

Первое из толкований, которое давал Рабан Мавр, построено на основании сформулированного выше принципа: «качество» бездны — ее безграничность и неисчерпаемость — сопоставимы с такими же свойствами Св. Текстов. Кроме того, эта аллегория несла смысловую нагрузку, важную для средневековых комментаторов Библии: в ней подчеркивалась взаимосвязь, перекличка Ветхого и Нового Заветов. В следующем объяснении (бездна как «товарищество апостолов») отсылка к апостолам прямо не следует ни из самой цитаты, ни из контекста псалма. Иногда в библейском текста, из которого была заимствована цитата, подразумевалось нечто иное, нежели то, что усматривал в нем автор-экзегет.

Так, чтобы подкрепить мысль о том, что «бездна — темнота… безбожника» Рабан Мавр привел цитату из Книги Иова. Но в библейской фразе «бездна говорит — не во мне она» речь шла не о терпении, а о премудрости. Автор понял цитату, вырванную из контекста, как слова самого страдающего Иова, отрекшегося от Бога. В данном случае аллегорический смысл у Рабана Мавра устанавливался не по «букве» Св. Текста, а по «духу» его фрагмента. Необходимость ссылки на авторитет, поддержания высказанной идеи библейской цитатой, поиск «всего во всем» нередко заставлял автора допускать неточности, а указание соответствующего места из источника становилось почти формальным. При желании в таком обращении с текстами Писания в сочинениях Рабана Мавра можно усмотреть те черты, которые предваряли схоластические рассуждения.

Повторимся, что описанные выше черты аллегории как способа комментирования Писания во времена Рабана Мавра стали «общим местом» в христианской ученой культуре. Кажется, что этот универсальный путь извлечения смыслов стал настолько привычным и «должным», что он постепенно покинул пределы, отведенные ему правилом. Кроме Св. Текстов аллегория распространилась на другие вещи окружающего мира, получила статус важной познавательной процедуры.

Сочинение Рабана Мавра «О Вселенной» было составлено на основе трудов таких авторов, как Исидор Севильский, Беда Достопочтенный. В изучаемом тексте выделяется характерная черта, которая или отсутствовала в работах более ранних писателей, или была незначительной. В произведении Рабана Мавра способ библейской экзегезы, аллегория, переносился на объяснение всех вещей в мире. Все сущее, находящееся, по логике современного исследователя, вне Писания, было способно приобрести форму вещей-в-тексте, и прочитываться как наделенное аллегорическим значением. Для Рабана Мавра не существовало такой области, к которой были бы непреложимы законы чтения Св. Текста.

При этом каролингского ученого не слишком интересовало «точное» знание о причинах того или иного природного явления, об устройстве космоса, земных и небесных тел, то есть все то, на чем сосредоточивалось внимание его предшественников. В свое время Августин посвятил отдельное сочинение буквальному толкованию Книги Бытия. Для ранних христианских писателей важный вопрос заключался в том, как объяснить порядок мироздания, следуя Библии и, одновременно, не противореча авторитетным теориям античных философов-язычников. В трудах Рабана Мавра была представлена завершенная христианская картина мира. Сведения о «механике» природы являлись в ней необязательными; несравнимо более ценным считалось установление связей между вещами и их высшими духовными смыслами.

Так, повествуя о том, что представляет собой снег, Рабан Мавр писал: «снег — от тучи, откуда приходит, называется и иногда значит белизну правосудия: "Омой меня и буду белее снега"…» (Rabattus Maurus. De Universo. XI. 15. P. 326. В). Рассказывая о дожде автор замечал, что он «рождается из испарений земли и моря… Означают дожди или ливни небесные дары…» (Ibid. XI. 14. Р. 325. С).

В сочинении «О Вселенной» многое было заимствовано из «Этимологий» Исидора Севильского. Однако Рабана Мавра не устраивало только этимологическое объяснение какого-либо предмета. По мысли автора оно давало ключ к пониманию вещи (поскольку вещь и слово рассматривались в их слитности, и сущность была зашифрована в имени), но не составляло исчерпывающего знания о предмете.

Показательный пример содержится в главах трактата, посвященных человеку. Первые абзацы текста были дословно взяты из труда Исидора. «Natura» («природа») происходила от «nasci» («рождаться»), поскольку даровала всем жизнь, «homo» («человек») — от «humus» («прах»), так как человек создан из праха земного и т. п. Но этимологического объяснения было недостаточно, и последующие пространные рассуждения Рабан Мавр выстраивал по-другому. Каждой части тела и способности человека автор подыскивал аллегорическое объяснение. В тексте выстраивалась своеобразная «аллегорическая антропология»: «стоять — для человека означает быть настойчивым в вере, так как у апостола: «стойте в вере». Ходить — стремиться к Богу, ибо в Псалмах: «и буду ходить свободно». Сидеть — смиренно покоиться в Боге, ибо в Евангелии: «Вы — да сидите в городе», и в Книге Царств Давидом сказано: «Сидел перед Господом». Лежать — или порокам, или искушениям поддаваться. Ибо читаем в Евангелии: «и нашла его лежащим в постели»…» (Ibid. VI. 1, 2. P. 178. D). В том случае, если отдельные цитаты из Библии противоречили друг другу, ученый проявлял большую изобретательность в согласовании несочетаемых точек зрения. (См.: Мельникова. С. 79–80).

В трудах предшественников Рабана Мавра (например, в книгах Беды) познание вещи происходило через изучение «причин и семян», заложенных в ней Богом от начала мира. При таком способе построения умозаключений, как у каролингского автора, суть предмета мыслилась отдельно от него самого. Но вещи не существовали отдельно, сами по себе. Они соотносились с универсальной осью, с высшим уровнем смыслов, и это гарантировало миру постоянство. Согласно такой логике, познающему человеку требовался особый «мост», процедура перехода между вещью и ее небесным смыслом. Эту возможность давало установление аллегорической связи. Вероятно поэтому аллегория становилась все более распространенным и востребованным приемом рассуждения.

Во времена Рабана Мавра в ученой среде была развита культура иносказания. Представление о том, что Бог сокрыл мистические значения в вещах, в числах, именах, подталкивало христианского писателя не только к их нахождению, но и к попыткам воспроизвести такой способ презентации знания. Характерный пример дают раннесредневековые загадки. Под влиянием ирландских и англосаксонских учителей[41], и в частности, благодаря Алкуину, в каролингской культуре жанр загадок сделался неотъемлемой составляющей процесса обучения.

В диалогах Алкуина иносказания постепенно усложнялись, так что от простых вещей ученик восходил к более трудным обобщениям. «Пиппин: «что такое ветер? — Алкуин. Движение воздуха, волнение воды, осушение земли. — П.: Что такое земля? — А.: Мать рождающихся, кормилица живущих, келья жизни, пожирательница всего». <…> «А.: …Я видел, как мертвое родило живое, и дыхание живого истребило мертвое. — П.: От трения дерева рождается огонь, пожирающий дерево. — А.: Так.» (Словопрение. 55, 56, 86). В загадках привычные вещи представали как неизвестные, странные; само иносказание часто облекалось в сложную литературную форму. Использование такого языка для повествования о мире указывало на причастность человека к знанию божественных тайн.

В этом контексте может прочитываться сочинение Рабана Мавра «О похвалах Св. Кресту». Форма этого текста — фигурные стихи — непривычна для современного взгляда. В произведении содержалось двадцать восемь «фигур» из хитроумно составленных стихов, рисунков и прозаических комментариев к ним. В каждом стихотворении воспевались или таинства веры, или «мистические числа» ангелов, добродетелей, даров Св. Духа или четырех элементов, времен года, сторон света и четверых евангелистов, или месяцев, ветров, имен Адама, Моисея и т. п. Стихи были сочинены и записаны так, что буквы, лежавшие на пересечении определенных строк и столбцов, обведенные нужным контуром, складывались в зашифрованное слово, или во фразу, которая читалась, как палиндром. За ними следовали комментарии, в которых автор разъяснял глубинный смысл поэтического фрагмента и показывал, как устроены «фигуры». Подобная организация текста должна была, по мысли автора, обнаружить «силу и достоинство вещей» (Rabanus Maurus. De Laudibus).

Подобный жанр был достаточно распространенным во времена Рабана Мавра. Фигурные стихи использовались для обучения; умение их составлять и прочитывать воспринималось как знак принадлежности к определенной ученой традиции, школе.

В фигурных стихах происходило соединение вербального и визуального, текста и изображения. В сочинении Рабана Мавра аллегория приобретала черты художественного образа. Универсум в его неисчислимых проявлениях мог быть вплетен в буквы, из которых складывался рисунок, знак. Так все в природном мире принимало форму текста, подчинялось его игре, аллегорическому узнаванию и интерпретации. В культуре иносказания такая форма сочинения обладала определенной символической ценностью. Сложность, изобретательность, с которой автор одновременно скрывал и обнаруживал тайный мистический смысл, содержала напоминание о божественном премудром устройстве мира и о Св. Тексте, со спрятанными в нем смыслами, которые открывались искусному в истолкованиях.

Библиография

Источники

Beda Venerabilis. De Schematibus et Tropis // Patrologiae cursus complétas. Ser. latina / Ed. Migne. T. 90.

lohannus Cassianus. Collationes // Patrologiae cursus complétas. Ser. latina / Ed. Migne. T. XLIX.

Isidorus Hispalensis. Etymologiae, sive origines libri XX Scriptaram // Patrologiae cursus complétas. Ser. latina / Ed. Migne. T. LXXXIII.

Rabanus Maurus. Allegoriae in Universam Sacram Scriptaram // Patrologiae cursus complétas. Ser. latina / Ed. Migne. T. CXII.

Rabanus Maurus. De Universo // Patrologiae cursus complétas. Ser. latina / Ed. Migne. T. CXI.

Rabanus Maurus. De Laudibus Sanctae Crucis // Patrologiae cursus complétas. Ser. latina / Ed. Migne. T. CVII.

Августин. О Книге Бытия // Творения Блаженного Августина Епископа Иппонийского. Киев, 1911.

История всемирной литературы. М., 1984. Т. 2.

Словопрение высокороднейшего юноши Пипина с Альбином Схоластиком // Антология педагогической мысли христианского Средневековья / Ред. В. Г. Безрогое, О. И. Варьяш. М., 1994. Т. 1.

Литература

Brandt W. J. The Shape of Mediaeval History. New Haven, London, 1966.

Carolingian Culture: Emulation and Innovation / Ed. R. McKitterick. Cambridge, 1994.

MacQueen J. Allegory. Bristol, 1978.

Бессмертный Ю. Л. Иная история (Вместо послесловия к статье П. Фридмана и Г. Спигел) // Казус. М., 2000.

Мельникова Е. А. Образ мира. Географические представления в Западной и Северной Европе V–XIV века. М., 1998.

Фридман П., Спигел Г. Иное Средневековье в новейшей американской медиевистике // Казус. М., 2000.

О. В. Ауров

Рядом с каролингским миром: германский аллод в VIII–X вв

Одним из самых важных вопросов, привлекающих внимание историков многих поколений, является вопрос о соотношении общего и оригинального в исторических судьбах отдельных народов и государств. Этот вопрос несомненно относится к числу «вечных», и не имеет однозначного решения, особенно если речь идёт о решающих, поворотных эпохах. Именно такой была эпоха Карла Великого, когда сформировались многие основы западноевропейской общественной специфики, характерной для Средневековья.

Действительно, с родом Каролингов, к которому принадлежал и Карл Великий, связано становление принципиально новой модели организации общества и власти, возникшей на обломках римского мира. В основе этой модели лежали, с одной стороны, традиционные германские структуры, и, прежде всего, институт лично зависимых воинов-вассов, а с другой — унаследованная от Рима и трансформированная применительно к требованиям времени христианская церковь. Практика передачи монастырских владений[42] в держание королевским «верным» (впоследствии наиболее общим наименованием станет «вассал») способствовала формированию отрядов хорошо вооружённых воинов-конников, связанных с королями жёсткими узами личной верности, вытеснивших плохо обученные и малодисциплинированные контингенты воинов-ополченцев. В опоре на церковь и вассалитет Каролингам удалось укрепить королевскую власть и создать предпосылки для возникновения новой великой империи Запада.

Однако даже в период своего наибольшего могущества каролингская держава не включала всех земель бывшей Западной Римской империи. У её границ продолжал существовать ряд государств, у истоков которых также стояли римский и германский миры. Так, западнее отвоёванной франками «Испанской марки», в горах Астурии, ещё в начале VIII в. возникло небольшое Астурийское (с середины IX в. — Астуро-Леонское) королевство — осколок разгромленной арабами вестготской монархии. Астурийская знать в основном состояла из потомков вестготской аристократии, тем более, что в составе королевства вскоре оказались наиболее германизированные районы полуострова, прежде всего Галисия. Остальную часть населения составляли местные романизированные народы — астуры, кантабры, галисийцы.

Таким образом, на территории Астурийского королевства, как и во франкской Галлии, сложился комплекс романских и германских начал. Разумеется, сформировавшийся здесь тип организации общества и власти значительно отличался от каролингского. Однако сколь принципиальны были эти отличия? Касались ли они лишь форм или затрагивали саму суть явлений? Для ответа на эти вопросы обратимся к истории одного из ключевых элементов традиционной германской системы военной организации. Будучи территориальной по своему характеру, она объединяла воинов-землевладельцев, владения которых (у франков они именовались «аллодами»), с одной стороны, определяли принадлежность их хозяев к определённому военному округу («сотне»), а с другой — обеспечивали последним возможность вооружаться за собственный счёт.

Правда, само понятие «alodum» («alodium») не употребляется в астурийских источниках, однако и за Пиренеями оно отнюдь не было единственным. Даже в законах самих франков — «Салической Правде» — это понятие употребляется лишь однажды — в названии LIX-го титула («De alodis»), а в остальной части того же закона использован латинский термин «hereditas» — «наследство», «наследственное владение», на что давно обращали внимание как зарубежные (Н. Д. Фюстель де Куланж), так и отечественные (Н. П. Грацианский) исследователи: [Lex Salica, tit. LIX: ] «De alodis»: «1… ipsa in hereditatem succédât. 2… ipsi in hereditatem succédant. 3… soror matris in hereditatem succédât. Add. I… sororis fratres accédant in hereditate. 4… ille in hereditatem succédât. 5. De terra vero nulla in muliere hereditas non pertenebit, sed ad virilem sexum, qui fratres fuerunt, tota terra perteneat.» (Здесь и далее выделено нами. — О. А.).

В том же значении понятие «hereditas» используется и в других варварских правдах. Особенно показательно содержание 37-го титула законов тюрингов. Вступление в наследственные права символически отображается там актом вручением копья и, следовательно, одновременно подразумевает акт включения человека в число полноправных мужчин-воинов: [Lex Thuringorum, 34:] «Usque ad quintam generationem patema generatio succédât. Post quintam autem filia ex toto, sive de patris, sive de matris parte in hereditatem succédât; et tune demum hereditas ad fusum a lancea transeat.» Таким же образом «наследство» («hereditas») передавалось и у франков. Об этом свидетельствует один из фрагментов «Истории франков» Григория Турского: именно через вручение пики («hasta») передаёт племяннику Хильдеберту свои права на власть король Гунтрамн (525–592) [Hist. Franc. VII, 33]. Это описание уникально: правовой ритуал, будучи элементом повседневной жизни, крайне редко отражался средневековыми источниками.

Как видно из приведённого фрагмента, аллодиальными владениями обладали все категории воинов, включая знать и самого короля. Исследователю истории франкской знати Ф. Ирзиглеру удалось обобщить многочисленные примеры такого рода, в том числе касающиеся династии Пипинидов-Арнульфингов-Каролингов. По его данным, крупные аллоды меровингской знати приобретались в результате актов наследования, покупки, овладения в результате колонизации или даже насильственного присвоения и составляли имущественную основу господства аристократии в раннефранкском обществе. Не случайно известный русский медиевист Д. Н. Егоров предлагал переводить франскское «alodum» как «вотчина».

В Испании одно из первых упоминаний термина «hereditas» в интересующем нас значении встречается в тексте «Жития св. Фруктуоза, епископа Браккары» (VII в.). Под ним подразумеваются крупная вотчина, которую святой получил в наследство от отца — герцога из королевского рода, и на землях которой основал целый монастырь. Показательно также, что дядя святого попытался добиться от короля уступки ему этого владения на том основании, что он, в отличие от племянника, ставшего монахом, будет ходить в королевское войско: [Vita S. Fruct.: Col. 461:] «… ut ejusdem pars hereditatis a sancto monasterio auferretur, et illi quasi pro exercenda publica expeditione conferretur».

Как видим, основные черты статуса аллодиальных владений вестготской и франкской знати меровингского времени совпадали. Арабское завоевание, отрезавшее христианские земли от наиболее романизированных территорий полуострова, должно было способствовать проявлению германских черт, ранее скрытых внешней романской оболочкой. Не случайно «hereditates» часто упоминаются в документах астурийского времени, выступая в качестве материальной основы власти германизированной астурийской знати и самих королей. Как явствует из текстов, этот тип крупных владений представлен во всех частях королевства [DEPA-II: Р. 260, doc. п. 161 (а. 899, Port.); DCL: Р. 67, doc. п. 10 (а. 917, Leon); BGC: Р. 46, doc. п. 39 (а. 963, V. Cast.); CD Ona: P. 8, doc. n. 5 (a. 967, V. Cast.) etc.]. Продолжая традицию испано-готской знати, короли и аристократия основывали в своих владениях частные церкви и монастыри и наделяли их землями на правах «hereditates» (нередко эти земли передавались вместе с зависимыми людьми): [CD Ona: P. 7, doc. n. 4 (a. 944, V. Cast.):] «… placuit nobis… ut uinderemus tibi… Silbano abbati uel ad fratribus tuis, ecclesia propria nostra… cum sua hereditate…» (см. также: DEPA-I: P. 317, doc. n. 78 (a. 863, V. Cast.); DCL: P. 51, doc. n. 6 (a. 915, Leon) etc).

Кроме вотчин, в Астуро-Леонском королевстве, как и в меровингской Галлии, наряду с крупными владениями знати существовала целая система мелких и средних владений (владельцы последних могли иметь нескольких рабов) [DEPA-I: Р. 145, doc. n. 26 (а. 817? Gal.): «… mea propria hereditate que habeo in riba de Mandeo… siue seruos et libertos de omnibus ipsis uillis…» etc.]; их аллодиальный характер убедительно обоснован О. И. Варьяш. Вслед за ней мы можем констатировать чётко выраженный свободный характер «hereditates». Он выражался прежде всего в полной свободе распоряжения такими землями (купля и продажа, дарение, передача по наследству), причём все эти действия не были сопряжены с какими-либо изменениями в социальном статусе контрагентов. В этом смысле характер владельческих прав мелких и средних владельцев ничем не отличался от соответствующих прав знати и самого короля.

Следует ли из этого, что по своему правовому статусу мелкие и средние владения вообще не отличались от владений аристократии? Для ответа на этот вопрос следует обратить особое внимание на понятие, тесно связанное с самой сутью правовой концепции «hereditas» и в равной степени применяемое к владельческим правам всех групп обладателей «hereditates». Речь идёт о понятии «пресура» («presuria»), которое достаточно часто упоминается в документах VIII — Х вв. в качестве источника прав на обладание «наследственными владениями» самого разного масштаба [Пресуры знати: DEPA-I: Р. 263, doc. n. 60 (а. 854, Leon); DEPA-II: P. 53, doc. n. 95 (a. 870, Port.); P. 127–129, doc. n. 120 (878, Astur.). CDSa-hag.: P. 108, doc. n. 77 (a. 941, Leon); P. 325, doc. n. 272 (a. 973, Leon) etc. BGC: P. 44, doc. n. 37 (a. 955 (?), V. Cast.). Пресуры духовных лиц: DEPA-I: P. 156–157, doc. n. 30 (a. 822, V. Cast.); P. 248, doc. n. 55 (a. 853, V. Cast.) etc. DEPA-II: P. 89, doc. n. 107 (a. 874, Leon); P. 127–129, doc. n. 120 (a. 878, Astur.); P. 145, doc. n. 127 (a. 883, Gal), etc. Пресуры незнатных людей: DEPA-I: P. 164, doc. n. 32 (a. 826, V. Cast.). См. также: DEPA-II: P. 53, doc. n. 95 (a. 870, Port.); P. 112, doc. n. 117 (a. 877, Gal.); P. 127, doc. n. 120 (a. 878, Astur.) etc. DCL: P. 172, doc. n. 68 (a. 921, Leon) etc. CDSahag.: P. 88, doc. n. 56 (a. 934, Leon) etc.] Земли, приобретённые путём пресуры, впоследствии могли становится объектами купли и продажи, дарения, наследования и т. д., то есть приобретали все черты свободного владения — «hereditas».

Вопрос о содержании термина «presura» до настоящего времени остаётся дискуссионным. Все существующие точки зрения могут быть сведены к двум основным позициям. Первая из них наиболее полно отражена прежде всего в работах В.-Д. Ланге и Й. Пьеля. Исходя главным образом из этимологических наблюдений (позднелат. «presura», к которой восходит класс, лат. «adprehendere» — «брать», «захватывать»), они рассматривали пресуру как насильственный захват, рождавший владельческие права захватчика.

Вторая, много более распространённая точка зрения восходит к тезису о запустении долины реки Дуэро, примыкавшей с юга к границам Астуро-Леонского королевства, выдвинутому в XIX в. историком А. Эркулану. В XX в. на основе этого тезиса сформировался взгляд на «пресуру» как процесс хозяйственного освоения пустующих земель — «scalidum»; соответственно, само действие по расчистке территории должно было выражаться глаголами «stirpare» и «scalidare». Отсюда выводилось, что долина Дуэро была заселена по преимуществу крестьянами, освоившими и, на этом основании, присвоившими пустующие земли (Л. Домингес Гиларте, И. де-ла-Конча-и-Мартинес, А. Флориано, К. Санчес-Альборнос и др.).

Наиболее уязвимым в означенной концепции оказался тезис о запустении долины Дуэро: он никогда не разделялся всеми исследователями (в частности П. Давидом и Р. Менендесом Пидалем). Ныне их доводы следует дополнить данными археологии, свидетельствующими, что район Дуэро никогда не был полностью оставлен жителями, а его освоение в VIII–Х вв. носило планомерный характер, лишённый черт спонтанности и хаотичности, свойственных частной инициативе мелких собственников.

Мы придерживаемся первой из изложенных точек зрения. Следует учитывать, что, во-первых, глагол «adprehendere» и его производные в актах VIII–X вв. обозначают преимущественно насильственные действия. Так, в санкциях грамот он нередко прямо подразумевает изъятие владений у лиц, нарушивших свои обязательства: [DEPA-II: Р. 51, doc. n. 94 (869, Gal.)]: «Et si aliquis omo de parte nostra ad uos ad inrumpendum benerit… abeas potestatem adprendere de nos ipsa terra.» (см. также: Ibid., P. 157, doc. n. 132 (a. 884, V. Cast.); Ibid., P. 223, doc. n. 154 (a. 897, Leon); Samp. AD: P. 445–446, doc. n. 1 (a. 977, Leon) etc). Во-вторых, в некоторых документах характер пресуры как чисто военной акции, следствием которой становился раздел захваченных земель между участниками похода, является очевидным. Речь идёт о так называемых «пресурах с рогом и знаменем»: акт установления знамени короля и сигнал рога можно связать лишь с публичным объявлением участником похода, совершившим захват земельного участка, факта установления им владельческих прав: [DEPA-II: Р. 59, doc. n. 97 (а. 870, Port.):] «… ilia hereditate… que habuimus de presuria que preserunt nostros priores cum cornu et aluende de rege, et habuimus VI-a de ipsa uilla que habuimus per particione…» (см. также: DEPA-II: P. 53, doc. n. 95 (a. 870, Port.)).

Показательны и случаи употребления термина «presura» и глагольных форм «prendere» или «presere» для обозначения акта насильственной конфискации владений мятежников. Наконец, понятия «presura», «presa» и связанные с ними глагольные формы нередко обозначают акт прямого отвоевания земель, занятых маврами, в ходе военных экспедиций, организованных и возглавляемых королём или знатью: [DEPA-I: Р. 263, doc. n. 60 (а. 854, Astur.):] «Ego… rex Ordonius in Obeto, ad populando Astorica… confirmo tiui Purello, et filiis tuis, uilla per ubi primiter adprestiti, cum tuos calterios et cruces, ante alios omines… pro que masdastis ipsos mauros in Riuo de Donna quando tuo filio Flazino presserunt.» (см. также: DEPA-II: P. 128, doc. n. 120 (a. 878, Astur.); Ibid., P. 53, doc. n. 95 (a. 870, Port.); Ibid., P. 377, doc. n. 196 (a. 909, Gal.) etc). Заметим, что употребление этих и подобных форм нередко связано с упоминаниями о воинах разных категорий («priores», «forciores», «guar-diatores»), выступавшими в качестве равноправных участников процесса захвата — пресоров («presores»). При этом, захватчик превращался в полноправного обладателя «hereditas» — «наследственного владения»: [CDSahag.: Р. 104, doc. n. 72 (а. 938, Leon):] «… et habuimus istum bustum de presura de guardiatores Froila et Latecio…» (см. также: Ibid., P. 105, doc. n. 74 (a. 939, Leon); DEPA-II: P. 59, doc. n. 97 (a. 907, Port.); Samp.: AD: P. 463, doc. n. 8 (a. 1008 (событие произошло в конце X в. — О. A.), Leon) etc).

Третья группа аргументов касается понятия «scalidum» и производных от него форм. Прежде всего заметим, что средневековое «scalidum» восходит к классической форме «squalidus». Исидор Севильский трактовал понятие «squalidus ager» как «заброшенный земельный участок», a «terra squalida» — как «необрабатываемая земля», в противоположность обрабатываемой («tellus») [Etym. 15, 13, 13; Diff. I, 552]. Очевидно, что он имел в виду землю не столько необработанную, сколько не имеющую хозяина, заброшенную. Это значение чётко прослеживается и в наших документах. Так, в одной леонской грамоте конца IX в. видим: «uillarem… desqualido adprehendisti nemine possidente» — «виллу… [которой] овладел заброшенной, не находящейся в чьей-либо власти». Таким образом, перед нами оккупация пустующей земли, а не хозяйственное освоение как таковое.

Более того. Приобретение владений «de scalido» в наших документах нередко совершают люди очень высокого статуса, которые априори не могли заниматься расчистками самостоятельно. Показателен уже примерный перечень их имён: король Альфонсо III, епископы Индискло и Фредульф, легендарный граф Кастилии Фернан Гонсалес и др. Заметим, что пресура «de scalido» иногда выступает прямо сопряжённой с актом военного захвата. Так, Альфонсо III овладел одной виллой в Кастилии «de squalido de gente barbarica manu propia…», то есть в ходе военной кампании: [DEPA-II: Р. 377, doc. п. 196 (а. 909, V. Cast.):] «… [u]illa… secundum nos illut de squalido de gente barbarica manu propria cum pueris nostris adprehendimus tam cultum quam etiam et incultum ab integro.» (см. также: Ibid., P. 128, doc. n. 120 (a. 878, GaL); Ibid., P. 208, doc. n. 150 (a. 895, V. Cast.); Ibid., P. 103, doc. n. 112 (a. 875, Leon); BGC: P. 280, doc. n. 262 (a. 968, V. Cast.); DCL, P. 414, doc. n. 342 (a. 989, Leon) etc).

Что касается глагольных форм «scalidare» («squalidare», «excalidare», «escalidare»), производных от «scalidum», то к их объяснению можно подойти, приняв во внимание формулу «aprehendere (prendere) de scalido». Получается, что если под «scalidum» подразумевалась земля, лишённая владельца, то действие, отражённое глаголом «scalidare», должно было быть установлением владельческих прав на неё, то есть оккупацией в собственном смысле: DEPA-I: Р. 156, doc. n. 30 (а. 822, V. Cast.): «… mea hereditate… terris quod ego scalidaui uel a me aplicaui…» (см. также: Ibid., P. 211, doc. n. 46 (a. 842, Gal.); Ibid., P. 248, doc. n. 55 (a. 853, Cast.); DEPA-II: P. 206, doc. n. 149 (a. 895, Leon); DCL: P. 182, doc. n. 75 (a. 931, Leon); BGC: P. 6, doc. n. 4 (a. 944, V. Cast.) etc.).

Картина именно такой оккупации восстанавливается на основе данных кастильской грамоты середины X в., в тексте которой содержится интересный понятийный ряд, обозначающий комплекс однородных действий: «… prehendere vel scadare aut scalidare…» Первое из этих понятий означает проведение собственно пресуры-захвата («prehendere»), третье подразумевает занятие «scalidum», то есть участков, не имеющих владельца, что подтверждается определениями «in locum heremum» и «sicut antiqua gens derelinquerunt». Второе («scadare»), слово нелатинского происхождения, может быть объяснено лишь как производное от готского «scadan» («skaidan») — «разделение», «отделение» (по-видимому, имеется в виду раздел захваченной территории между захватчиками): [BGC: Р. 44, doc. п. 37 (а. 955, V. Cast.):] «… parentibus meis in locum heremum prehendere vel scadare aut scalidare potuerunt, sicut antiqua gens dereliquerunt.» Подобное использование термина готского происхождения не имеет аналогов, но вполне сочетается с выводами о германских истоках астурийской «hereditas».

При ближайшем рассмотрении доводы наших оппонентов оказываются основанными лишь на данных одного документа: «…terras de iscalita factum est [var.: seu] calidum, et de monte fecimus campum.» [DEPA-I: P. 197, doc. n. 42 (836, V. Cast.).]. Но его содержание отнюдь не однозначно. Оно вполне может быть понято как описание ряда последовательных действий: (1) «terras de iscalta factum est calidum…» — собственно установление владельческих прав и (2) «… et de monte fecimus campum» — расчистка и распашка нови. Таким образом, и здесь хозяйственное обустройство земли выступает как следствие акта апроприации, а не как его основание. Заметим, что преодоление трудностей, связанных с обустройством пустующих территорий, вообще едва ли было под силу действующим в одиночку мелким землевладельцам. Оно требовало жёсткой организации, и в роли такого организатора чаще всего выступало духовенство: [DEPA-I: Р. 156, doc. п. 30 (а. 822, V. Cast.):] «Abitus abba» (см. также: Ibid., P. 176, doc. n. 37 (a. 829, V. Cast.): «Ego Ualerianus una cum patri meo Teodarium et meos gasalianes (братией — O. A.)»; P. 211, doc. n. 46 (a. 842, Gai.): «…domnus Senior abbas…» etc).

Четвёртая и последняя группа замечаний касается понятия «stirps» и производных от него форм — «stirpare» и «extirpe». Наши предшественники в своих трактовках этих терминов исходили из изначального значения слова «stirps» — «корень». Поэтому «stirpare» переводилось как «корчевать». Однако мы считаем, что соответствующие случаи требуют более детального разбора.

Многозначность отмеченных понятий прослеживается прежде всего на примере позднелатинской глагольной формы «stirpare». В ряде случаев её употребление связано с простой опиской писца, спутавшего форму «stirpare» с внешне похожим, но и имеющим совершенно иное значение глаголом «stipare» («заполнять», «наполнять»). Этот глагол выступает как синоним понятия «populare» («заселять», «осваивать»). При этом процесс заселения виллы зависимыми людьми («familia») выглядит как прямое следствие пресуры: «villa… de mea praessura stipata de mea familia» [DEPA-I: P. 49–51, doc. n. 5; Ibid., P. 41, doc, n. 4.].

Вторая группа значений связана с употреблением формы «ех stirpe» (вариант: «extirpe»). Все известные нам случаи использования этой формы объединяет указание на изначальность совершённого акта (заметим, что классическое «stirps» имело и значение «начало»): [DEPA-I: Р. 95, doc. n. 16 (V. Cast.):] «… et omnes nostras presuras quam… accepimus… ibi plantavimus extirpe ipsas baselicas…». Здесь напрашивается сравнение с аналогичным употреблением слова «radix» («корень») в том же значении указания на «изначальность»: DEPA-I: Р. 49, doc. n. 5 (Gal.): «monasterium… quod… ex radice fundamentavi») (см. также: DEPA-I: P. 49, doc. n. 5 (Gal.); Ibid., P. 112, doc. n. 21 (a. 807, V. Cast.). DEPA-II: DEPA-I: P. 112, doc. n. 21 (a. 807, V. Cast.) (гендиадиз «extirpe radice»); Ibid., P. 241, doc. n. 158 (a. 899, Port.); Ibid., P. 270, doc. n. 165 (Gai.)).

Наиболее ясно это значение прослеживается в документе, датированном 899 г.: Альфонсо III Великий передаёт несколько вилл епархии Сантьяго-де-Компостела. Прежде эти виллы находились в собственности некоего Пелагия, сына Петра, который по королевскому приказанию овладел ими путём пресуры и, таким образом, был их первым владельцем, а уж затем король получил их в результате обмена: «villam… quam nuper Pelagius filius Petri per nostram ordinationem extirpe prehendidit, et nos illam ex eo per conmutationem accepimus.» Характерно, что в качестве синонима выражения «ex stirpe» использовалось и выражение «ex radice» (где «radix» — «корень», «начало»). В свою очередь, это позволяет объяснить словоупотребление «extirpe radice» как простой гендиадиз.

Наконец, совершенно особое значение имеют выражения «de stirpe» и «ad stirpem». Отметим, что даже А. Флориано не решился в данном случае переводить их как «корчевье», а предложил иное значение — «род», «родственное сообщество». В силу важности этого вопроса для дальнейшего рассуждения остановимся на нём подробнее. В классической латыни термин «stirps» мог обозначать широкую гамму родственных сообществ — от семьи до рода. Последнее значение («род») в целом прослеживается и в наших источниках, однако требует определённого уточнения, поскольку для обозначения рода широко употреблялось также понятие «prosapia». В наших актах в последнем случае понимался род в широком смысле, подразумевавшем не только ныне живущих сородичей, но и предков (известно, в какой мере родовая традиция определяла статус свободного человека): [DEPA-II: Р. 171, doc. n. 139 (а. 887, Gal.):] «… te sponsam mihi ex digna prosapia spondere malui…» (cм. также: Cron. Alf. III, P. 155: «… ex regia prosapia…»; Chon. Samp., P. 277 etc).

Что же касается термина «stirps», то под ним (по-видимому, уже в испано-готский период) подразумевался род как конкретный коллектив, как реальное сообщество сородичей: [Samp. AD: P. 467, doc. n. 10 (a. 1018, Leon):] «… uxorem… de stirpe bonorum omnium.» (см. также: Carmen in Sisenandum regem. // PL, Vol. 87, Col. 1129; Carmen ad quemdam diaconum. // Ibid., Col. 1129 etc). В противном случае нельзя объяснить встречающиеся в наших документах выражения типа «… ad (то есть для! — О. A.) stirpem adprehendimus» [DEPA-II: P. 270, doc. n. 165 (Gai.)]. К тому же факт существования подобного родственного сообщества, проживающего на ограниченной территории, в пределах которой расположены их «hereditates», имеет и иные подтверждения: при описании границ владений нередко упоминается о том, что земли по-соседству принадлежат близким родственникам. Нередко родственники упоминаются как совладельцы: [DEPA-I: Р. 295, doc. n. 68 (а. 858, Gal.):] «…omnem meam hereditatem integram quam habeo in uilla ubi pater meus Christoualus habitauit siue tionis mei… habitauerunt…» (cm. также: DEPA-I: P. 99, doc. n. 17 (a. 803, Gai.); Ibid., P. 240, doc. n. 52 (a. 847, Leon); DEPA-II: P. 131, doc. n. 121 (a. 878, Astur.); Ibid., P. 169, doc. n. 138 (a. 887, Astur.); Ibid., P. 285, doc. n. 170 (a. 904, Port.); DCL: P. 183, doc. n. 76 (a. 932, Leon); BGC: P. 38, doc. n. 32 (964, V. Cast.) etc).

Несомненно, необходимость поддержания тесных родственных взаимосвязей диктовалась потребностью во взаимопомощи. Судя по данным наших актов, речь шла прежде всего о взаимовыручке при защите жизни и имущества сородича, что вполне объяснимо: слабость государственной власти не позволяла ей выступать в роли надёжного гаранта владельческих прав отдельного (тем более — незнатного) человека. Именно поэтому астуро-леонское общество предстаёт разделённым на кланы, нередко вступающие в ожесточённые столкновения. Сведения, имеющиеся на этот счёт, можно разделить на три группы:

1. Тексты так называемых «монашеских пактов» — договоров между настоятелем и братией, дававшие начало обителям. Как известно, имущество, переданное монастырю в качестве вклада, не подлежало возврату даже в случае выхода его бывшего владельца из обители. Поэтому бывшие владельцы пытались вернуть пожертвованное насильственным путём. В таких попытках именно родственники («consanguinei», «propinqui»), наряду с «друзьями» («amici»), нападали на монастыри, поддерживая ущемлённых сородичей: [DEPA-I: Р. 146:] «Quod si aliquis ex nobis contra regulam uel tuum preceptum… cum propinquis, amicis uel consanguineis, more seculare dilapsus a régula reprocaciter uindicare uoluerit, gladiis et fustibus monasterio ifestus accesserit…».

2. Данные, говорящие о том, что человек, лишённый поддержки родственников, превращался в изгоя, не способного защитить ни свою жизнь, ни своё имущество. Здесь можно напомнить биографию жившего на рубеже X–XI вв. Сампиро, ставшего к концу жизни епископом Асторги и известным писателем. Как явствует из его завещания (1042 г.), он был уроженцем окрестностей города Нуманции. Но после набега мавров все его родные были перебиты. Лишённый родственной поддержки, Сампиро вынужден был уйти в Леон и стать зависимым человеком короля Беремунда II: [Samp. AD: P. 476–477, doc. n. XIV (a. 1042, Astorga):]» … fui ad [] nobis ereditarius [] nec [] parentum meorum auidaberunt, et ego pecator sub gladio et timendo mortis periculo euasi captiuidatem ad gens ismaheliarum, et per uirtutem Domini exiui [] Numantie et di[] (per)cusi fuerunt in ore gladie, seu et omnia mea quantum iuri meo abui et aucmentaui… (etc.)».

3. Главные для нас упоминания о пресурах, связанных с захватом и последующим разделом земель, изъятых у ранее владевшего ими клана («de stirpe antico») (заметим: такие земли всегда предстают освоенными, с чётко обозначенными границами владений, и порой противопоставляются бесхозным землям — «scalidum»): DEPA-I: Р. 88, doc. п. 13 (а. 787, Gal.): «… villa… que prendimus de stirpe antiquo… per terminos antiquos, ex omne circuita.» etc. (cp.: BGC: P. 280, doc. n. 262 (a. 968 (?), V. Cast.): «… de stirpiter et de scalido.»).

Остаётся заметить, термин «stirps» в рассмотренном нами значении и в неразрывной связи с понятием аллод употребляется и в одной из поздних версий «Салической правды». Именно он подразумевает все ветви родственного сообщества, в рамках которого, в соответствии с обычаем, и осуществлялась передача аллодиальных владений по наследству: [Lex Sal., LIX: ] «Sed ubi inter nepotes aut pronepotes post longum tempus de alode terrae contentio suscitatur, non per stirpes, sed per capita dividantur.» Аналогичная функция «stirps» проявляется и в текстах целого ряда астурийских актов: [DEPA-I: ] «… fundaui ecclesiam in nostro casale proprio exerpe de nostros heredes» (см. также: DEPA-II: P. 89, doc. n. 107 (a. 874, Leon); Ibid.: P. 280, doc. n. 117 (a. 877, Gal.): «… uilla mea nomine Frontiniani quam habeo de proprietate parentum meorum Fragini et de auio Daildu; et ille habuit de suo seruo Frontiniano qui presui de estirpe… Placuit mihi ut donarem uobis inde medietatem de ipsa IIII-a portione quam habeo in uilla Frontiniani que mihi dederunt mei germani per colmellum diuisionis…»).

Отметим, что в последнем из наших примеров — леонской грамоте 877 г. — форма «prendere» («presui») используется для обозначения действия по изъятию участка из владений родственной группы в результате акта раздела имущества («colmellum diuisionis»). Однако ещё более интересными представляются данные того же документа, свидетельствующие о том, что упоминаемая вилла была основана несвободным человеком — «servus». Подобная, достаточно самостоятельная, роль несвободных в процессе колонизации требует особого объяснения, ведь приведённый пример не единичен. Особо следует выделить внешне парадоксальные случаи усыновления рабами своих господ, сопровождавшиеся передачей им наследственных прав: [DEPA-II: Р, 56, doc. п. 196 (а. 870, Leon)]: «Uobis domno Nunno, ego seruus uester Flacianus… Placuit mihi ut mitterem uos in hereditatem cum fïlios meos in uillas prenominatas…» (см. также: DEPA-I: P. 324, doc. n. 81 (a. 864, Leon)).

Подобный парадокс в отечественной литературе ещё в 60-е гг. был отмечен Л. Т. Мильской. Несомненно, он свидетельствует о глубокой трансформации правовой концепции «наследственного владения», утратившей ряд черт германского аллода. Его объяснение исключительно прогрессом хозяйственной самостоятельности сервов и связанным с этим повышением их статуса не может быть признано достаточным уже в силу широты спектра значений латинского понятия «servi» в наших источниках. Он употребляется применительно к лицам разного положения — от собственно рабов до лиц, чей статус «servus» сочетался с реальным обладанием значительными богатствами и большим политическим влиянием.

Подобный пример, в частности, обнаруживается в комплексе грамот из архива знаменитого Саагунского монастыря в Леоне. В них упоминается имя королевского майордома Ансура, жившего в X в., который, как следует из его завещания, был «servus» и сохранял этот статус до конца жизни, что не помешало ему быть обладателем обширных владений, часть которых была завещана монастырю: [CD Sahag.: P. 340, doc. n. 284 (a. 976, Leon): «… fuit unus vir nomine Ansuri serbus esse regis fideliter et inter maiores natu sollitus explevente directa servizia in palatio regis dominissimis imperatoris.» (см. также: Ibid., P. 196, doc. n. 158 (a. 958, Leon); Ibid., P. 2Д1, doc. n. 169 (a. 959, Leon); Ibid., P. 226, doc. n. 182 (a. 960, Leon); Ibid., P. 232, doc. n. 187 (a. 961, Leon); Ibid., P. 238, doc. n. 194 (a. 961, Leon); Ibid., P. 246, doc. n. 199 (a. 962, Leon); Ibid., P. 257, doc. n. 210 (a. 963, Leon); Ibid., P. 260, doc. n. 214 (a. 963, Leon); Ibid., P. 262, doc. n. 215 (a. 963, Leon); Ibid., P. 269, doc. n. 223 (a. 964, Leon); Ibid., P. 282, doc. n. 237 (a. 965, Leon); Ibid., P. 302, doc. n. 255 (a. 970, Leon); Ibid., P. 311, doc. n. 260 (a. 970, Leon); Ibid., P. 320, doc. n. 268 (a. 973, Leon); Ibid., P. 321, doc. n. 269 (a. 973, Leon); Ibid., P. 325, doc. n. 272 (a. 973, Leon); Ibid., P. 327, doc. n. 273 (a. 973, Leon); Ibid., P. 334, doc. n. 278 (a. 974, Leon); Ibid., P. 340, doc. n. 284 (a. 976, Leon); Ibid., P. 372, doc. n. 308 (a. 980, Leon)).