Расследования Марка де Сегюра. 7. Дело о смерти фрейлины

— Я помню его, — кивнул книжник с печалью, — несчастный наивный юноша. Он был так влюблён в ту девицу! Он только о ней и говорил, мечтал, что всё разъяснится, они поженятся, и он увезёт её в Вермодуа, подальше от её алчного отца. Увы, она оказалась очень нехорошей женщиной…

— Стервой она была! — перебил его Д’Олонь. — Я вам скажу, господин барон! Парень был юн и невинен, полон благородных идей и радужных надежд, а она просто оговорила его, чтоб стать наложницей короля. Мне что, хуже не будет, потому я называю вещи своими именами! Он уходил на суд окрылённый уверенностью, что больше не вернётся сюда, простился с нами и пожелал всего наилучшего. А спустя несколько часов его привели обратно. Он был в ярости и отчаянии. Кажется, он готов был убить и её, и папашу! Какое вероломство, обвинить этого несчастного в том, чего он не делал!

— Он просто обезумел от злости, — кивнул Мартен. — Клялся, что отомстит и всех убьёт! То есть судью, прокурора, девицу и её отца. Он говорил, что порежет их на кусочки, потом, что утопит в сточной канаве, а затем и вовсе решил сжечь их живьём. Он утешался, выдумывая самые страшные казни для них. Кажется, он был напуган собственной участью.

— Неудивительно, — кивнул Д’Олонь. — Упасть с небес да сразу в самый ад! Его юный разум просто не вынес такого удара. Через день его увели и больше мы его не видели.

— Он говорил, были ли у него родственники или близкие друзья?

— Нет, он был сиротой, о нём заботился его сеньор, граф Вермодуа. Друзей он тоже не упоминал, хотя говорил о службе у графа, но он только начинал служить, остальные рыцари были старше его, он относился к ним с почтением и некоторой робостью.

— Как он выглядел? У него были особые приметы?

— Высокий, крепкий, с приятным лицом, белой кожей и румянцем на щеках, — припомнил Мартен. — Красивые карие глаза и чёрные волосы.

— Он был красавчиком, — кивнул Д’Олонь. — Если б не та стерва, то он мог найти себе удачную партию и только за счёт внешности устроиться в жизни. Впрочем, у него было неплохое образование для провинциала, он говорил, что в Вермодуа читал книги и с ним иногда занимались учителя графских детей. Ну, и, вроде как, он владел мечом, но трудно сказать, насколько хорошо.

— А особых примет у него я не припомню, — задумчиво пробормотал книжник. — Хотя теперь они у него есть! — он неожиданно засмеялся каким-то странным смехом. — Ему же поставили на плечо клеймо!

— О чём ещё вы с ним говорили? — спросил Марк.

— О многом и ни о чём, — пожал плечами Д’Олонь. — Вроде говорили, говорили. Для нас новый собеседник, это как открытая форточка в душной комнате. Но припомнить о чём спустя столько времени… К тому же говорил ведь не только он, мы тоже говорили с ним, а старик Дюбуа и вовсе не затыкался. Он давно тут сидел, ему было скучно, вот и выбалтывал всё, что в голову приходило.

— Тот юноша говорил, что любит поэзию, и мы обсудили с ним поэму «Вертрад» Орсини, — припомнил книжник. — Он её действительно читал, что редко встречается. Обычно о ней рассуждают с чужих слов. Его суждения были наивны, но этот разговор доставил мне истинное удовольствие. Больше я ничего не помню.

Марк задумчиво кивнул и поднялся. Простившись с заключёнными, он направился к двери, как вдруг его остановил негромкий голос и, обернувшись, он увидел, что лежавший до этого на кровати узник, теперь стоит, глядя на него с какой-то мольбой и отчаянием.

— Вы не узнаёте меня, ваша светлость? — проговорил он и сделал шаг к Марку, но между ними тут же оказался Дюкре.

— Не задерживай господина барона! — закричал он. — Идёмте, ваша светлость!

— Господин барон, прошу вас! — простонал тот.

Но тюремщик оттолкнул его и пригрозил:

— Не прекратишь — снова окажешься в крысиной яме!

— Погоди, — остановил его Марк и, отстранив, подошёл к молодому человеку, упавшему от толчка на кровать.

Он вглядывался в его лицо и не мог понять, видел ли он его когда-нибудь или нет. Что-то знакомое проглядывало в измождённом лице, заросшем золотистой бородой, и эти васильковые ясные глаза…

— Дидри? — нерешительно спросил Марк.

— Ваша светлость! — пробормотал тот и его глаза наполнились слезами.

— Идёмте, господин барон, — умоляюще проговорил Дюкре.

— Откуда… Почему ты здесь, Дидри? — спросил Марк.

Он с трудом узнал в этом худом измученном человеке маленького пажа королевской свиты, золотоволосого, похожего на ангела малыша Дидри. Он вдруг вспомнил, что вернувшись в Сен-Марко после долгих лет отсутствия, действительно, не увидел его во дворце. Да он и не вспомнил о нём, сколько придворных в былые годы промелькнуло перед его глазами, многие из них исчезли из его жизни незаметно, не оставив никакого следа. Вот и об этом двенадцатилетнем мальчике, который когда-то смотрел на него с восторгом, он совершенно забыл среди своих дел и забот.

Они сидели друг против друга в небольшой одиночной камере за столом. Марк вглядывался в лицо повзрослевшего и столько пережившего мальчика.

— Я и сам толком не знаю, почему я здесь, — говорил тот, сжимая пальцы лежавших на столе рук. — Меня сразу же привели сюда и засунули в крысиную яму. Это такая низкая камера, где очень сыро и холодно. Несколько раз меня выводили на допрос и требовали, чтоб я сказал, что маркиз Арден — заговорщик. Я был очень напуган, но ничего о маркизе не знал. Я думаю, что они просто хотели, чтоб я его оговорил, но тогда я этого не понимал и честно отвечал, что ничего не знаю. Потом они перестали приходить, а я остался здесь, — он какое-то время молчал, потом продолжил: — Мне нечего сказать про то время. Я словно перестал чувствовать и думать. Мне приносили еду, я ел, приносили воду, я пил, а потом забирался в уголок посуше и сидел там, пытаясь согреться. Не знаю, сколько это длилось. Потом я заболел. Меня лихорадило, я понял, что умираю. Я снова испугался и заплакал. На меня никто не обращал внимания, но потом пришёл господин Дюкре и вытащил меня оттуда. Он отвёл меня в ту самую камеру, к барону Дюбуа. Оказалось, что тот услышал мой плач, и ему стало меня жалко. У него были деньги. Он был богат, но не мог выйти отсюда, потому тратил свои сбережения, чтоб устроиться здесь получше. Он заплатил тюремщикам, чтоб они позвали ко мне лекаря, а потом приносили лекарства. Он договорился, что меня оставят в этой камере и позволят жить с людьми, чтоб я окончательно не сошёл с ума. Потом он умер, но, должно быть, заплатил хорошо, и я остался на своём месте с господином Д’Олонь и господином Мартеном. Господин Буше тоже неплохой человек, хоть и душегуб. Они не обижают меня и даже делятся хорошей едой, когда им приносят её из трактира. Но господин Дюкре запретил мне говорить кому-либо, кто я такой, иначе ему придётся вернуть меня в крысиную яму, — он печально посмотрел на Марка. — Но когда я услышал ваше имя, а потом увидел вас… — он слабо улыбнулся. — Вы тогда были таким прекрасным и отважным молодым рыцарем, а теперь вы настоящий барон. Я просто не удержался… Теперь меня накажут.

— Никто тебя не накажет, — пообещал Марк. — Но ты действительно не знаешь, за что тебя заперли так глубоко? Ты даже не догадываешься?

— Догадываюсь, — вздохнул Дидри. — Я случайно узнал ужасную тайну и рассказал о ней.

— Кому?

— Наследному принцу и ещё одному человеку, возможно, он меня и выдал. Но я никому не сказал, что принц Жоан тоже знает об этом! — неожиданно воскликнул он, взглянув на Марка. — Я не хотел, чтоб с ним случилось что-то плохое, вслед за нашим государем.

— Что это за тайна?

Дидри замотал головой.

— Не спрашивайте меня, я не могу сказать. Это очень нехорошо, знать такое. Думаю, что все, кто узнали, уже мертвы.

— Ладно, — кивнул Марк. — Сейчас ты вернёшься в ту камеру и останешься там. Я попытаюсь тебе помочь, но не могу обещать, что получится. Я просто не хочу тебя обнадёживать, но в любом случае, я прослежу за тем, чтоб с тобой здесь хорошо обращались.

Дидри покорно кивнул. Дюкре вернул его в камеру и подошёл к Марку, который ждал его в коридоре.

— Ваша светлость, не говорите никому, что встретили его здесь! — умоляюще произнёс он. — Я не имел права выпускать его из крысиной ямы и, тем более, садить в камеру, где ещё кто-то есть. Но барон Дюбуа оставил распоряжения о его содержании.

— Сколько он здесь?

— Да уже шесть лет. Как раз после того, как отсюда забрали рыцаря де Серро, я и посадил его на освободившееся место.

— На каком основании его заперли здесь?

Дюкре снова занервничал, но встретив мрачный взгляд барона, сдался.

— На основании личного приказа короля. Не знаю, чем провинился этот ребёнок, ведь даже мне показалось слишком жестоким садить его в крысиную яму на хлеб и воду, но именно таков был приказ короля. А потом о нём словно забыли, а тут его судьбой озаботился барон Дюбуа, сказал, что жить ему осталось недолго и он хочет сделать хорошее дело, чтоб попасть не на самое дно ада. Как было не пойти ему навстречу, да и мальчика было жаль.

— То есть он уже шесть лет сидит здесь без суда и следствия? Без приговора?

Дюкре кивнул. Марк достал из кошелька несколько золотых монет и вложил их в руку тюремщика.

— Позаботься о нём, старина, пусть хотя бы живёт в сытости и тепле. Я попытаюсь вытащить его отсюда, — и, пресекая отчаянные возражения тюремщика, покачал головой. — Не волнуйся, тебя это не коснётся. На самом деле есть достаточно источников, из которых я мог бы узнать о нём, минуя тебя. В любом случае, я добьюсь для него если не свободы, то хотя бы камеры с окном, куда будет проникать свежий воздух и солнечный свет. А до той поры побереги его. Я буду благодарен тебе за это.

И простившись с ним, Марк поднялся наверх и сразу же отправился в Серую башню.

Он уже несколько дней был занят делами и не видел графа Раймунда. Теперь же ему не терпелось скорее переговорить с ним, и он сразу же направился в его кабинет. Граф был там. Увидев вошедшего, он улыбнулся.

— Всё-таки, ваше сиятельство, вы соизволили навестить меня. И с чем же? Желаете сообщить о своей отставке в виду более блистательных перспектив?

— Вовсе нет, — возразил Марк, проходя к его столу. — В моей службе ничего не меняется, здесь я, как и был прежде, — ваш подчинённый барон де Сегюр. Графский титул оставим для парадных зал.

— Я рад за тебя, Марк, хотя немало удивлён. Кто б мог подумать, что ты — внук де Лианкура! Он же терпеть тебя не мог.

— Может, потому и не мог, что я не соответствовал его завышенным ожиданиям. Но теперь, то ли я стал лучше, то ли он, наконец, уменьшил ожидания, но он сделал всё, чтоб нацепить на меня графскую корону. Впрочем, он не возражает против того, чтоб я продолжил службу в тайной полиции.

— О, погоди! — усмехнулся граф. — Ты плохо знаешь своего деда. Он хитёр как лис. Тебе он может говорить одно, но делать — совершенно другое, постепенно и незаметно продвигая тебя туда, где он желает видеть своего внука и наследника.

— Никто не запрещает ему желать, мне тоже. Посмотрим, кто кого переупрямит. Пока же я продолжаю служить.

— Разумно. Я слышал, сейчас ты выполняешь поручение герцогини Евлалии.

— Оно же поручение короля. Я должен расследовать убийство фрейлины на женской половине.

— Убийство? — заинтересовался Раймунд. — Ты уверен?

— Да, но, похоже, оно связано с её прошлым, а вовсе не с дворцовой жизнью. Я пришёл к вам по другому делу. Вы помните пажа Дидри?

— Да, помню, — граф помрачнел. — Несчастный малыш. Ему только исполнилось четырнадцать, и он должен был стать оруженосцем, а вместо этого канул в подземелье Чёрной башни. Его тогда пытались приплести к заговору, в котором обвиняли маркиза Ардена, но тот умер, дело свернули и об этом ребёнке забыли. Он умер в тюрьме, и его семье даже не выдали тело. Их просто изгнали из столицы.

— Он жив, — сообщил Марк.

Граф удивлённо взглянул на него.

— С чего ты взял? Хотя… если ты так говоришь, то, скорее всего, так и есть.

— Он шесть лет провёл в заточении без суда и следствия, по личному приказу короля Ричарда. Не пора ли его выпустить?

— Нет, — проговорил Раймунд. — Пусть остаётся там, где он сейчас, и скажет спасибо, что хотя бы жив.

— О чём вы? — воскликнул Марк, не веря своим ушам. — Как можно так поступать с невинным мальчиком, ставшим жертвой произвола? Разве не является высшей целью нашего короля справедливость?

— Высшая цель короля — это благо народа и королевства, Марк, — ответил граф, — иногда в ущерб справедливости. Этот мальчик владеет тайной, которая может потрясти основы государства. У Жоана полно врагов, и нет никакой надежды на то, что, всплыви она на поверхность, её не используют против него.

— Да что это за тайна?

— Тебе ни к чему это знать! — граф подозрительно взглянул на него. — Ты виделся с ним?

— Да, но он ничего мне не сказал. Только то, что его допрашивали в связи с делом Ардена, а потом забыли.

— И ладно. Пусть сидит. Мне тоже его жалко, но… Нужно полностью ограничить его связь с другими людьми и даже тюремщикам запретить общаться с ним. И…

— Помилосердствуйте! — воскликнул барон. — Он итак напуган и боится слово лишнее сказать. Не нужно ещё больше усугублять его страдания!

— Ради высшей цели…

— Если вы снова попытаетесь засунуть его в крысиную яму, я пойду к королю! — выпалил Марк.

Раймунд мрачно взглянул на него.

— Ладно, я не знал, что его держали в крысиной яме. Мы улучшим его условия, но всё же нужно ограничить его контакты. Он будет сидеть в одиночной камере, на его содержание будет выделяться три серебряные марки в неделю.

— Эта камера будет находиться выше уровня земли, иметь окно, а его содержание будет пять серебряных марок.

— Что за торг? — нахмурился Раймунд.

— Ладно, обещайте мне перевести его в камеру с окном, а я сам буду доплачивать две марки на его содержание. Или я должен привлечь к решению этого вопроса короля?

— Ладно, ты всегда был наглым, а графская корона лишь добавила тебе гонора. Только не говори ничего королю. Поверь мне, он не выпустит его на свободу, но такое решение причинит ему лишние терзания. Он всё ещё полон сострадания к тем, кто обижен судьбой.

Марк ушёл от графа, испытывая горькое разочарование. Не этого он хотел для несчастного Дидри. Этот мальчик, который мог бы к этому времени уже стать рыцарем, украшением королевской свиты, засматриваться на девушек, а, может, и влюбиться в какую-нибудь красотку, в будущем жениться и узнать все радости отцовства, теперь до конца жизни будет сидеть в одиночной камере, глядя, как дни сменяют ночи за решёткой его маленького оконца. И что это за секрет такой, ради сохранения которого можно губить невинную жизнь?

Вернувшись в свой кабинет, он нашёл там терпеливо ожидавших его двух сыщиков, одетых в нарядные камзолы. Оба они были молоды и хороши собой и больше напоминали праздных повес, чем служащих тайной полиции. Впрочем, немногие знали о том, что они служат графу Раймунду, что и позволяло им каждый вечер смешиваться с толпой придворных, чтоб подслушать, а то и выведать что-нибудь важное.

Теперь они вернулись с женской половины дворца, где расспрашивали служанок и младших фрейлин о Клодине де Шаброль и её горничной.

— Госпожу де Шаброль никто не любил, — сообщил один из них, присев на стул у окна. — Её называли за глаза торговкой. Больше всего всех раздражали её несносные манеры и жадность. Хотя я не заметил, чтоб кто-то злорадствовал по поводу её смерти. Ничего нового мы не узнали. Давно уже говорили, что она ведёт себя странно, последнее время болела и умерла от своей застарелой болезни.

— Некоторое время назад она перестала принимать любовников, — добавил второй. — Зато лекарь Фрессон часто захаживал к ней, но на ночь оставался лишь, когда она слегла, полагаю, он посещал её как больную. Что до горничной Жаннетты, то эта девица служит во дворце три года. До того прислуживала фрейлине Августине, а после того, как та вышла замуж и уехала с мужем в поместье, — фрейлине Корнелии де Фуке. Та была слишком набожна и привязана к королеве Элеоноре и два года назад стала жрицей в храме святой Лурдес. Как раз в то время прежнюю горничную Клодины уличили в воровстве и выгнали, и она взяла к себе эту девицу.

— Что насчёт прежней горничной? — спросил Марк. — Может, она затаила обиду?

— Вряд ли, она вышла замуж за трактирщика и вполне счастлива в новой жизни. Что касается этой Жаннетты, то она почти всё время во дворце, мечтает подцепить какого-нибудь аристократа, но не брезгует и лакеями. Она сирота, родственников в городе у неё нет. Выбегает иногда в лавку или ещё куда-нибудь по указанию госпожи, но вскоре возвращается.

— То есть, вы не установили каких-нибудь связей горничной за пределами дворца?

— Скорее всего, их нет. По крайней мере, её подружки рассказали, что она никогда не говорила ни о чём подобном, зато без конца хвастается, что какой-то граф или маркиз «так на неё посмотрел».

— Поговаривают, что она встречалась со старшим лакеем Сенье, но он уличил её в неверности и бросил. Я с ним не говорил, но если нужно…

— Поговори, — кивнул Марк и вздохнул: — Хотя вряд ли это что-то даст. Идите, если ещё что-то выясните, немедля сообщите мне.

— Конечно, ваша светлость, — поклонился один.

— Он хотел сказать: ваше сиятельство, — усмехнулся второй.

— Светлости достаточно. Ступайте, — проворчал Марк.

Когда они ушли, он откинулся на спинку кресла и задумался. Выходило, что горничная, — как там её? — Жаннетта, не имела связей за пределами дворца, и, следовательно, не могла по приказу кого-то подменить пилюли. Сама она их сделать не сумела бы, травить госпожу у неё причин не было. Пока ей везло, потеряв одну хозяйку, тут же найти другую, но если все места на женской половине окажутся занятыми, или никто из дам не пожелает её нанять, то ей в лучшем случае пришлось бы отправиться служить во дворец, а это уже совсем не то, что служить на женской половине. Ей пришлось бы, как другим горничным, вытирать пыль, чистить камины, перестилать каждый день множество кроватей, таскать подносы с закусками и грязной посудой, и вряд ли ей когда-нибудь сверх изрядно уменьшившегося жалования перепала бы монетка-другая от щедрого гостя его величества.

Подменить пилюли во дворце было сложно. Чтоб там ни говорили, но проникнуть на женскую половину и незаметно войти в комнату фрейлины посторонний человек не мог. Его всё равно бы увидели и вызвали стражу. К тому же пока так и не удалось установить, что у кого-то из придворных есть мотив для убийства Клодины де Шаброль и уж тем более её отца.

Таким образом, остаётся лишь один вариант: пилюли были подменены в доме аптекаря Дельмаса. Но кем? Может, всё-таки стоит проверить его учеников? Но они все сыновья аптекарей. Какое отношение они имеют к Клодине, которая последние шесть лет жила во дворце, и к её отцу? И почему был применён этот редкий яд, который до этого ни разу на его памяти не использовался в Сен-Марко? К тому же его так сложно получить из грибов. Почему не привычный мышьяк или цикута, достать которые не так сложно, были б деньги. И кто этот странный продавец эликсира молодости, который отравил Бошана?

Марк посмотрел в окно, где синело небо поздней ночи. Должно быть, уже вечер, а он так замотался, что даже забыл пообедать. Ему захотелось вернуться домой, и в следующий момент он вспомнил, что теперь его дом совсем рядом, нужно только перейти Королевскую площадь, чтоб снова увидеть Мадлен и Валентина.

— Я всё равно ничего не могу сейчас сделать, — пробормотал он, поднимаясь, и направился к лавке, где лежали его плащ и меч. — Может, утром появятся новые сведения, которые подскажут мне, где искать дальше, а, может, мне самому придёт в голову что-то разумное. А пока… Имеет, в конце концов, граф де Лорм право провести вечер в своём доме, не думая обо всём этом!

Марк мечтал отдохнуть, просто посидеть у камина, глядя, как рукодельничает рядом жена и возится со своим щенком на ковре пасынок, но едва он вошёл в дом, навстречу ему вылетела радостная Мадлен. Она бросилась к нему и, схватив за руку, потащила куда-то.

— У нас гости, Марк! — заявила она.