- летом 1981 года, в Солнечногорске, когда приезжали Евгения с Викторией, чтобы провести отпуск с родителями в то время, как Леонид умчался к своим старикам, живущим теперь в Риге. Алексей был приглашен Михаилом Александровичем, вышедшим в отставку. Уж очень хотелось деду на Максима взглянуть, да и Татьяна Ивановна, в должности экс-тещи, воспылала любовью к бывшему зятю (еще бы: дочь скандалами не изводил, имущество делить не стал, квартиру оставил).

- А ведь я тебя, Алексей, недолюбливала... Что имеем - не храним, потерявши плачем, - философски вздохнула она, наблюдая как ловко обращается Алексей с семилетним пацаном - вроде бы и дружок ему, а в то же время непререкаемый авторитет. Мальчик не узнал бабу-Таню, да и она - не сказала бы, что высокий не по годам, сильно посветлевший мальчик, был тем самым черноглазеньким крохой Максимом. Он смахивал на цыганенка или кавказца, будто сильно загорелый, с длинными, до плеч как у девочки волосами, кудрявыми и черными и придающими ему несомненное сходство с Алексеем. Лишь одно взял он у матери - курносый нос, казавшийся расплывчато-мягким на узком, четко вылепленным скуластом лице. Максим снял с плеч объемный рюкзачок со своими вещами, который всю дорогу вез сам, и в том, как он двигался, распаковывал подарки, говорил, чувствовалась непривычная для детей этого возраста, обстоятельная взрослость. Михаил Александрович не знал, как представиться мальчику и стоит ли называть себя дедом, но он сам протянул ему руку и сказал:

- Я знаю, вы мой дедушка, военный, я вам игрушечную саблю сам из каштана вырезал. А бабушке-Тане вот это, Максим вручил растроганной бабке вязаные из яркой деревенской шерсти носки.

- Располагайся, Алексей, чувствуй себя как дома. Может душ примешь? И вообще - будете у нас гостить - квартира большая... все же мы, если и не родные, то, надеюсь, друзья. Мало ли что в жизни бывает... Всякие глупости.. - обнял за плечи бывшего зятя Дорогов. -Спасибо, Михаил Александрович.. Я не надолго. У меня кое- какие дела в Архангельском конном заводе. И вот Максима хотел вам показать и с Викторией повидаться... Большая уже, наверно? -Ох, и не узнаешь, совсем барышня! Да вот и они, побежала Татьяна Ивановна открывать дверь.

Какое-то время они стали по разным концам коридора, не решаясь преодолеть пространство, и не зная как и что сказать. В дверях гостиной Алексей с мальчиком, держащим в руках что-то малиновое, пестрое, в передней - худенькая девочка с двумя косами вдоль спины и запыхавшаяся Евгения, с трудом носившая семимесячный живот. - "Привет!" -"Привет!" обменялись репликами взрослые, а Максим направился к пришедшим, протягивая вышитый платок.

- Это тебе мама-Женя, Катя для тебя специально самый лучший на базаре выбрала. А это для Виктории - пояс кавказский. Такие невестам дарят! И торжественно, как суворовец на балу, подошел к Виктории. .... Рано утром они все вчетвером поехали на Архангельский конезавод. В электричке их принимали за семью и уступали место беременной Евгении. Они вышли в тамбур - Алексею хотелось курить, а Жене - постоять рядом, да и поясницу сильно ломило.

- Ты изменился. Куришь вот. И седина появилась.

- Еще бы - "трудная цирковая жизнь", - улыбнулся Алексей. А еще голова иногда страшно болит дня по два - по три, это последствия той травмы, колено левое шалит - привычный вывих - да что там говорить пенсионер!

- Зато уважаемый мэтр! Представляю как тебя ученики любят и актеры уважают, - добавила Женя, зная о новом поприще мужа, как тренера и как постановщика.

- А знаешь, не так уж плохо вышло. Ученики замечательные есть да и с Максимом мне крупно повезло. Как специально для манежа парнишка создан. Он меня сильно выручил тогда... В общем, когда одиноко было. Спасибо, что отдала... Да ты сама сейчас увидишь, его к лошадям как магнитом тянет. Вот ведь миситка - моя заговорила наследственность!..

На конезаводе Алексея встречали с распростертыми объятиями - он у них и консультант, и эксперт на аукционах и покупатель.

Гостям показали конюшни с именитыми производителями и баснословно дорогим элитным молодняком, а потом отвели к манежу, где объезжали лошадей специальные жокеи. Евгения пропускала мимо ушей комментарии сопровождавшего инструктора-коневода, расписывающего со знанием дела достоинства своих питомцев и вдруг увидела как рванулась вперед Виктория, выпустив ее руку. Завидя Алексея, ведущего под уздцы вороную крепкую кобылку с маленьким седоком на спине, девочка, сохранявшая до того момента взрослое молчаливое достоинство, кинулась навстречу, голося во всю мочь:

- Папа, папочка!. ... Виктория в эти дни никак не могла определиться с обращением к Алексею и от этого даже немного сторонилась его. Ведь был уже папа-Леня - совершенно нормальный, добрый... Она, конечно, помнила Алексея и поначалу сильно скучала, даже плакала тайком в подушку, а потом все куда-то исчезло, скрылось под слоем новых впечатлений, чтобы вырваться бурным фейерверком именно теперь.

- Папа, папочка! - лошади, цирк, опилки и прожектора, победа и страх... Какой-то крохотный и очень затейливый ключик щелкнул в потайной дверце ее души, выпустив на свет целый мир, скрестивший детство и волшебство. Запах... Наверно, этот особый запах и лошадиные губы, берущие с ладони кусочки хлеба.

- Я тоже, я тоже хочу! - кричала Виктория бегом пересекая манеж. И вот Евгения увидела, как сидит на лошади ее девочка, вцепившись в гриву, а Леша идет рядом, страхуя каждое ее движение. Напряжение Вики быстро прошло, вернулся прежний, притаившийся где-то в спинном мозге опыт, и она попросила:

- Отпусти, пожалуйста, я сама!

- Не бойся, Женя, это совсем смирная старая кобыла. Учебное пособие, Ветеран труда, - шепнул на ходу Алексей. Какой уж там ветеран: Звездочка пошла рысью, унося забывшую обо всем на свете, счастливую Викторию. Девочка не хотела спускаться на землю, а просилась постоять в седле, но Леша объяснил, что циркового седла здесь нет, а без него ей теперь нельзя - уже большая. Зато Максим показал целую программу - выездку, прыжки и сальто на траве и даже стойку на руках в седле.

Евгения обмирала от страха и гордости. Дети, резвившиеся на лужайке, казались ей прекрасными, смелыми, необыкновенными. А то, что проделывал Алексей с Максимом, было просто невероятным, аж сердце зашлось.

- Прошу тебя, Леша, хватит, - взмолилась она. - А то я рожу прямо здесь преждевременно. Страх-то какой! И они засмеялись оба, простив в это мгновение друг другу все. Алексей обнял за плечи Женю.

- Навались-ка на меня сильнее, старушка, наверно, устала совсем... А все же здорово, что у тебя будет еще малыш. щщщщ ...В начале сентября в роддоме немецкого города R Женя родила Анечку, осчастливив заждавшегося ребенка Леонида. Он был хорошим, заботливым мужем. Сильно выматывался на работе, не успевал заниматься с Викой, а теперь и с младшей понянчиться. Евгения считала бы себя абсолютно счастливой, если бы не знала, что где-то на этом свете живут Алексей и Максим, которых временами до жути хотелось видеть.

"Господи, - молила она. Помоги им быть счастливыми. Хотя бы как я." И виновато бросала на раскаленную тефлоновую сковородку шматок парного нежного мяса. Сознание вины чаще всего преследовало Евгению во время трапезы, в магазине или у плиты. Так уж устроена славянская душа - скорбит о голодных, сирых и босых. И у Евгении мысль занозой свербит - уж не голодны ли, есть ли у парня одежда, дом, уют? Она накупила Максиму целую коробку вещей вплоть до дубленки лет на 10 и для Алексея - огромный теплый канадский свитер. Большего она не могла себе позволить - не имела права заботиться. И знала: что-то более значительное он не возьмет. 6 Осенью 1982 стряслось много всякого. Шорников Леонид получил назначение в Кабул, где находился ограниченный контингент войск Советской Армии. Отставника Дорогова свалил инфаркт. А тут еще - "всенародное горе". Двенадцатого ноября с шести утра по всем программам радио зазвучала траурная музыка, сплошным потоком захлестнувшая убитую горем страну - умер Леонид Ильич Брежнев. И так у Евгении на душе тяжело, через недель в Кабул выезжать надо, отец в больнице а здесь скорбные траурные репортажи В прихожей робкий звонок.

- Кого еще там несет? - закинула Женя в ванну грязные пеленки. За дверью стоял Алексей.

- Слава Богу! Наконец-то! - с облегчением вздохнула она, будто давно уже заждалась. И лишь через несколько секунд опомнилась: - Ты-то откуда свалился? Извини, я обалдела, в комнату не приглашаю...

Оказалось, что Алексей был вызван срочной телеграммой, отправленной медсестрой по просьбе больного, в обход Татьяны Ивановны. Понял Михаил Александрович, что не подняться ему уже и решил с зятем проститься. Даже не столько проститься, как исповедаться. Да и не с зятем, а с "сынком", как в своей переписке, ведущейся за спиной жены, называл теперь Дорогов Лешу. Не сентиментальные были эти письма - мужские. Вроде их прежних кухонных бесед, а уж если пробивалось в них личное, то было прямо в десятку, по больному месту, где все еще ныла рана обиды. Излагает Михаил Александрович соображение по поводу жизни своей, как бы черту подводит, да вдруг мимоходом обмолвится "внука береги, сынок" или "Евгению не узнать - сильно повзрослела при своем деловом Леониде". А насчет Афганской войны так и написал: "Моя вина. Моя и таких как я - добреньких и трусливых, что в 68-ом смолчали. Тогда смирились, а теперь и подавно - грудью на амбразуру не полезешь. И страха уже нет - да грудь отставная пенсионная слаба, ни на что уже не годится..." Поняла Женя, что не случайно появление Леши и доверила ему рассказать отцу осторожненько все как есть - про необходимость командировки, про воинский долг полковника Шорникова и свою личную перед ним ответственность. Да и про Викторию тоже.

...Сидели они с матерью вдвоем часов до пяти, возвращения Алексея из госпиталя дожидались. Наконец, не выдержала Татьяна Ивановна, поднялась:

- Пойду к Мише. Боюсь, разговор у них тяжелый вышел. А ему всякое волнение сейчас опасно. Но уже в больничном коридоре встретила Татьяну Ивановну медсестра и радостно сообщила:

- А Ваш муж бульончику поел и даже куриную котлетку. За разговором и не заметил, как проглотил - очень уж посетитель веселый оказался.

Дома Алексей рассказал, что пришли они с Михаилом Александровичем к единодушному решению: Раз надо жене при муже быть - пусть в Кабул едет. А девочке уже двенадцать лет, ей учиться надо. Поживет пока Виктория с отцом в Одессе. Город приморский, климат отличный, условий жизни у Алексея хорошие, да и Максиму веселее будет. А там ситуация прояснится - Бог даст, дед из больницы выйдет или война эта проклятая кончится.

Вернувшись из школы, Вика застала подозрительно притихшее и вкрадчиво-любезное семейство. Здесь оказался и отец, папа-Леша, о приезде которого никто ей даже не сообщил. Бабушка с мамой, заискивая и пододвигая поближе к к ее тарелке с блинчиками вазочку с вареньем - любимым, клубничным, припрятанным "для гостей", изложили суть дела. Виктория поняла только, что ни уютного дома в Германии, ни этой солнечногорской жизни уже не будет, как не будет и поездки в загадочную южную страну с мамой и Анечкой. Брошенная, лишняя, никому не нужная. Она поднялась из-за стола, не притронувшись даже к варенью и невнятно пробормотав: "Меня во дворе Галка ждет" - схватила с вешалки пальто и громко хлопнула дверью.

Женя вздохнула и виновато посмотрела на Алексея:

- У нее характер стал просто невозможный. Что ни скажешь - тут же на дыбы. Ничего не поделаешь - переходный возраст. Они же теперь акселераты. Двенадцать лет - считай подросток. Месячные недавно начались, а по уму ребенок.

Через полчаса Алексей поднялся:

- Пойду во дворе погляжу. Он знал, где искать дочь, потому что сам много лет назад заприметил это место - кусты за гаражами, где можно было уединиться и помечтать. На поломанной скамейке, притащенной сюда, видимо, с детской площадки, кто-то сидел, светясь в сумерках белой с помпоном шапкой. Алексей опустился рядом. Вика отвернулась, но не ушла. Руки с короткими грязными ногтями крутили коробку из-под сапожного крема.

- Это что у тебя? Можно глянуть? - взял он коробочку, оказавшуюся необычно тяжелой.

- Бита для классиков. С песком, - сурово пробормотала она, и по голосу Алексей понял, что девочка плакала. И тогда осторожно он взял ее маленькую теплую руку, пахнущую гуталином и землей, и прижал к своей щеке.

- Я люблю тебя, детка, - запнулся, чуть не сказав "Женька" и задохнулся от жалости к этой девочке, к Жене, к себе, к слабеющему старику в больничной палате... Дочка прижалась к нему - худенькая, цыплячьи косточки под пальто, шмыгающий нос.

- У тебя есть платок, пап? Он быстро обыскал карманы и растерялся:

- Кажется, нет. Но я обязательно куплю много-много и буду всегда держать наготове...

- А они мне больше не пригодятся. -Вика утерла нос рукавом и с вызовом посмотрела отцу в глаза: - Я же знаю: в цирке не плачут.

7 В теплом городе Одессе готовилась к встрече Алексея симпатичная девушка Катя. Познакомились они с Лешей в общежитии творческих работников. Окончив отделение музыкальной комедии Киевского театрального института Катя приехала на стажировку в Одесский театр оперетты. Голосок у Кати был чистый, послушный, хоть и небольшой, сценические данные отличные, так что в дипломном спектакле пела она вторую партию в "Белой акации". Роста, правда, небольшого, но быстрая, ладная, с хорошим открытым лицом и веселым нравом, Катя олицетворяла счастливую комсомольскую юность - здоровье, оптимистические силы советской молодежи. Румянец во всю щеку, глаза васильковые смотрят простодушно, и голосок колокольчиком разливается - по всему общежитию, бывало, слышно, если Катька на кухне шухарит.

А жизнь у девчушки была непростая. Мать деревенская, лишенная по алкоголизму родительских прав, интернат с восьми лет. Два конфликта с милицией за бытовые кражи, чуть в колонию не загремела. Но выручила ее Директриса, отстояла грудью, сама за Шубину поручилась, знала, что казенное одеяло и шерстяной свитер из гардероба, унесенные 14-летней Катей на рынок, нужны были ей не для покупки спиртного или косметики. Все деньги, заработанные на шефской фабрике электробытовых приборов, девочка переводила в ЛТП матери, находящейся на принудительно лечении. А когда прослышала про зарубежное средство "торпеду", спасающее алкоголиков, то пошла на кражу т.е. на подвиг ради спасения матери.

Были с ней и другие инциденты, тоже глупые, но Клавдия Васильевна за двадцатилетие своего директорства перевидала всяких сирот, и насчет Кати знала точно - хороший человек из нее выйдет. Да и пела девочка замечательно. В начале десятого класса отвела Клавдия Васильевна Катю на консультацию к хорошему педагогу, и через полгода поступила Шубина в театральный. А после окончания была направлена в Одесский театр оперетты, что для девушки, не имеющей протекции, было совсем неплохо. В театр прибыла милая интеллигентного вида девушка, отнюдь не дурнушка, но без претензий на яркость, с деликатными манерами и трогательной беззащитностью, свойственной детям из "хорошей семьи". Не было у нее ни переборов в косметике (чем изрядно грешили студентки ее факультета, ведя постоянную борьбу с деканатом), ни примет особого вульгарного стиля, то, что в институте называли комплексно "опереттки"), ни тяги к броским туалетам. Жакет из черного барашка, белый пуховый берет на прямых каштановых волосах, свободно разметанных по плечам, и небольшой чемодан - такой увидел Алексей вновь прибывшую в вестибюле гостиницы.

Цирковых здесь было много, а Катя - совсем одна. Леша взялся опекать девушку, познакомив со своей семьей в быту и на представлении. Катя же, в свою очередь, получив "ввод" в "Графе Люксембурге" - пригласила на спектакль цирковых знакомых. Все протекало в рамках теплой дружбы, хотя после первого же манежного впечатления от выступлений джигитов Катя почувствовала, что влюблена, но форсировать события не стала. Гуляли они вместе по осеннему ночному городу - то Леша Катю после спектакля встречает, то она за ним зайдет - и пехом до гостиницы - по узким темным улочкам, заросшим акацией и липами.

Разговаривать им было интересно - будто сто лет знакомы - и детдомовское детство, и сибирское поселение Лехи Козловского во многом сходились, не по фактам, конечно, а по общему настрою детской души, жаждущей справедливости и рвущейся к радости сквозь все препоны не слишком благосклонной судьбы.

Сближала и общая для них тяга к лицедейству - театральному или цирковому - неважно. Главное - почти маниакальная приверженность своей профессии, никогда не оставляющая уверенность, что лучшего удела для тебя нет и быть не может.

Алексею Катя нравилась. Во-первых, она действительно генерировала позитивную здоровую энергию, которой у него самого последнее время вдруг стало не хватать. Во-вторых, Катя просто потрясающе делала то, что у Козловского категорически не получалось - она любила и умела петь.

Роман с Катей начался без особого взлета и надрыва на исходе Лешиного пребывания в цирке, являясь как бы логическим продолжением задушевной дружбы. Алексей уже оформлял свой выход на пенсию и убедил Караевых в своем решении начать оседлую жизнь- детей растить, дело себе какое-то присмотреть, может еще малышом обзавестись. В общем - точка, финальный выход и - занавес падает. Под занавес и сблизились они с Катей на коротких пару недель в слишком быстром течении которых Леша ощутил появление и стремительное вырастание настоящей привязанности к своей милой подружке. Она же металась между радостью и отчаянием: по мере приближения часа разлуки ее любовь повышала качество, сияя высокопробным червонным золотом (о эти алхимические секреты предразлучной возгонки!) Проводив Алексея в аэропорт, Катя долго бродила по городу в какой-то гипнотической дреме. А встретив поздно вечером в коридоре гостиницы Серго Караевича, сообщившего о возвращении внучка, ошпарила ноги кипятком и пришла в себя - проснулась.

К возвращению Алексея Катя сделала невозможное - сняла почти задаром двухкомнатную квартиру в старом квартале города, заботясь и о том, что бы удобно было в жилье пятилетнему малышу. Кроме того, подыскала Алексею место тренера-инструктора по стрельбе в спорткомплексе "Юность" и режиссерское место в учебно- постановочном отделении цирка. Жизнь наладилась быстро - уж очень летучим был Катин оптимизм и радостна ее победившая любовь.

Вообще-то - жизнь удалась! Радоваться только и радоваться, крутиться и крутиться. Катя занималась пением на дому с дочерью зав.универмагом, мечтавшей об эстраде и вязала из ровницы вошедшие в моду шапки с длинными шарфами, одев в свои изделия чуть ли не всю труппу. Деньги небольшие, но свести концы с концами можно, и даже позволить себе иногда маленькую роскошь - духи "Klimat" у спекулянтки, снабжающей театр, или американские джинсы для Леши.

Мальчонка оказался не по возрасту самостоятельным, копируя и манеру поведения, и даже интонации отца, которого просто обожал. И не мудрено чуть ли не три дня в неделю Максим проводил в цирке, а в субботу - на стрельбище. Алексей твердо вознамерился сделать из него наездника, пожалуй, это было сейчас самым интересным делом в его жизни.

Конечно, не формальная возможность выхода на пенсию, и не семейная жизнь с Катей заставили Алексея оставить работу в номере Караевых. На это были свои причины, в которых он не хотел до конца признаваться даже самому себе. Прежде всего - надежда на то, что сильные приступы головной боли, появившиеся после травмы позвоночника, постепенно пройдут - не оправдались. Напротив - если раньше ему удавалось усмирить боль усилиями воли или анальгетиком, то теперь лекарство почти не помогало, а приступы участились, изматывая силы и лишая возможности работать на манеже. В добавок, аттракцион Караевых, державшийся около двадцати лет, внезапно развалился, образовав два отдельных номера, а дед отошел от дела, осев в своей родовой станице. Туда и поехали они с Катей и Максимом однажды летом, перед тем как отправить парня в первый класс. Дед, казалось, совсем не изменился и на фоне ясного, абсолютно прозрачного неба, любовно очерчивающего силуэты горных хребтов, смотрелся величественно и гордо, как собственный портрет, написанный народным художником Налбалдяном. Только что- то в глазах было более горное, небесное, - не цирковое, не житейское. Просидели они целую ночь во дворе на скамейке под старой шелковицей, созерцая огромный, усеянный небесной пылью небосвод и думая о самом главном. Даже не думая, а глубоко и смутно ощущая Его присутствие.

- Ну ты, Леха, обязательно следующий раз опять с мальцом приезжай. Лихой джигит растет. И хозяйка у тебя хорошая, голосистая, спорая... Вон ведь как все мудрено сложилось... 8

...Катя ни в чем не могла пожаловаться на Алексея. Только одно смущало - тянул он с обручальным кольцом. Вернее - вопроса этого не поднимал, жили они в гражданском браке, а о свадьбе не заговаривали. Подозревала Катя, что неспроста. Видимо, осталась у Леши смутная надежда вернуть свою Женю.

Поэтому сильно переполошилась Катя, когда отправился Алексей по срочному вызову бывшего свекра, находящегося, якобы, при смерти. Значит опять - увидит Евгению и Вику, растревожит свою рану, да и кто знает, что надумает.

Ждала-ждала звонка, но как назло - молчок. И вдруг телеграмма -"Приезжаем с Викторией." Катя даже ахнула - что бы это значило - второго ребенка в дом тащит! Но рванула на рынок с большими сумками - праздничный стол на семью готовить.

С покупками Кате повезло - индейку украинскую довольно дешево выторговала, с кавказцем перемигнулась - фрукты для детей взяла и еще деньги остались на овощи и сметану. На сэкономленные шесть рублей купила она шоколадных конфет ассорти по 200 грамм, да еще подарок для девочки яркие пластмассовые заколки для волос с разноцветными бусинками, что местные умельцы-цеховики в прирыночных ларьках сбывали. А ничего - почти Париж!. В день встречи Катя проснулась рано в приподнятом настроении. Она знала - все, что сегодня ни сделает, получится хорошо. И вправду - пирог с яблоками подрумянился как раз в меру, индейка хоть и просидела в духовке 4 часа, но легко прокалывалась вилкой, эклеры поднялись быстро, превратившись в раздутые золотистые шары. Катя крутилась - все бегом: в холодильнике полно салатов, в комнатах порядок. Напевая Карамболину- Карамболетту, она прыснула на шею несколько капель "Клима", прошлась щеткой по блестящим каштановым волосам, стриженым под Мирей Матье и на секунду поймала свой взгляд в зеркале - тревожный, даже, вроде, испуганный, как перед выходом на сцену. А причина - девочка - Лешина дочка, дитя его романтической любви. Какая она? Да уж не лысая же - значит заколки сгодятся - Катя сплюнула через левое плечо и подмигнула своему изображению: "Все будет ОК, крошка!"

А когда издали в толпе пассажиров, прибывших с Московским рейсом, увидела возвышающуюся над другими темноволосую голову Алексея и рядом с ним некрасивую высокую девочку, глядящую исподлобья, враждебно и настороженно, подумала: "Рано праздновать победу, Катерина..."

По дороге домой в "Жигуленке" первой модели, трухлявом старичке-десятилетке, купленном Алексеем по дешевке с неожиданного постановочного гонорара, девочка не то чтобы дичилась или стеснялась Катерины - она просто не реагировала на все ее попытки растормошить и разговорить гостью. "Естественно, - думала Катя, - девчонку от матери оторвали и чужую тетю подсунули рядом с отцом. Кто я ей, интересно мачеха? Ужас какой! Вот она ежом свернулась и переживает..." Вика сидела рядом с Алексеем ссутулясь, не проявляя интереса к дороге и спутникам. Из-под нахлобученной до бровей вязаной шапочки падала на спину толстая рыжеватая, туго заплетенная коса с атласной коричневой лентой. Глубоко посаженные нерадостные глаза смотрели упрямо в одну точку поверх приборной доски, губы поджались как у ворчливой, обиженной старухи.

Жигуленок свернул на какую-то незнакомую дорогу и вместо центра они попали в район старого пригорода, идущего вдоль берега. Алексей уверенно разворачивал автомобиль в узких улочках и вдруг вырулил на небольшую площадку между заброшенными складскими строениями и гаражами. Старые каштаны, чудом уцелевшие среди индустриальных строений эпохи зарождения российского капитализма, подступали к самому краю, где за остатками кирпичных стен резко спускался к воде крутой берег. А в распахнувшейся неожиданно прорехе развалин переливалось синью, шумело море. Алексей направился к развалинам, девочка последовала за ним, а Катя уже, было, открывая дверцу, осталась сидеть в машине. Она увидела, как Алексей вспрыгнул на обломок стены и подал руку дочери. Та вмиг оказалась рядом, и вдвоем они стали карабкаться по крошащимся камням с легкостью и безрассудством детей, не замечающих опасность. В горле у Кати застрял предостерегающий крик, она замерла, боясь спугнуть смельчаков забравшихся на самый верх развалин. А те стояли обнявшись, наедине с небом и морем, а ветер, казавшемся особенно пронизывающим из прогретого нутра машины, трепали полы Алексеева плаща, который он, как всегда, не удосужился застегнуть.

О чем говорили они, или просто молчали - два человека - большой и маленький, поддерживая и согревая друг друга над катившим сизые волны морем?

У вернувшейся в машину Виктории были другие глаза - дерзкие и азартные - отцовские.

- Мы приедем сюда еще, пап? Море такое сильное...

- Тетя Катя, - неожиданно бодро обратилась к притихшей женщине Вика, - А вы какую-нибудь песню про море знаете?

- Очень даже много. Море-то огромное и всем, на него глядя, петь хочется. Тебе какую - старинную или новую?

- А ту, что Утесов пел: "....в цветущих акациях город..."

- "У Черного моря..." - подхватил Алексей. Катя взмолилась:

- Алексей Остапович, выйдите из хора! Ты знаешь, Вика, твой отец единственный человек из всех, кого я встречала, в исполнении которого невозможно узнать даже самого простенького и популярного мотива.

- Вот и неправда! У меня свой репертуар и в нем я неподражаем. - Он приосанился и затянул на полном серьезе: "Цветы роняют лепестки на песок..." Катин уверенный голосок помог справиться с мелодией, Вика захлопала в ладоши:

- Еще, еще! "Живу без ласки..." Горланя от всей души, они подкатили к дому, где у подъезда, ловко пасуя о стену футбольный мяч, поджидал Максим. Уже выбираясь из автомобиля, Катя с Алексеем дотягивали "Всегда быть в маске, судьба моя!" В доме Катя засуетилась, накрывая стол.

- Давай, Вика, выгружай быстренько все из холодильника, раскладывай в салатницы, - попросила девочку, и та все аккуратно, без лишних вопросов выполнила. Катя косилась на гостью, расставляющую тарелки, и думала: "Да не такая уж она и дурнушка. Ножки длинненькие и золотистые кудряшки у висков!" Потом спохватилась, принесла свой подарок:

- Смотри, Вика, у меня кое-что для тебя имеется. Это сейчас очень модные заколки, если волосы распустить и с двух сторон подколоть, бусинки будут как бубенчики. Давай попробуем!

- Маме нравится, когда у меня аккуратно заплетены косы. А всякие штучки пластмассовые - это вообще дурной вкус.

...Детям отвели отдельную комнату, служившую спальней, а в столовой разложили на ночь софу. Алексей застал Катю на кухне, наводящей порядок в шкафу с излишней старательностью.

- Катя, я должен с тобой поговорить, - начал он таким тоном, что Катя выронила банку с корицей. Она сразу поняла о чем пойдет речь: о разлуке. И оттого, наверно, что часто в отсутствии Леши воображала себе этот разговор, никак не могла ухватить сейчас суть его слов. А ухватив, оторопела. Алексей говорил о том, что не имеет права обременять Катю двумя взрослыми детьми и предлагал перебраться в цирковое общежитие, предоставив Катерине возможность "нормально устроить свою жизнь".

- Значит, ты меня отпускаешь... - коротко подвела итог его монологу Катя. И замолчала, не в состоянии разобраться в нахлынувших на нее чувствах: злости на Евгению, повесившую дочь на шею отцу, на Алексея, защищавшего поступок бывшей жены и одновременной жалости к этому удивительному мужику, взвалившему на себя бабью долю.

Больше всего, конечно, было жаль себя, и Катя заплакала над рассыпанной, иноземным счастьем пахнувшей корицей, подгоревшей чугунной утятницей, над своим обоженным еще вчера в хозяйственной спешке, заклеенный промокшим пластырем пальцем, над ненужными Вике заколками и всеми мелкими, злобными мелочами, что оставляют на теле жизни кровавые отметины.

Тяжелая волна неказистых, недобрых событий вдавливала ее в старость, в болезни, в одиночество, страх, а маленькие цепкие, ядовитые пустяки разрушали исподволь тяжким трудом отвоеванное благополучие. Ей хотелось кричать, обвинять, ранить... Но Катя была сильной девушкой, прошедшей суровый тренинг сиротской биографии - она смолчала, придавив свою боль. Леша обнял ее, тряс, тормошил, заглядывая в глаза:

- Да что с тобой? Ну скажи что-нибудь! А она молчала, впав в оцепенение. Минуту, две...

Слезы еще не высохли на щеках, скатываясь к остренькому с ямочкой подбородку, а в голубых глазах засветилась детская радость:

- В театре к новому году будут квартиры распределять... Нам полагается трехкомнатная, если бы, конечно, - Катя с вызовом посмотрела на Алексея: - Если бы мы были семьей. .... В конце ноября в районном ЗАГСе был зарегистрирован брак Екатерины Шубиной и Алексея Козловского в присутствии свидетелей и гостей, купивших новобрачным к свадьбе пылесос "Тайфун". 9

Козловская - отличная фамилия для певицы. Только все обязательно интересуются, уж не родня ли Катерина знаменитому тенору? На что она отвечала отрицательно, делая загадочное лицо. Квартиры трехкомнатной молодоженам, конечно, не дали. Выделили две комнаты с соседкой, объяснив, что старуха под боком для семьи - явление весьма перспективное. Глядишь освободит жилплощадь. К тому же дом кирпичный, старый, от театра не очень уж далеко. И на том - спасибо: свой угол, хозяйке не платить, да и соседка оказалась очень полезная, такую еще поискать надо и за здравие молиться, а не смерти ее поджидать.

Августа Фридриховна свой возраст не скрывала: семьдесят, оно и есть семьдесят. Только, если прикинуть, что она, как говорила, уже при НЭПе была лучшей портнихой в Москве, то семьдесят, вроде, не выходило. А какая разница? Была она чистоплотной и подтянутой, встречая клиенток в строгом коричневом платье с атласной подушечкой на запястье, поблескивающей булавочной щетинкой.

Целые дни Августа Фридриховна просиживала в своей комнате, откуда доносилось тарахтение ножной швейной машинки, почти заглушенный громкими радиоголосами. Она предпочитала "Маяк", причем, на полную катушку и не потому, что была туга на ухо, а просто смертельно боялась каких-то фининспекторов, скрывая шум своей надомной деятельности. Проблема одежды стояла ребром в стране повального дефицита, а в среде артистической, где пропасть между бытием в свете рампы и существованием за ней, зияла с гибельным размахом, модная и особенно "фирменная" одежда имела почти мистический смысл, управляя чувствами и даже судьбами. Катя ухитрялась держать фасон, но какими силами! Ее никто не видел без спиц - будто этот инструмент материального выживания прирос к быстрым пальцам. В трамвае, буфете, на собраниях и даже за кулисами она не переставала вязать, бросая рукоделие прямо перед выходом на сцену. Вылетала на свет рампы - яркая, как Жар-птица, щебетала о своих поместьях, с французским прононсом небрежно произносила графские титулы, не глядя швыряла меховые накидки молчаливому лакею, сообщала не ведающему подобных забот залу сногсшибательную сумму, оставленную только что в горном доме Монте-Карло, жаловалась на скучный парижский свет, оставленный ради любви к безродному музыканту, поэту или художнику. Пела Катя так, словно изъяснение чувств в музыкальной форме было естественным состоянием ее птичье- пестрого, оборчато-газового существа.

Отдельные модницы, задававшие тон в труппе, имели возможность выложить спекулянтке ежемесячный заработок за соблазнительный, чаще всего поддельный, "лейбл" или пройтись в закупочном темпе по комиссионкам. Кате же без особого ущерба семейному бюджету нередко удавалось выйти на фирменный уровень своим "самопалом", сварганенным за ночь под руководством Августы Фридриховны.

Старушка любила захаживать на рыночную толкучку в поисках старых, навсегда исчезнувших с прилавков тканей, которые называла значительно, на французский манер: "крэпсатэн", "фильдепэрс", "жоржэтт". При участии "засушенной маргаритки" (как называли соседку в семье Козловских) теперь создавались умопомрачительные туалеты для Катерины и Виктории, загостившейся в Одессе. Положение на Афганском фронте не улучшалось. Конфликт крепчал, и все прочнее застревал в нем полковник Шорников. Согласно распоряжениям матери Вика была устроена во французскую спецшколу. Пришлось нажать на кой-какие педали - устроить в школе шефский концерт силами оперетты и цирка, организовать для мальчиков курсы вождения автомобиля(с помощью Алексея), чтобы в престижное учебное заведение попал и Максим. Он быстро адаптировался в новой среде, благо только второй класс, и стал чуть ли не круглым отличником, Характер у Вики был не ровным, зачастую ставящим Катю в тупик. То кажется - слава Богу! Подружились! Наперсницы и сестры - шьют вместе, поют, подтрунивают над легковерным и очень гордым Максимом. То разойдутся по углам - враги и только. Вика могла быть жесткой, ершистой, да просто невыносимой, натянув маску тупого смирения. "Опять ледяную рыбу изображает" - говорила в таких случаях Алексею Катя. А бывало - засмотришься и не узнаешь - ласковая, игривая, вся какая-то порхающая, щебечущая - да и просто хорошенькая!

Катя перестала пугаться метаморфоз Викиного характера, узнав, что они предопределены на столь трудным возрастом и чувством антипатии к мачехе, сколь двойственным влиянием Юпитера и Сатурна, наперебой стремящихся подчинить себе рожденного под знаком Водолея. Причем Юпитер - планета смеющаяся, удачливо- легкомысленная, покровительница игры и фантазии. Сатурн же - сплошной скепсис, черная меланхолия, недобрая, твердолобая замкнутость.

Сведения эти таинственно сообщила ей аккомпаниатор Дина под большим секретом увлекавшаяся чуждой в те времена советскому обществу, астрологией. И еще накаркала она Козловской, что ситуация с Афганом не скоро решиться, а Виктория крепко приживется в ее семье.

10

Анализ психосоматических особенностей Виктории не выявил бы определенного наследственного сходства - ни внешность, ни характер не давали основания воскликнуть: "Ну вся в мать!" или "А вот это уже явно папино!" Если только, слегка лукавя и передергивая карты, не находить доказательства фамильного сходства по мелочам. Например: ярко-золотистый оттенок русых волос и светло-серые глаза - от матери, длиннорукое и долгоногое сложение - отцовские. Но откуда взялась застенчивая сутулость и общая, невесть от кого доставшаяся, нескладность? И вообще - хорошенькая или дурнушка? А бог ее знает: улыбнулась, вздернула подбородок со смешинкой - вроде ничего, даже очень неплоха! Насупилась, потупив голову и съежившись - решительно ничего хорошего нет. В сущности, к четырнадцати годам можно было бы заметить уже трех Викторий, похожих друг на друга, не больше чем гусеница на бабочку. Хотя эстетическая динамика процесса взросления шла в обратном бабочковому примеру порядке.

Вика - детсадовка, розовато-золотистая, пухленькая, с яркими крупными кокер-спаниелевыми веснушками на тупом носике, с зыбким ореолом медных кудряшек и рассыпчатым бубенчатым смехом, была добротной рекламой счастливого материнства. Прохожие на улицах и скверах, где выгуливала девочку Евгения, добродушно сюсюкали с малышкой, а бездетные матери, заходясь завистью, надо думать, спешили зачать нечто подобное. Школьница младших классов в зеленом, полном стекольного блеска немецком городке R не обращала на себя внимания в общей массе сверстников. "Куколкой" она у же не была, но соединение былой милашки, шалости которой сквозили особым кокетством, и "гадкого утенка", проклевывающегося в удлинившемся угловатом теле, в тонкости шеи, в косолапой походке, носками внутрь - все же сквозили обаяние.

На рубеже 12-13 лет Виктория словно прошла через тайную лабораторию, перегнавшую в своих алхимических ретортах ценный материал в отливку серийного гомункулуса. Близкие не успели и заметит, как произошло печальное превращение и недоуменно закачали головами - и откуда все взялось? Почему же раньше не замечали тяжеловатый взгляд глубоко посаженных глаз, этот крупноватый нос, вдруг образовавший из детской симпатичной плюшки, какую-то тяжеловесную неуклюжесть? Откуда взялась желтоватая бледность кожи с прыщиками у крыльев носа и на лбу, понурость плеч? Откуда вообще эти приступы "мировой скорби", пугающие своей непредсказуемостью и очевидной беспричинностью? ...У самой Виктории периодизация ее недолгой жизни, была совсем иной. Цвето-звуковая гамма, вбирающая целый букет разнородных ощущений распадалась, как радужный коллектив карандашей в коробочке на отдельные составляющие.

Детство парило, как ему и положено в ванильно-голубой дымке, собравшей синеву высокого постоянно безоблачного неба, лакомый глянец масляной краски, покрывающей стены лоджии их видного издалека дома, незабудочный ситец любимого маминого халата, в котором вертелась она у плиты, карауля вкусно пахнущие на весь дом бизе. Здесь были бархатно-баюкающие голоса взрослых, визгливые, хрюкающие, гавкающие позывные любимых игрушек и в отдалении, уходя за горизонт понятного, необходимого - сонмища звуков и запахов, относящихся к чужой, ненужной вселенной.

Потом тоже было детство - но совсем другое - подвижно- пестрое и постоянно меняющее свой арлекиновый узор стеклышек в калейдоскопе. Викин мир разросся с захватывающей дух стремительностью, вобрав живых медведей, лошадей, собак, невероятно яркий и сладкий воздух цирковых представлений, разноголосое пение оркестра и пугающе- дурманный шквал аплодисментов.

К ощущениям "вкусно", "приятно", "весело" прибавились понятия "красиво", "молодец", "отличная работа", горячим сиропом разливающиеся по хребту и целиком зависящие от собственных усилий.

В центре яркой россыпи цирковых впечатлений алмазным блеском, подобно стразовым пуговкам в картонке с лоскутами, сияло ощущение манежа, как особого состояния души, появившегося однажды и оставшееся в копилке памяти навсегда. Оно обнаруживало себе щекотанием в животе, игольчатым покалыванием в руках и ногах, обретающих странную невесомость и глубоким захлебом воздуха, не ведающего, для чего набирают его впрок жадные легкие для смеха или плача. Манеж был светом, запахом, звуком... "Радость и страх, радость и страх", смешанные в праздничную взрывчатую смесь, звучали в перестуке лошадиных копыт, идущих по кругу, в запахе опилок, забивший кнопочный нос растянувшейся на арене маленькой Вики. Явившись тогда, эти позывные манежа запечатлелись во всем ее существе, чтобы впредь по первому зову явиться россыпью бенгальских огней, озаряющих жизнь праздничным светом.

Затем краски изменились, не потеряв сочного блеска, будто кто-то просто вырубил часть цветных прожекторов, оставив оранжевые и зеленые, чтобы изобразить летний день. Почему-то именно летним, а не осенним или зимним колером легла в душу Виктории "эпоха памятного городка R". Солнечный жар, глянцевая зелень листвы, яркие букеты в иностранной салфеточно-кружевной оправе сопровождали печальную и финальную точку учебного года - первое сентября, собирающее в газонно-липовом школьном дворе толпу нарядных новобранцев и конец мая, будто распахнутый вместе со школьными воротами в огромное вольное лето.

Три года оборчатых сарафанов, узеньких джинсов, почти не сходящего золотистого загара, спортивных белых тапочек на мягкой подошве, успешных необременительных занятий в покладистой школе, регулярные, привлекательные своей изысканной ненужностью уроки французского с матерью и самотек уличной немецкой речи, охотно залипающей в память, а также велосипедных выездов, шумных дискотек, цветных пирожных и невероятного по своей раскованности потока телепередач и музыкальных поп-шлягеров - целая эпоха от 10 до 12, время мотылькового оживленно-радостного кружения. И уже было ясно, какой станет через 3-4 года Виктория: кокетливой вертушкой, часами занимающей телефон беседами с многочисленными кавалерами, успевающей при этом лидировать и в спорте, самоуверенной милашкой, донимающей мать требованием новых туалетов и поздними возвращениями с жарких дискотек. Этакий маленький домашний божок и тиран, обещающий в дальнейшем потешить родительское тщеславие.

Ан, нет. Что-то сбилось в программе произрастания. Деревцо дало новые кряжистые ветки, яркая зелень веселых побегов зачахла, бутоны опали, не успев распуститься. Начался новый период - серый, сулящий неизбывную, пожизненную скуку, как вялый неотвязный осенний дождь. Когда и как это случилось - непонятно. Наступление серости шло исподволь изнутри, подобно разрастающимся пятнам плесени, покрывая цветной глянец былого и извне - от вновь обступившего солнечногорского неуюта, от подмосковной октябрьской слякоти глобального неопрятного нищенства, смердящего из подворотен, подъездов, из распахнутых скрипучих дверей гастрономов или прочих прибежищ серых авосечно-сумочных толп, стекающихся нахоженными муравьиными тропами к магазинам "Продукты". Обида Виктории росла, как злокачественная опухоль на отца, пребывающего где-то в стороне, в громко-пестром празднестве цирка, на мать с Леонидом, обзаведшихся новой сестричкой и отправляющихся в жаркий афганский рай без нее, на воспаленную россыпь прыщиков у подножия возмутительно крупного носа. Встречи с зеркалом становились все мучительней и короче.

Мечтая перед сном в укрытии натянутого до макушки одеяла, Виктория придумала Волшебницу, являющуюся из звездной синевы, чтобы выполнить три (и только три!) ее, Виктории, желания, касающиеся исключительно улучшения внешности. Как же не просто было уложиться в обидно короткий список. После долгого перебора и примерки вариантов предъявлялись Волшебницы следующие требования: изменение носа по модели (следовал пример любимой в то время актрисы или подруги, как то: Анастасии Вертинской, Клаудио Кардинале или Даши Кожемячко), затем подгонка фигуры и, наконец... Измучившись невозможностью отобрать из оставшегося внушительного перечня несовершенств главное, девочка засыпала. Основательно поработавшая Волшебница, одаривала Вику на прощанье еще кое-чем сверху - бальным платьем, перламутрово мерцающем на спинке стула и белыми джинсами с кожаным лейблом на заднем кармашке. За терпение и кроткий нрав. Потому что этих качеств так и не хватало Виктории.

Недовольство собой - не лучший советник. Поймав себя на завистливом, спонтанном желании испортить чужую радость, Вика прописывала себе смирение, т.е. терпеливую кротость. Но получалась обидчивая замкнутость и нарочитая, враждебная отчужденность. Больше всего доставалось Кате и вовсе не от того, что являлась она потенциальной мачехой. Хорошенькая, утренне-бодрая, Катя была всегда довольна собой и окружающими, даже совсем уж поганым, ублюдочно-нищенским бытом. Ей все казалось, что можно устроить в доме праздник, если помыть окна, накрыть прогоревшую настольную лампу цветастым платком и испечь дешевые овсяные печенья. А уж какая-нибудь перешитая из старья блузка способна была нести ее на крыльях по выщербленному, мусорному асфальту прямо к трамвайной остановке, к мрачно толкущейся там группе граждан. Каблучки перестукивают, сумочка на плече легко колотится о бедро и какой-нибудь шарфик вьется за спиной - жалкий вестник обреченной здесь элегантности. Вика злорадно наблюдала из окна, как втискивалась Катя в переполненный трамвай, оставив на воле зажатый дверями клочок шифона, взывающий к спасению, подобно трепещущей над водяной гладью руке утопающего. В комнате еще пахло ее духами и валялся на диване розовый стеганый халат - зачем, спрашивается, в этой задрипанной коммуналке такой халат?