Любовь ушами. Анатомия и физиология освоения языков

Но ведь научить всё равно нельзя – можно только научиться.

По этой-то причине я убеждён, что издание этого сборника на русском языке обречено на большой успех. Подобная книга очень нужна – и нужна не только учителям вальдорфских школ, но и всем, кто по роду своей деятельности связан с искусством, от экскурсоводов в музеях до учёных-искусствоведов, от учителей начальных классов до художников и галеристов. Кроме того, все, кому интересно, как мы воспринимаем искусство, что происходит, когда мы смотрим на картину, почему одни произведения нравятся нам и запоминаются на всю жизнь, а другие оставляют равнодушными, почему одну картину хочется повесить дома, зато ради другой мы готовы иногда проехать сотни километров, чтобы только полчаса посмотреть на неё – одним словом, все, кто хочет научиться понимать искусство, и узнать, возможно ли в принципе такое понимание, будут благодарными читателями этого сборника о созерцании и размышлении над произведением искусства, что по-немецки и есть Kunstbetrachtung. 

Жанр (от учителя)

Ну, конечно, это методичка. Вы рады? Но она написана не «методистом» с позиции «вот как надо, поняли?», а учителями-практиками с позиции «лично я делаю так, а вы как хотите». Очень интересно было бы на материале этой книжки провести дискуссию о пресловутом «содержании образования». Обратите внимание, что некоторые статьи, например, «Живопись на переходе от Средневековья к Новому времени» Иоахима фон Кёнигслёва и «В зеркале юношеской душевной драмы» Ангелики Виль, представляют собой детальное описание уроков одной и той же «эпохи» – или уроков по одной и той же теме, говоря невальдорфским языком – в одном и том же классе, но в разных школах или просто у разных учителей. Попробуйте положить рядом два эти текста, образующие диптих под названием «Живопись на переходе от Средневековья к Новому времени в зеркале юношеской душевной драмы», и сопоставить их. Найти, как говорится, десять отличий. Думаю, легче будет заметить сходства. Конечно, ведь они обусловлены самим материалом: было бы странно рассказывать о живописи XV–XVII веков в Европе к северу от Альп и не упомянуть о Изенгеймском алтаре или о портретах Гольбейна. Но даже в этом – то есть в подборе изучаемого материала – изложение одной и той же темы двумя учителями далеко не совпадает. Что уж говорить о самом процессе – то есть о том, что происходит на уроке и в ученике – а ведь последнее (происходящее в ученике) и есть не что иное, как содержание образования. Одна и та же эпоха в изложении Иоахима фон Кёнигслёва и Ангелики Виль – это две разные планеты. А где же единство? А как же проверяемость?

Образование всегда носит личностный и индивидуальный характер, хотя, несомненно, это процесс социальный. И сила вальдорфской школы, на мой взгляд, не в последнюю очередь в том, что она это учитывает. Учитывает, что в школе личность встречается с личностью, и образование происходит при встрече. Личность художника, личность ученика, личность учителя, личность одноклассника, сочувствующего, спорящего или игнорирующего предмет обсуждения – как много встреч! И в диалоге личностей происходит образование – образование всех участников процесса, кроме, возможно, художника, присутствующего на уроке лишь косвенно, через свои произведения.

Единство заключается здесь в том, что природа человеческая при всей нашей индивидуальности подчиняется единым закономерностям, и вальдорфская педагогика берёт за свою единую основу точку зрения антропософии на эти закономерности. Для авторов данной книги важно например, что искусство – это основа образования, что только оно может развить и эмоциональную, и жизненно-ритмическую, и даже интеллектуальную и волевую сферу человека таким образом, чтобы он в любой ситуации нашёл нужный язык и слова на этом языке, смог бы обратиться и к другому, и к себе самому. Для авторов важно, что в подростковом возрасте детям необходим тот или иной художественный опыт, и они теперь готовы к тем или иным способам овладения этим опытом, могут учиться тем методам, которым не были готовы раньше.

Что касается проверяемости, то проверять ведь нужно, достигнуты ли результаты? А значит, необходимо сначала договориться о том, что в процессе образования считать результатом. Если усвоенные знания – скажем, даты жизни художников, названия и хронологию произведений, характерные черты стилей – то проверить это легко, и говорить тут не о чем. Приведу только одну цитату, чтобы не осталось сомнений, как относятся к таким проверкам авторы-учителя: «Мы отказались от мысли устраивать итоговую проверку знаний по окончанию темы». Отказались. Точка.

Если результат – это умения: умение увидеть символику картины и прочесть её, сделать эскиз или составить описание, умение понять, чем вызвано эмоциональное воздействие картины на зрителя, – это тоже нетрудно проверить. Но если результатом считать достижение целей – а целью процесса образования является что? – «правильное соединение духовного и физического в человеке», не так ли? – тогда проверить, достигнуты ли они, может только сама жизнь того, кто образуется. И она же может подсказать, где нужны коррективы. И она же постарается предложить нужные для этого ситуации – экзаменационные билеты.

Статьи авторов этой книги очень разные. Как разные они сами. Это букет, составленный из очень разных цветов, это стол, накрытый со вкусом и с выдумкой. В этом разнообразии, мне кажется, заключается главный урок, который дают авторы своим коллегам из Украины, России, Казахстана, Киргизии, других стран русскоязычного и постсоветского мира: «Можно и по-другому! Можно и совсем иначе!» И самое главное – можно и нужно так, чтобы это отвечало природе ученика и твоей природе, учитель. Будь самим собой – иначе с кем встретится ученик?

Желаю всем читателям сборника «Поверь глазам твоим» веры в себя – она необходима, чем бы мы не занимались, какой бы дорогой не шли. 

Диалог (от читателя и немножко художника)

Восприятие – тем более, восприятие произведений искусства – это творческий акт, и авторы сборника не дают нам забыть об этом. Восприятие диалогично, и картину создаёт тот, кто стоит перед нею: создаёт в том же смысле, что и её создатель-художник; без зрителя картина – не произведение искусства, а бессмысленный слой краски на холсте Смыслом этот покрытый красками холст наделяет зритель, и – эта мысль проходит красной нитью по всем статьям сборника – никто эту работу за зрителя/слушателя не сделает. Каждый индивидуально, на свой страх и риск выходит с картиной один на один в чистое поле – и итогом поединка может стать понимание, шаг к познанию нового в мире и в самом себе, а значит, и изменение собственного Я, то есть образование. Может стать – но может и не стать, как это прекрасно показано Ульрикой Кайзер во вводной части её статьи о сочинениях по картинам. Диалог может и не произойти, понимание может и не состояться. Вместо диалога мы услышим либо субъективные, вкусовые оценки на уровне «ах, как прекрасно!» или «фу, бред какой-то!», либо грамотное указание на стиль и эпоху, классификацию безо всякого личного соприкосновения с произведением.

И в том, и в другом случае зритель не видит самой картины. Восклицающий и плюющийся видит лишь нечто, и сразу отворачивается от этого нечто к собственному эмоциональному отклику на него, не делая попытки разобраться а) чем он, собственно, вызван, этот отклик, и б) не случилось ли ошибки. Знаток-классификатор эпох и стилей видит только объект, принадлежащий, как несомненно следует из определённых признаков, такой-то эпохе, такому-то стилю или направлению. Для чего этот объект вообще существует, остаётся неясным, то есть и в этом случае произведение искусства не является таковым для зрителя – но только по противоположной причине: оно не вызывает у него никакого эмоционального отклика, а значит – опять остаётся бессмысленным. По отношению к произведениям искусства мы ведём себя как люди, страдающие афазией, по отношению к речи: у нас либо сенсорная афазия, и мы глухи к эмоциональному и духовному содержанию картины, либо тональная – и выдаём спонтанную, субъективную эмоциональную реакцию, ошибочную уже только потому, что мы сами не знаем, чем она вызвана, и что самое неприятное, зачастую знать не хотим. Нас вполне устраивает положение, при котором мы остаёмся в своём восприятии окружающей действительности слепыми рабами эмоций. (Впрочем, среди читателей этой книги такой тип не встречается по определению.)

Одна из центральных тем сборника – это принципиальная возможность понимания искусства, его доступность для понимания, и пути к достижению такого понимания. Рискну высказать утверждение, что это один из главных вопросов нашего времени, значение которого далеко выходит за рамки музея, школы или мастерской художника, и что не будь в наше время общение человека с искусством столь затруднено, многие проблемы в очень далёких (казалось бы!) от искусства сферах вовсе не возникли бы: многие обиды, конфликты и даже войны стали бы не нужны и невозможны.

Дело в том, что непонимание искусства и равнодушие к нему (за исключением, возможно, самых примитивных его видов) – это явления одного порядка с непониманием между людьми. Люди не видят и не понимают не только картины: они не видят, не замечают, и не хотят понять друг друга, а это уже совсем не академическая проблема. Но корни её здесь же: глухота и/или безграмотность эмоциональной сферы, а также неосознанность и расторможенность и/или скованность и зажатость в сфере жизненных ритмов и процессов ведут глубже: к слепоте подсознания (интуиции), которая получает информацию именно посредством осмысленных эмоциональных реакций на данные чувственного восприятия. Люди становятся «тупыми», они не в состоянии принять сложные решения в сложных ситуациях, и у них не остаётся большого выбора: либо глушить неизбежно нарастающую тревогу водкой и наркотиками, пропагандой и лозунгами, либо дать собой манипулировать с облегчением «переложив» груз ответственности за свои жизни на плечи тех, кто «большой, ему видней».

Одно из самых радостных за последние годы впечатлений составителя и редактора сборника «Поверь глазам своим» Вольфганга Михаэля Ауэра от его многочисленных зарубежных поездок – это переполненная студенческой и школьной молодёжью выставка картин Клода Моне в Шанхае. Эти подростки и молодые люди не ходили, скучая, по залам, и не сидели на банкетках у входа, играя в онлайн-игры и обмениваясь СМСками. Они то сосредоточивались на одной картине, погрузившись в медитативное созерцание, то тщательно изучали фактуру, то обменивались с друзьями результатами наблюдений, то, сидя на полу перед картиной, срисовывали её… Они учились тому, чему хотят помочь научиться своим ученикам и нам с вами авторы сборника: понимать изобразительное искусство, видеть его и осознавать увиденное, находить в себе эмоциональный отклик на произведение и осознавать этот отклик. И всё это не для того, чтобы не ударить в грязь лицом, оказавшись в музее – а потому, что понимание искусства есть ключ к пониманию человека. Сопереживая образам, созданным художником, мы делаем важный шаг к тому, чтобы стать эмоционально отзывчивыми на движения души ближнего своего. Стать способными видеть в любом человеке человека – а не «соседа», «полицейского», «араба», «училку», «лоха», «мажора»… ох-ох-ох, мы ведь тоже знатоки и классификаторы, вон у нас сколько жанров друг для друга напридумано, стилей и направлений.

Один из курсов, которые вёл В.-М. Ауэр на Семинаре по вальдорфской педагогике в Центральной Азии (Бишкек), назывался «Человековедение на собственном опыте». Авторы сборника ведут нас именно к этому: к практическому человековедению, к азбуке общения и понимания, воспитания и прощения, заботы и сотрудничества, сочувствия и помощи, как и к азбуке грамотного конфликта. Будущее за человеком, который смотрит другому в глаза, – и верит глазам своим.

Ну вот, дорогой читатель. Не устал? Я обещал спросить тебя в конце главы кое о чём… Но думаю, что не стоит: ответ слишком ясно проступает сквозь текст. Главное слово этой главы – восприятие. История любви к Учителю стала историей любви к предмету любви Учителя: к чувственному восприятию, источнику всякого учения, в том числе и освоения языков.

Ti amo

История с мотивацией, или История о встречах

Зачем и почему

– Ты учишь итальянский? А зачем?..

Этот вопрос не просто ставил меня в тупик. Он вновь и вновь ставил меня лицом к лицу с тупостью и косностью мира вокруг. Сталкиваясь с ним, я испытывал то же чувство, что в Детском мире, когда бабушкины ученики с одобрительным шумом обсуждали выбранного мною тигрёнка, а я тихонько говорил ей: «Почему они так кричат? Они что, не видят, что он спит?!»

Они не видят. Они не слышат. Не понимают. Мне потребовались многие десятки лет, чтобы не просто понять это, а принять их такими, полюбить их такими. Никто не видит света, что для тебя так ярок. Никто не слышит речи, столь внятной тебе. Так же и ты не слышишь речи, которую слышат (или могли бы слышать) они. Потому что она обращена к ним. Не к тебе.

Поэтому истинная мотивация – внутренняя мотивация – всегда будет для других, даже для близких и любящих, несколько странной и непонятной. Это раз.

Два. Увы, но вопрос «зачем?» стал чуть ли не главным в современном мире. Он вытеснил не только «как?», «почему?», «с кем?», но даже и «что?». Методологи всерьёз советуют сначала определить цель, то есть поставить «зачем» на первое место, сделать его ответственным за выбор любых «что». Их правота – это правота целесообразности: цель не просто оправдывает средства, она их определяет.

В этой главе мне предстоит признаться в своей полной – с этой точки зрения – неадекватности.

В самом деле. Зачем я учил английский? Да не зачем, а почему. В школе заставляли потому что. Зачем я учил немецкий? Да не зачем, а почему. Потому что было интересно. Маленький вопрос «для чего» – для того, чтобы читать литературу по специальности – очень быстро сдулся, как сдувается всё, притянутое за уши: я не стал дальше заниматься византиноведением.

Пошли дальше. Зачем я учил французский? Никаких «зачем». Зачем я учил корейский? Никаких «зачем». Никаких «для чего». На их месте всегда одно «почему» – и в конечном счёте одно «потому»: потому что нравится, потому что интересно, потому что люблю.

В самом деле, вопросу «зачем» на страницах этой книги не очень уютно, вы не находите? Ах, вы его вообще в ней не находите? Я тоже. Ведь с одной стороны он остаётся за рамками: я пишу для тех, кто уже ХОЧЕТ освоиться в языке, а раз уже хочет, то зачем ему «зачем»? Он на этот вопрос уже ответил единственно правильным способом: не «зачем», а почему.

Однако присмотримся к «зачем» и «почему» попристальней. Ведь это два очень интересных русских вопросительных слова. Разница не только и не просто в том, что «зачем» это вопрос о цели, а «почему» – о причине. Нет, и то и другое может относиться и к причине, и к цели, но вот отношение к ним у «зачем» и у «почему» совершенно разное.

Вопрос «зачем», как мы уже говорили, ставит цель на первое место, а действие подчиняет ему. Действие следует за чем? За целью. Действие, выполняемое в ответ на «зачем», под эгидой «зачем», само по себе не представляет ценности, оно служит цели. Результат – всё, процесс – ничто. Выбирая «зачем», выбираешь иметь.

«Почему» заставляет искать причину, заставляет разбираться в своих поступках, размышлять о них и их осознавать: почему я так поступаю? Почему я это делаю? Почему я в таком состоянии? Почему я таков? Почему ты? Почему он? Почему сейчас? Он обращает внимание на процесс и на состояние, уже тем самым придавая им ценность. Но это ещё не всё.

«Почему» – это ведь не столько вопрос о причине, сколько вопрос о мотиве. Спрашивая себя «почему я хочу», или «почему мне хочется», или «почему я начинаю» и так далее, вы задаёте себе вопрос о себе! Вы обращаете внимание на самих себя, любимых. Любимых уже потому, что получили серьёзную дозу внимания: вам самим стали интересны движущие пружины ваших поступков или состояний, а интерес это и есть любовь!

Можно возразить, что «зачем» вопрошает о будущем, а «почему» заставляет копаться в прошлом. Но возражая так, вы наделяете «зачем» сомнительным преимуществом, а «почему» – мнимым недостатком. Будущего не существует, «будущее» – это просто модальность мышления, мечты, фантазии и «планы». А прошлого не существует тоже, и вопрос «почему» обращён не к прошлому – а к настоящему. К себе настоящему.

Вспоминаю, как, собственно, получилось, что я стал учить итальянский, который стал одним из двух моих главных языков, знание которого затем многие годы кормило мою семью. Вспоминаю, и оказывается, что в самом начале был интерес: но заметьте, интерес вовсе не к итальянскому.

Любовно-лингвистический треугольник

Собачья площадка находилась в конце огромного не огороженного школьного двора, и собак на площадке хватало. От огромного мастино неаполитано (земля тряслась, когда он нарезал по площадке круги вместе с другими собачками) и до крошечных карликовых пинчеров. Хозяйка монстра проявляла желание познакомиться поближе (шапочно мы уже были знакомы, потому что, как и половина хозяев собачек, не так давно учились в одной школе), и была очень даже ничего, и архитектуру изучала… но повезло другой хозяйке. Звали её Аней, и был у неё щеночек, который вскоре, увы, пропал. Но нас познакомить успел.

Аня изучала немецкий в университете.

И был предлог зайти ко мне: библиотека! Книжки!

Вскоре мы стали гулять вчетвером, две собаки и мы, а потом, увы, втроём, и вели долгие разговоры. На метафизически-экзистенциальные темы, то есть на те, что ближе к сердцу, Аня предпочитала беседовать по-немецки, потому что это придавало разговору менее личный характер.

СОВЕТ-НАБЛЮДЕНИЕ: найдите собеседника, которому интересно именно с вами, и не будет так уж важно, хорошо вы говорите на языке или нет.

Следствие 1: это значит, что с вами в принципе должно быть о чём поговорить. То есть, говоря примитивно: все ваши знания важнее, чем ваше знание языка. Если с вами говорить совсем не о чем, то шансы найти интересного собеседника падают, согласитесь. (Впрочем, не отчаивайтесь.)

Следствие 2: мы ведь об иностранных языках, так? А значит, всё-таки ваша степень владения милым милому собеседнику языком должна быть такой, чтобы вы хоть простыми словами, хоть с ошибками, но могли поговорить о том, что так интересно вам обоим.

Говорили мы и о Боге, и о религии, и о смысле жизни, и о смерти… Но и о вещах попроще тоже говорили. И начала как-то выкристаллизовываться идея: а не поучить ли нам какой-нибудь язык вообще самим, без всяких курсов? Слабо? Нет, не слабо. Интересно? Да! А какой? Поступило предложение насчёт польского, но было мною отвергнуто. Тогда, может быть, итальянский? Да, почему бы и нет? Итальянский!

Вот оно, «почему»: потому что было интересно попробовать выучить язык самостоятельно!

Но ведь надо и «зачем» придумать. Ибо слаб человек и грешен. Даже когда ему вполне достаточно внутренней мотивации, он хочет себе выдумать внешнюю. В моём случае за словом «зачем» далеко ходить не пришлось: Церковь! С каждым днём во мне зрело решение: моё призвание – быть священником! А главный язык католической Церкви после латыни какой? Итальянский, конечно! Вот тебе и предлог.

Очень характерно, что предлог лет через пять совсем скукожился, а причина жива по сей день: интерес – это и есть любовь. Жизнь показала, кто из них с самого начала был настоящим, а кто придуманным.

Поэтому

СОВЕТ: не ищите предлогов, если есть интерес. Действуйте: интерес это любовь, а любовь всегда плодотворна.

И я начал действовать: пошёл в книжный и купил там… в общем, что было, то и купил. Это здесь и сейчас можно приобрести любую литературу хоть в печатном, хоть в электронном виде. А в Усть-Каменогорске в 1997 году такого изобилия не было И всё же мы начали. Но начали по-разному. Я открыл купленные учебники и стал ежедневно заниматься, прилежно делая упражнения, в одном учебнике более, в другом менее скучные, выписывая слова и выражения на карточки, а дважды в неделю шёл к Ане (по тропинке через два двора, с Ворошилова на угол Стахановской и проспекта Ленина, в дом работников ВНИИЦВЕТМЕТа), и мы занимались вместе. (Итальянским занимались: чтобы заниматься чем-то ещё, наоборот, она приходила ко мне.) Но всё было не так просто: к нам присоединилась Сауле. Она ходила к Ане учить английский и с удовольствием приняла приглашение вместе с нами заниматься итальянским.

Странный это был треугольник. Никогда не забуду Аниных глаз, когда во дворе Сауле в лёгком сарафане низко наклонялась чтобы поговорить с её пятилетней племянницей. Мы оба думали только об одном: неудачно стоим, слишком далеко и сбоку. За письменным столом в Аниной комнате мы располагались так: Аня у окна, боком к столу, я в торце, ближе к двери, а между нами красавица Сауле. Во время занятий у меня было преимущество: я находился через угол стола от Сауле и мог занять на стуле правильную позицию для разглядывания склонившейся над учебником или тетрадью девушки, сидящей рядом в сарафане на голое тело. (Всю одежду – например, вызывающий у вас остановку дыхания чёрный комбинезон с жёлтыми вставками и с молнией спереди, расстёгнутой несколько ниже, чем можно, – Саулешка с большим искусством шила себе сама.) Таким образом, занятия наши проходили в по-настоящему приятной, слегка наэлектризованной атмосфере.

Впрочем, с другой стороны, это история сплошных неудач. Я избрал с Сауле неверную тактику и ничего не добился; она забросила итальянский; Аня потеряла меня, потому что я предпочёл Сауле плюс католическую нравственность (как-то оно совместилось!), и когда наша компания распалась, в выигрыше оказался я один: продолжал заниматься итальянским и в придачу сохранил приятные воспоминания.

Упорно и ежедневно я занимался итальянским два года. Так как это история счастливой любви – то, думаю, имеет смысл рассказать, как она протекала. И что способствовало её успеху.

Как выбирать учебники

Помните формулу В. А. Сметанина: «Берёте любой учебник, и на совесть выполняете все упражнения, ничего не пропуская»? Она нуждается в уточнении. Во-первых, лучше взять хотя бы два разных учебника. Вы потеряете в темпе, но выиграете в качестве. Два учебника разных авторов создадут стереоскопическую картину, а проще говоря, как учит нас пословица о двух головах, охватят больше материала. Явление, упущенное одним автором, покажется важным другому. Нехватку упражнений в одной книге восполнит другая. Во-вторых, бывают всё-таки учебники совсем никудышные. И есть учебники неплохие, но не подходящие для самостоятельной работы. Как разобраться, какой учебник покупать, если нет опыта?

Сейчас пойдут советы. Излишне подчёркивать, что они, как и всё в этой книге, не универсальны, а субъективны.

1. Если вы решили изучать язык самостоятельно, сразу отсекайте учебники, предназначенные для работы в группе, на курсах и так далее. Они не годятся для самостоятельной работы. Я знаю только одно исключение – великий и могучий French in Action, о котором у нас будет отдельная глава.

Узнать эти учебники легко: они обычно формата А4, в них нет больших текстов, зато много картинок и упражнений. Начав заниматься по ним самостоятельно, вы столкнётесь с элементарной проблемой: ничего не понятно, и неизвестно, что сделать, чтобы стало понятно. Они работают только на занятиях с преподавателем.

2. Отбрасывайте также грамматические справочники, в которых нет упражнений. Они вам почти не понадобятся. Приобретите какое-нибудь пособие по практической грамматике, только убедитесь, что упражнений в нём много, причём разнообразного характера. Такая книжка вам пригодится по одной простой причине: учебник языка и учебник грамматики – это разные вещи. Они выполняют разные задачи. Пособие по языку написано, чтобы помочь вам научиться воспринимать речь на слух, читать, говорить и писать. А пособие по грамматике – чтобы доходчиво объяснить те правила или законы, согласно которым язык устроен, показать, как они работают, и дать возможность потренироваться в их применении. И далеко не каждое пособие может быть одновременно хорошим учебником языка и хорошим учебником грамматики.

3. Очень важно, чтобы книгу, по которой вы будете заниматься, вам было приятно брать в руки, приятно открывать. Это, конечно, просто визуальное впечатление, но представьте, что книга должна стать вашим постоянным спутником на месяцы, а то и на годы, а шрифт плохо читается или страницы нечётко структурированы. Всё это будет мешать, а вы, возможно, даже не сможете понять, отчего не тянет заниматься.

4. Читайте аннотации. Для кого предназначен учебник, для чего, на какой уровень авторы обещают вас вывести, прилагаются ли к книге аудиофайлы, и если да, диск ли это или просто ссылка на сайт в интернете. Обратите внимание, какой объём грамматического материала предлагает книга. Ниже я пишу о больших, ярких, красивых учебниках, в которых и грамматики, и языка ничтожно мало: солидная с виду книжка рассчитана на какой-нибудь «уровень А1.1», то есть на три месяца неторопливых занятий на курсах. Таких придётся покупать шесть штук, чтобы дойти до приемлемого уровня понимания и речи. В то же время есть скромные, неброские, но очень добротные книжки, занимаясь по которым можно, чего доброго, и вправду язык выучить.

5. Понятно, что когда мы убираем из поля зрения пункты 1 и 2, основное, что нам остаётся – это самоучители, то есть книги, предназначенные именно для самостоятельной работы. Из них выбирайте те, в которых больше текстов, чем диалогов. И пусть вас не смущает мода на «коммуникативную методику». Обратите внимание: речь идёт о напечатанных текстах и диалогах. Тексты нам даны для чтения. Диалоги – для слушания и повторения. И путать их не надо.

Пир горой: стихи, тексты, диалоги

Скажите, что такое язык?

Ладно, хорошо. Скажите тогда, какие роли язык играет в нашей жизни? Попробуйте составить список этих ролей.

Составили?..

А вот теперь представьте, что вы автор учебника или методики изучения языка. Тогда от того, каким у вас получился этот список, будет напрямую зависеть, что за учебник вы напишете. Допустим, вы считаете, что главная функция языка – это функция хранилища информации. Тогда ваш учебник будет состоять из больших текстов и описания правил, позволяющих научиться эти тексты читать, говорить о них, а затем и писать свои.

Так какой у вас получился список?

У современных лингвистов он выглядит примерно так: язык выступает в качестве средства познания, средства хранения и передачи информации, средства коммуникации, средства художественного творчества.

Так вот, в последнее время среди теоретиков дидактики возобладала точка зрения, что главная функция или роль языка в мире – это быть средством коммуникации. Казалось бы, что тут плохого? Ура! Диалоги, разговоры, всё так, знаете, живенько!..

Ну, конечно, если живенько, то лучше.

Однако на практике получается, что из учебников по языку, написанных по принципу «коммуникативной методики», как-то незаметно исчезает… сам язык. Вместо него остаётся функция. Та самая коммуникативная функция.

И вместо встречи с языком вам предлагают встречу с инструментом. С инструментом, орудием, средством коммуникации. Да вообще, какая встреча, какая любовь? Наша задача научить вас использовать данное средство. А как только возникает слово «использовать», язык из цели и субъекта превращается в инструмент и объект. Благое намерение коммуникативного подхода привело в ад инструментализации и дегуманизации языка.

Так построены учебники, так построены экзамены.

В результате миллионы людей сдают международные экзамены «на продвинутый уровень» и считают себя знатоками языка, не прочитав на нём ни одного романа, не выучив ни одного стихотворения, не говоря уже – не написав! И не могут отличить дурной текст от хорошего, графоманию от поэзии, поделки Дэна Брауна от шедевров Умберто Эко.

Ах, вы хотите выучить итальянский, просто чтобы не потеряться в Риме, заказать пиццу и попросить принести в номер свежее полотенце? Ясно и понятно. Но знаете, дело ведь не в полотенце. Дело в том, любите ли вы язык, за который берётесь, или нет. Нравится ли вам его учить, или все эти упражнения – просто необходимый ряд более или менее скучных действий на пути к полотенцу.

Если любите и нравится – ищите скороговорки. Стихи. Считалочки. Анекдоты. Язык-то вас любит. И у него найдутся для вас приятные сюрпризы, красивые подарки, неожиданные открытия, даже если вы ещё совсем чуть-чуть. Только-только. Капельку.

И возвращаясь к учебникам. Хороший автор учебника любит язык, и любит вас, читатели. И для вас он наполнит свою книгу такими перлами его любимого языка. Маленькими, простыми, лёгкими шедеврами, каждый из которых будет подарком, новой радостью, встречей с живым языком.

Вы пришли на пиршество, пиршество освоения нового языка. Возбуждающей аппетит закуской на этом пиру будут игры, стихи, песни, анекдоты, скороговорки, рассказы – все те маленькие произведения искусства, в которых язык выступает в своей первичной, фундаментальной и подлинной ипостаси: как поэтический дар Бога человеку. Как средство, да! – но средство творчества и со-творчества, бескорыстной игры с внешним миром и творения внутреннего мира. В них-то, в этих жемчужинах, прежде всего слышна красота языка. Язык – это искусство и произведение искусства, произведение, в со-творении которого вы теперь можете понемногу участвовать, и которое можете понемногу начинать созерцать.

Когда я преподаю итальянский, то на первом занятии мы начинаем осваиваться при помощи нового языка в непосредственно окружающем нас мире – то есть в комнате, где идёт урок. А на втором уже разговариваем о литературе. Да-да. Просто есть одна такая итальянская книжка, о которой хотя бы слышали все, даже если не читали. Называется «Le avventure di Pinocchio». И о ней вполне можно устроить интересный разговор даже с теми, кто пришёл на свой второй в жизни урок итальянского языка. Но – для этого нам сначала нужен текст. Текст о тексте, а как же! Тексты – они ведь все о текстах.

А на следующем уроке можно поговорить, к примеру, об итальянских праздниках. Но для этого тоже нужен текст. Текст даёт и пищу для разговора, и способ эту пищу переваривать. Он – как небольшой уютный залив языкового океана. Да, эти заливчики пока маленькие. Но вода-то в них та самая, океанская. В них можно уютно поплескаться, и при этом ты купаешься в океане! В океане языка и культуры, которые только называются двумя отдельными словами, а на самом деле это одна и та же вселенная творчества.

Тексты – это второе из трёх важнейших блюд вашего языкового пира. Они и по консистенции похожи на второе: один текст как хороший флорентийский бифштекс, другой как пицца «Маргерита», третий – как лазанья… В них тоже видна (тут более уместно сказать «видна», чем «слышна») красота языка, но теперь это красота огромной библиотеки: красота носителя знания и способности к познанию. Вот тут на помощь придёт вся ваша эрудиция! Ведь вы, прежде чем к языку приступить, что-то знали? Читали? Умели? Теперь весь ваш опыт работает на вас.

Но у языка есть и третья ипостась. А нам на пиру не обойтись без первого блюда – минестроне, ризотто, пасты… Этим блюдом будет прозаическая речь, которой мы – вот тут как раз уместно сказать – пользуемся для той самой пресловутой коммуникации. Собственно, прозаическая речь – это речь поэтическая, которая, как все истинно великие, не гнушается служить нам в наших нуждах насущных. В учебнике и она должна быть представлена – но как? Можно просто написать километры диалогов типа «Меня зовут Петя, а тебя?», «Как пройти в библиотеку?» или «Сколько стоит прокатиться». А можно…

А можно превратить и эту, прозаически-повседневную часть учебника в настоящее произведение искусства. Можно построить её по законам драматургии, можно создать характерных персонажей, можно поместить их в знакомые каждому декорации волшебной Венеции, можно каждую сценку сделать драматичной, для чего нужны конфликты, и комичной – для чего потребуется не только чувство юмора, но и вкус; можно в каждый, даже простейший диалог ненавязчиво ввести массу информации о культуре – в самом широком смысле этого слова… И тогда получатся те диалоги издательства «Лангеншайдт», которые мой друг Ян, узнав, что я начал учить итальянский, переписал для меня со своей – тоже переписанной, и возможно, тоже не с оригинала – кассеты.

Эти диалоги, в количестве тридцати (самые короткие продолжительностью в 30 секунд, самые длинные – до 4 минут) охватывающие примерно начальный уровень языка и грамматики, служат примером того, как можно пособие по языку сделать произведением искусства.

И теперь самое время рассказать, как я по ним учился.

Работаем с диалогами: учимся говорить

Я поступил и вопреки В. А. Сметанину, который был категоричен: «Делайте упражнения, и не надо никаких аудио- и видеокурсов!», и вопреки Като Ломб, для которой главный метод – это чтение. Моим главным спутником в мире итальянского оказался как раз аудиокурс.