Детективщица (СИ)

Люба подскочила среди ночи, внезапно проснувшись от поразившей её догадки: бабульки толковали о привычке Евдокии Фёдоровны совершать мелкие кражи, к тому же она была пьяницей.

"Фёдоровна украла отравленное масло! Кто-то, зная о её клептомании, специально оставил на виду бутылку с ядовитым содержимым. Но самогон с маслом не спутаешь — даже сквозь стекло видно, что другая консистенция жидкости. Если только… если только бутылка не керамическая!'

Любу даже дрожь пробрала, когда она вспомнила, как по найденной у Софьи Никитичны бутылке из-под бальзама катились капли маслянистой жидкости.

'Не приведи Господь, Петр Григорьевич отхлебнул бы. А Федоровна… она же часто бывала у бабушки. Увидела точно такую же красивую бутылку, вспомнила, что покойница хранила в ней настойку — наверное, бедолага подумала, что Никитична тоже какую-нибудь травку залила самогоном'.

Девушка вылезла из-под одеяла, и нервически заходила по комнате.

'Так-так… И ведь Никитична при мне признавалась, что у неё аллергия на кошек. Как же она тогда воюет с крысами? Травит крысиным ядом. Значит, отрава у неё есть. Неужели она настояла яд на масле и налила в бутылку из-под бальзама? Но зачем Никитичне травить безобидную пьянчужку?'

Чтобы хоть как-то успокоиться, Люба отправилась на кухню и поставила на конфорку чайник.

'Ничего себе безобидная! Вон как подставила Анну Васильевну. Может и Никитичне какую-нибудь пакость подстроила, о которой я просто не знаю. Но почему старушка не уничтожила столь важную улику, и бутылка преспокойненько стоит в шкафу?"

Чайник никак не хотел закипать, в отличие от несчастной любиной головы.

'А что если Анна Васильевна, узнав о яде в бутылке, специально подкинула её Федоровне? Дома-то в Филатовском день и ночь открыты: заходи, бери — никто не помешает. А когда задуманное осуществилось, тайком забрала масло из дома Лободы. Да и кобель вокруг Анны Васильевны увивался, видимо, неспроста".

Люба задумчиво пила удивительно безвкусный чай.

'Хотя, может, решила, что никто не догадается. Федоровну похоронят, и концы в воду. Нет, Васильевна в тот день едва ползала, всё время за поясницу держалась. С разыгравшимся пояснично-крестцовым радикулитом по поселку с отравой не побегаешь. Да, что с чаем-то? '

Люба недовольно заглянула в чашку и только тут сообразила, что забыла про заварку и хлебает простой кипяток.

'Совсем меня с ума свела эта история. Завтра же выведу убийцу на чистую воду, чего бы мне это не стоило. Да, не ангел была покойница, но травить её крысиным ядом — это уже запредельная жестокость'

Утро застало девушку возле огромной лужи перед въездом в Филатовский. Там застряла "скорая", и ругающийся Женька Свистунов беспомощно разглядывал воду вокруг машины.

— Люба, ты что тут делаешь?

— Да так… Сейчас я тебе помогу.

Девушка нашла несколько толстых веток. По ним чертыхающийся Женька добрался до твердой почвы.

— Ты к кому? — полюбопытствовала она.

— К Анне Васильевне Серовой. Кто-то из её подружек позвонил — давление подскочило.

Но по мере продвижения к заселенным домам Филатовского следственный раж Любы стал угасать:

"Допустим, выясню, кто отравил Евдокию Фёдоровну, а дальше-то что? Разве я следователь, чтобы вести розыск? И всё же нужно, чтобы люди знали — среди них живет отравитель. Этак она всех на тот свет отправит — повод найдется'

Не доходя до дома Серовой, парень с девушкой заметили на улице остальных обитательниц Филатовского. Разгоряченные старухи размахивали руками и о чем-то громко спорили, но заметив молодых людей, умолкли.

— Поспешите, — приказала фельдшеру Баба Груня, — а то как бы не окочурилась.

Но когда в дом попыталась пройти и Люба, она преградила ей дорогу.

— Нечего там делать. А то увидит тебя Васильевна, и точно Богу душу отдаст.

Люба разозлилась:

— Знаете, бабушки, я убийцу покрывать не буду, хоть и знаю вас столько лет.

— Да не пугай уж, — буркнула Кнышиха.

— А я и не пугаю. Совершено преступление, а вы ведете себя как дети малые. Участкового едва ли не взашей вытолкали.

— Молода ты ещё нас обвинять. А участковый — кобеляка беспутный — только хвостом вилять может.

— Причем здесь Петр Григорьевич? Я знаю — яд хранится в бутылке из-под рижского бальзама, что находится у вас в доме, Софья Никитична. Или вы мне всё рассказываете, или прямо отсюда отправлюсь в полицию!

Софья Никитична побагровела, но отрицать ничего не стала, суетливо хлопая по карманам — видимо, искала валидол.

— Ишь, какая скорая, — с тяжелым вздохом покачала головой Марья Ивановна, — не всё так просто. Пойдем ко мне, поговорим.

Когда старушки уселись вокруг стола, все тяжело уставились на Любу. Она покраснела, но не отступилась.

— У вас, Софья Никитична, аллергия на кошачью шерсть, я слышала, как вы отказались взять котов Федоровны.

— Слышала она… Да, я изготовила яд, — вдруг воинственно вскинулась бабка. — Готовая отрава дорогая, вот мне и посоветовали: купить гранулы, мелко-мелко растереть, настоять на них масло, а потом понемногу добавлять в зерно или в семечки. Крысы, привлеченные запахом, жрут эту гадость, словно мармелад.

— А как отрава попала к Федоровне?

— Шут его знает! Сперла, наверное, как ещё? У меня прошлым летом внук в Риге был и привез в подарок рижский бальзам. Ну, мы его сообща по ложке и выпили. Для здоровья очень полезно.

Старушки энергично закивали в знак подтверждения.

— Бутылка приметная — глиняная и красивая. С другими не спутаешь. Вот я из осторожности в ней яд и решила настаивать. А Дунька, дурочка, видимо приметила её и решила, что я ото всех ещё одну бутылку бальзама утаила.

Она сначала перекрестилась, а потом ожесточенно отмахнулась.

— Наверное, глотнула прямо из горлышка. Может, и плеснула на стол, когда поняла, что это масло. А может, потом еду какую-нибудь им полила да съела. Кто же теперь выяснит? И жалко её, и зло разбирает.

Люба покачала головой.

— Но если Фёдоровна украла бутылку, как она снова оказалась в вашем доме?

Теперь уже пришла очередь вздыхать Марье Ивановне.

— Мы тут посовещались, и решили, что Васильевна забрала. Она около стола стояла — охала да за поясницу держалась, когда мы квитанцию искали. К тому же опять-таки Полкан на неё прыгал.

— Зачем забрала?

— Наверное, вспомнила, что эту бутылку у Никитичны видела. Когда документы разыскивали, я лично обнаружила в хурхурах Фёдоровны свой гребень и очки Кнышихи. А когда вы с участковым сказали про масло и яд, мне здорово не по себе стало. Только тогда спросила Никитичну об отраве.

— А я сразу же кинулась к шкафу. Мы с Ивановной всё перебрали — нет яда, исчез, а потом вижу, что бутылка на другой полке стоит, — удивленно пожала плечами Никитична. — Да ещё вся в масле, грязная…

Люба смутилась, вспомнив как они с участковым производили обыск в отсутствии хозяйки.

— … думаю, что такое? А, может, и сама запамятовала да переставила в другое место? А теперь оно вон что выясняется.

— Ага, а Васильевну обвинила в маразме! — налетела на неё Клавушка.

— Так она собиралась сказать, что это я купила отраву. Мы тогда вдвоем у автолавки остались — вы уже покупки сделали и ушли. Участковый во всем меня обвинил бы. Не хватало только на старости, как жирафа на мир через клетку глядеть. Вот я и перевела разговор на саму Васильевну. А настояла яд недавно — чуть больше недели прошло. В аккурат за два дня до Дунькиной кончины.

— А где теперь эта бутылка? Надо отдать её полиции.

— Ни к чему это, Любушка, — жестко отрезала Баба Груня.

— Выкинула я её, а масло в яму вылила и закопала, чтобы больше никто по ошибке не отравился, — заявила Никитична. — Хватит, Любушка. Ты у нас умница — всё выяснила и разгадала. Ну, а теперь ступай себе с Богом, пока мы все тут не померли от твоего детективного рвения.

— Но почему вы об отраве не спросили Анну Васильевну? К чему строить догадки? А вдруг это не она вернула на место бутылку?

Старушки заметно занервничали.

— А кто? Вот мы все перед тобой — никто из нас не забирал её из дома Федоровны.

— К тому же, я спросила, — виновато пробормотала Баба Груня. — Хотя Васильевна, болезная, всю неделю в постели пролежала пластом, всё равно сатана стал ум смущать — не старая ли обида в ней взыграла? Это Полкан мне голову заморочил своими прыжками. Пришла к ней сегодня утром, а Васильевна сама не своя. Спицами стучит, как барабанными палками, губы синие, сама вся трясется. "Всё, — говорит, — Груня, конец мне: опять всех собак навешают. Никогда я от той пропавшей шерсти не отмоюсь. Сын в администрации на хорошей должности работает — как узнает начальство, что его мать в убийстве обвиняют, с работы с позором выгонят". А сама всё вяжет, вяжет… Ну, тут я и брякнула про Полкана — мол, что он к тебе полез? Наверное, бутылку с отравленным маслом почуял? Я ещё не успела спросить, зачем она её забрала и тайком Никитичне вернула, а мученица, — старушка шумно высморкалась в платок, — сознание потеряла. Я её и так, и эдак, а Васильевна только мычит да платок мне в руки сует.

— На микроинсульт похоже, — машинально поставила диагноз Люба.

— Вот до чего напраслина довела человека, — всплакнула Марья Ивановна.

— Значит, Полкан всё-таки не зря крутился возле Анны Васильевны: масло почуял.

— Да пёс его знает, что он почуял! Может, запах Жужки — сучка хоть и древняя, а гулять здорова. Кобель, что с него возьмешь. А может, и оладьи захотел.

Бабки уныло переглянулись.

— Мы тут посовещались и решили — Васильевна потому бутылку забрала, что не хотела, чтобы про покойницу лишний раз плохое говорили. Хотя сама от неё немало настрадалась. Но такой уж она человек… таких беречь надо.

В общем-то, Люба разобралась в том, что произошло, и даже облегченно выдохнула, сообразив, что не придется идти в полицию и доносить на старушек: бутылки больше нет, главная подозреваемая между жизнью и смертью, свидетели единодушны в показаниях. Нет смысла сокращать дни бабулек допросами в кабинете следователя.

Старушки вместе вышли её провожать до околицы.

"Скорой" удалось каким-то образом вырваться из лужи, и Женька Свистунов уехал, прихватив с собой и Анну Васильевну.

Узнав о том, что подружка осталась жива, бабушки заметно приободрились.

— Ты уж, Любочка, — заявила Марья Ивановна, — раз выбрала себе работу фельдшера, осторожнее будь с людьми.

— Вон, чуть Васильевну не ухандокали ни за что, ни про что.

Люба только согласно кивнула головой — она и не сомневалась, что во всех своих промахах старухи, в конце концов, обвинят именно её.

Преодолев по обочине лужу, она оглянулась.

Бабки стояли сплоченной группой и смотрели ей вслед: согбенные, опирающиеся на палки, в куртках с чужого плеча и шерстяных платках — такие бесконечно далекие, словно девушка преодолела не лужу, а пресловутую грань между мирами.

Что-то во взглядах, которыми её провожали старухи, показалось Любе подозрительным.

'Уж не обманули ли меня хитрые бабульки?' — мелькнула у неё предательская мысль, но девушка поспешно её отмела. — 'Нет, люди этого поколения на подобное не способны. Они хорошо знают цену справедливости'

— До свидания, — приветливо помахала она рукой.

Бабки чуть подумали, а потом кто-то громко пробормотал:

— Иди уже… детективщица!