Герварт Вальден — куратор нового искусства. Жизнь и судьба

Ощущая себя частью «Штурма» и гордясь принадлежностью к движению, Нелл оставалась чувствительна к резким высказываниям критики. Утром после каждого вернисажа она с трепетом открывала берлинские газеты, заранее зная, какой поток поношений и насмешек выльется в адрес их галереи, Герварта Вальдена и даже ее самой. Она бывала благодарна той части публики, которая во время докладов и экскурсий в «Штурме» вставала на ее защиту от нападок невежд, как она называла критиков нового искусства. Это были все те же господа, напишет она, что измывались над Генрихом Манном, Альфредом Дёблином, Карлом Краусом, Эльзой Ласкер-Шюлер… Таким образом, невольно или же вполне намеренно Нелл Вальден поставит себя в один ряд с ними.

Для натуры Нелл было более органично жить в ладу с собой и окружающим миром. Если для самого Вальдена основой его разнообразных связей и контактов были вопросы искусства, и он мог ночь напролет спорить по их поводу с кем-нибудь в кафе, она просто приятельствовала со многими людьми из окружения «Штурма».

Нелл Вальден. Рисунок. Журнал «Штурм». Январь 1920

Как-то еще до войны в уютной квартире Кандинского и Мюнтер в Мюнхене ее внимание привлекли картинки в технике живописи на стекле, которые собирал Кандинский. Это была очень старая технология, распространившаяся в Европе еще в Средние века. Темой для такой живописи служили большей частью религиозные сюжеты. И Нелл решает попробовать себя в качестве художницы. В 1916 году, когда Вальден откроет художественную школу, она станет одной из ее первых учениц и в течение нескольких лет будет проходить обучение под руководством Рудольфа Бауэра, Георга Мухе и Лотара Шрейера. В 1917 году в «Штурме» состоится ее первая выставка. «Она произведет громкий эффект, чего я до сих пор понять не могу», — скромно заметит Нелл[165]. Кандинский и Клее также одобрят ее работы, и в трудные для галереи послевоенные годы Нелл Вальден будет поддерживать ее существование уже в качестве художницы, выставляясь в «Штурме» и в 1918-м, и 1919-м, и 1920-м…

Рудольф Блюмнер и Нелл Вальден. 1917

Между тем именно вместе с Нелл, а также, как уверяет она сама, именно благодаря ей созданное Вальденом предприятие достигает наивысшего расцвета. О его непрактичности во всякого рода денежных делах она не раз упомянет в своих мемуарах. И потому есть основания полагать, что с какого-то момента Нелл держит их под собственным контролем. Их быт существенно преображается, достаточно взглянуть на фотографию супругов, сделанную в стильной гостиной просторной квартиры на Потсдамерштрассе в 1916 году, где по стенам висят картины (вероятно, Шагала), приобретенные Нелл для собственной коллекции.

Но самое главное, что захотела открыть Нелл в своих мемуарах, тем самым освобождая Вальдена от несправедливых обвинений в его адрес со стороны художников, так это истинный источник их доходов в период Первой мировой войны. «Я тешу себя надеждой, — писала она, — что мне удалось в это трудное время поддержать Вальдена и сохранить „Штурм“… Скажу кратко: я смогла обеспечить необходимые средства с помощью журналистской работы, снабжая почти дюжину ежедневных шведских газет материалами из Берлина, подготовленными военным пресс-центром, а также делая технические переводы для некоторых фирм. Работая день и ночь, я скопила солидную сумму. Вальден был человеком непрактичным, понятия не имевшим, как можно было в то время получить помощь от государства. Таким образом я смогла провести „Штурм“ через четыре тяжелых военных года. Иначе он не смог бы продолжить свое существование после четырех лет войны, да еще обзавестись новыми выставочными помещениями. Журнал не смог бы публиковать новые тексты, не заработал бы новый книжный магазин, и по средам не проводились бы знаменитые вечера „Штурма“… Когда говорят: это была гигантская работа, я могу подтвердить: так оно и было! Благодаря ей я смогла спасти Герварта Вальдена для „Штурма“»[166].

Герварт и Нелл Вальдены в своей берлинской квартире. 1916

Сказанное Нелл Вальден нуждается во внимательном прочтении. Стараясь реабилитировать Вальдена в глазах художественного сообщества, она признается в собственной причастности к работе на Германию в годы войны. Но Нелл лишь переводила на шведский поступавшие к ней агитационные тексты. Понятно, что без журналистского мастерства Вальдена обойтись в этом деле было невозможно. Он «придавал слишком уж большое значение пропаганде. <…> Это стало его ошибкой», — признает Нелл Вальден[167]. План продолжить собственное дело под государственным прикрытием «обернулся бумерангом и поразил его самого»[168].

Кому бы ни принадлежала та «благая» идея спасения «Штурма», очевидно, что Нелл, в отличие, например, от Ласкер-Шюлер и некоторых других деятелей движения экспрессионистов, занимавших в годы войны антимилитаристскую позицию, охотно соглашается стать винтиком военной машины, не предполагая, чем непродолжительное финансовое благополучие обернется для их брака. «Лучше бы мы открыли всем источник наших денег!», — с горечью скажет она потом[169].

Свое твердое желание развестись с Вальденом, возникшее в 1924 году, Нелл объяснит новыми целями и устремлениями своего мужа, которые она не могла разделить. Речь шла о его вступлении в Коммунистическую партию Германии. Однако по-настоящему разрушительным для их союза, как представляется, все же стало отчуждение прежних соратников и друзей. Подвергшись остракизму со стороны художников, с которыми он так долго сотрудничал, Вальден пережил серьезную психологическую травму. Его провал, как прежде его успех, ассоциировался с Нелл. Они стали тяготиться обществом друг друга.

На допросе он скажет, что о нынешнем месте пребывания своей бывшей жены Нелл Вальден ему ничего не известно. Нелл в мемуарах даст понять, что подлинные чувства Вальдена к ней запечатлены в его письмах, которые она так и не пожелает опубликовать, ограничившись надписями на подаренных им книгах. «Тебе — чудесному, лучшему, единственному человеку моей жизни, тебе, Нелл, прекрасной жене, в горе и любви», — написал он ей 31 мая 1924 года[170].

Несмотря на трудный для обоих период, она повела себя весьма практично, получив в собственность после развода не только принадлежавшую ей самой коллекцию картин, но и оставшиеся работы из собрания галереи. К ее чести, в годы Второй мировой войны Нелл найдет способ их сохранить, перевезя из Германии в Швейцарию, где в 1944–1946 годах будут организованы передвижные выставки под названием «„Штурм“. Коллекция Нелл Вальден».

Через пару лет после расставания с Вальденом Нелл вышла замуж за врача Ганса Хаймана. В годы гитлеризма она постарается спасти мужа от преследований гестапо — из-за его еврейского происхождения, — для чего не только переселится в нейтральную Швейцарию, но и заключит новый брак с целью получения гражданства. Ее усилия, однако, будут тщетны. Хаймана депортируют в Восточную Европу, где он погибнет.

После войны часть принадлежавшей Нелл Вальден коллекции экспрессионистов, которая, скорее всего, так и не была полностью каталогизирована, оказалась продана на аукционе в Штутгарте и таким образом разошлась по музейным и частным собраниям. Кое-что из сохранившихся у нее документов, касавшихся «Штурма», передано ею еще при жизни в Национальный литературный архив Германии. Нелл также подарила несколько картин различным европейским музеям. Оставшаяся часть, согласно ее завещанию, досталась небольшому музею, расположенному в ее родном Ландскруне.

Нелл Вальден скончалась в Берне в 1975 году. Согласно ее воле, прах был развеян.

Пауль Раабе, возглавлявший после войны Национальный литературный архив, в заметках о Вальдене описал свой первый визит к Нелл, состоявшийся, должно быть, в 1950–1960 годы. Она жила в Швейцарии со своим третьим мужем. «В прошлом лыжный инструктор, намного моложе ее, он к своей красивой швейцарской фамилии добавил фамилию своего предшественника и стал зваться Ханнес Урех-Вальден. Супружеская пара проживала в огромном загородном доме… с великолепным видом на долину Аары… Нелл Вальден принимала меня в ярком платье, мы сидели на веранде и разговаривали, она была любезна и радушна, но каждый час она уходила, чтобы вернуться одетой в другое платье. <…> Она показала мне свои картины: ранние живописные работы на стекле и картины маслом… абстрактные лирические формы ее творения были выражением в высшей степени женского искусства. Но первое впечатление от ее личности оставалось неизменным. Она была довольно наивной и скромной дамой»[171].

Эмилия Фишман

Знакомство с Эмилией Фишман (в первом замужестве Каплун), третьей женой, на первый взгляд совершенно случайное, было предопределено особым отношением Вальдена к России и его активным общением в среде «русского Берлина». Их брак окажется для него в полном смысле роковым.

Вопрос: Когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с Фишман-Каплун Эмилией Моисеевной?

Ответ: Я познакомился зимой 1924 года или в начале 1925 года — точно не помню, на одном балу в Берлине, где она присутствовала вместе со своим мужем Каплуном, по профессии, кажется, писатель. После бала мы условились встретиться на выставке художественных картин, помещавшейся в то время в доме № 134е по ул. Потсдамер в Берлине.

Протокол допроса Герварта Вальдена, 14 апреля 1941

Судя по всему, первым мужем Эмилии был Соломон Гитманович Каплун (литературный псевдоним С. Сумский), киевский журналист, литературный критик, публицист и издатель, эмигрировавший в Берлин в 1922 году, где он возглавил отделение издательства «Эпоха», став также его совладельцем. Каплун сотрудничал с рядом русскоязычных журналов и был избран секретарем Дома искусств, организации, ставившей целью объединение разбросанных по миру деятелей русской культуры. За образец был взят петроградский Дом искусств, созданный Максимом Горьким, который, в свою очередь, когда-то являлся членом основанного Вальденом международного общества «За искусство». Как известно, в жизни бывает немало пересечений.

В 1923 году у Каплуна происходит конфликт с совладельцем издательства «Эпоха». Затем ряд других издательств обвиняет его в мошенничестве. Подобная история не редкость в послевоенной Германии.

Людвиг Вахльмайер. Линогравюра. Журнал «Штурм». Август 1915

Ответ: При последующих встречах со мной Фишман Эмилия делилась впечатлениями о личной жизни, высказав недовольство по адресу мужа, которого она не любила. Через некоторое время нашего знакомства с Эмилией Фишман, продолжавшегося примерно четверть года, я сделал ей предложение, Эмилия приняла его, и мы поженились, то есть вступили в брак.

Протокол допроса Герварта Вальдена, 14 апреля 1941

Как и Вальден, Эмилия происходила из семьи врача. Этим, кажется, исчерпывается какое-либо сходство между ними. Никакого отношения к искусству она, судя по всему, не имела, хотя ее первым избранником и стал человек литературных занятий. Кое-что из родословной Эмилии, Мили, как ее называли близкие, открылось нам благодаря мемуарам Алексея Акимова, ее племянника, опубликованным в 2008 году[172].

Она выросла в дальнем уголке Российской империи, городке Меджибож (сегодня — в Хмельницкой области Украины), примечательном разве что развалинами старинного замка Чарторыжских да местным цадиком Исраэлем Баал-Шем-Товом, основателем хасидского движения. В семье Акимовых, судя по всему, должны сохраниться несколько пейзажей этих живописных мест в предгорьях Карпат, изображенных Борисом Акимовым, инженером и бывшим красным артиллеристом, мужем сестры Эмилии, Тамары.

Их отец, Моисей Фишман, еще с дореволюционных времен служил там земским врачом и был единственным доктором во всей округе, что давало ему возможность даже в голодные времена содержать дом в достатке, разводить живность, иметь прислугу и кучера. Впрочем, всем в семье заправляла его жена Вера Александровна.

Что касается первого мужа Эмилии, Соломона Каплуна, в результате случившегося с ним в Берлине скандала, а также, как можно понять, последующего разрыва с женой, он переселяется в Париж. Их дочь Ирина остается с матерью. Вальден даст ей свою фамилию и до конца дней будет считать членом своей семьи, о чем свидетельствует приложенный к его следственному делу список ближайших родственников.

Вопрос: Состоя в браке с Эмилией Фишман, вы имели детей?

Ответ: Нет, детей у нас с Эмилией не было. Фишман Эмилия, выходя за меня замуж, уже имела дочь, родившуюся от первого брака с Каплуном. Этой дочери было 7–8 лет… звать ее Ирина.

Вопрос: Где проживает Ирина в настоящее время?

Ответ: Еще при жизни своей матери, моей бывшей жены Фишман Эмилии, Ирина воспитывалась… в одном из берлинских пансионов, где Ирина находилась до 1932 года.

Протокол допроса Герварта Вальдена, 14 апреля 1941

Навсегда покидая Германию летом 1932 года, прежде чем отправиться в Москву, где он решил обосноваться, Вальден заедет в Меджибож, чтобы передать Ирину бабушке. К тому времени ее матери уже не было в живых. В 1929 году, в свой первый совместный с Эмилией визит в Россию, он также побывал в этом городке. В книге о путешествии по СССР Вальден напишет: «Я переехал границу в малоизвестном местечке на юге Подолии <…> Величайшая чистота и порядок»[173].

Вопрос: В каких городах Советского Союза вы останавливались во время поездки по территории СССР?

Ответ:…Из Киева заехал в Меджибож, где к тому времени должна была быть… Эмилия Фишман. В Меджибоже я прожил несколько дней у родителей Эмилии…

Протокол допроса Герварта Вальдена, 14 апреля 1941

Оказалось, что тогда же погостить в родительский дом приехала и сестра Эмилии Тамара с мужем Борисом Акимовым — так состоялось знакомство новых родственников.

Вопрос: Каковы были отношения у вас с Акимовым?

Ответ: Для меня Акимов являлся мужем сестры моей жены, и отношения у меня с ним были вполне нормальными, но не близкими, то есть я его очень редко видел. Кроме того, Акимов не знал немецкого, а я русского, и нам приходилось разговаривать через переводчика, помогала нам объясняться друг с другом моя жена.

Протокол очной ставки между Борисом Акимовым и Гервартом Вальденом, 24 апреля 1941

В 1930–1932 годах Акимов вместе с женой будет в командировке в Германии — изучать новейшую авиационную технику, которую концерн BMW готовился поставлять в Советский Союз. Это был непродолжительный период сближения и обменов с СССР. Находясь в Берлине, он по-родственному станет заходить в гости к Вальдену, который был чрезвычайно удручен болезнью Эмилии — она и раньше проявляла признаки нездоровья, но теперь слегла окончательно и была помещена в одну из берлинских больниц. В 1931 году ее не станет.

Йозеф Чапек. Линогравюра. Журнал «Штурм». Январь 1915

Как и многим советским командированным, супругам Акимовым за границей остро не хватало денег: она мечтала о приобретении модных нарядов, он — мотоцикла. Возможно, Вальден немного поддержал их финансово. Впоследствии этот факт будет истолкован следствием как доказательство вербовки Акимова в качестве агента германской разведки.

В мае 1932 года Акимов с Тамарой вернутся в Москву. Они перевезут к себе из Меджибожа Веру Александровну, тещу Акимова, и племянницу Ирину. 25 ноября 1940 года Акимов был арестован. Обвиненный в шпионаже, на допросах, проходивших, вероятно, с применением силы, он укажет на Вальдена как на немецкого агента, чьи поручения он выполнял. Ирина, в то время школьница, будет фигурировать в протоколах следствия чуть ли не в качестве связной между ними. В мае 1941 года арестуют и жену Акимова. Все они — Вальден, Акимов и Тамара, окажутся осенью 1941 года в саратовской пересыльной тюрьме. В живых останется только Тамара.

Как свидетельствует в своих воспоминаниях Алексей Акимов, аресты его родителей, по счастью, не затронули Ирину, и она уехала из Москвы в Ленинград учиться в Академии художеств. Он упоминает также о том, что уже после войны его мать, вернувшаяся из заключения, возьмет к себе жить внучатую племянницу Надю, дочь Ирины.

Владимир Колязин пишет о судьбе Ирины: «Помыкавшись по стране, в конце 1990-х годов она уехала в Германию, где и умерла»[174].

Эллен Борк

Менее всего нам известно о последней жене Вальдена — Эллен Борк, хотя она внесла в его жизнь, быть может, самое главное: в 55 лет Вальден становится отцом.

Вопрос: С Эллен Борк когда вы познакомились?

Ответ: С Эллен Борк, ныне являющейся моей женой, я познакомился в конце 1931 года, проживая в это время в Берлине.

Вопрос: При каких обстоятельствах?

Ответ: В 1931 году Эллен Борк работала секретарем Интернациональной антитуберкулезной лиги, членами которой являлись берлинские врачи. В этой лиге состоял членом и мой знакомый врач — профессор Фридман. Последний, зная меня как литератора, предложил мне принять участие в работе названной лиги. <…> Там состоялось мое знакомство с Эллен Борк.

Протокол допроса Герварта Вальдена, 14 апреля 1941

Марк Шагал. Рисунок. Журнал «Штурм». Май 1917

Можно предположить, что, озабоченный состоянием здоровья Эмилии Фишман, Вальден ищет новейшие методики лечения ее болезни — туберкулеза, а также контакты в медицинской среде, и таким образом знакомится с Эллен. Невзирая на существенную разницу в возрасте (ей всего лишь двадцать), она принимает предложение овдовевшего Вальдена выйти за него замуж и переехать в СССР. В 1933 году в Москве у супругов рождается дочь, которой дают имя Зигне, распространенное в балтийских и скандинавских странах, что, возможно, указывает на происхождение ее матери. Оно переводится как «знаменье», «знак». Девочку, однако, в семье зовут по-русски — Зиной.

В Советском Союзе Эллен изучает русский язык, делает переводы для общества «Международная книга», ведет домашнее хозяйство. Их быт весьма своеобразен — семья проживала в гостиницах. В отличие от самого Вальдена, оказавшегося человеком без гражданства, Эллен Борк сохраняет немецкий паспорт, что поможет ей спастись самой и спасти дочь после ареста мужа. К ней, гражданке Германии, сотрудники НКВД вынуждены были отнестись лояльно. Дело происходит весной 1941 года, когда любой эксцесс мог оказаться сasus belli.

Георг Шримпф. Гравюра. Журнал «Штурм». Март 1918

На долю Эллен выпало присутствовать при обысках в их комнатах в гостинице «Савой». На момент ареста Вальдена они проживали в разных номерах: он — в 114-м, она — в 202-м, но кое-что из его личных вещей хранилось у нее.

Можно предположить, что опыт предыдущих лет, аресты среди живших с ними рядом в Москве представителей Коминтерна и немецкой антифашистской эмиграции, заставили супругов заранее договориться о действиях Эллен в подобной ситуации: важнее всего было спасение дочери. Она так и поступила, для чего ей, впрочем, требовалось немало мужества. Вместе с семилетней Зиной она спешно скрылась в германском посольстве и таким образом избежала участи членов семьи врагов народа.

Дочь Вальдена сохранила в дальнейшем русское написание своего имени. Получив в послевоенной Германии юридическое образование в университетах Берлина и Гейдельберга, она много сделала для признания невиновности своего отца и его реабилитации в СССР. Зина Вальден — автор нескольких телефильмов, с 1983 года профессионально занимается защитой животных, а также участвует в мероприятиях, связанных с историей «Штурма».

Бела Кадар. Герварт Вальден. Литография. Журнал «Штурм». Сентябрь 1924

Глава 5. Ex Oriente lux

Глубинные мотивы тяги Вальдена к России, возникшей задолго до того, как он впервые посетил ее и принял решение переехать в Москву, скорее всего, так и останутся для нас загадкой[175]. Еще на заре ХХ века в берлинской коммуне на озере Шлахтензее, где он познакомился с Эльзой Ласкер-Шюлер, произошла его встреча с Иоханнесом Хольцманом, писателем и издателем журнала Kampf (возможно, прототипом «Штурма»), примкнувшим под впечатлением русской революции 1905 года к анархистскому движению в России[176]. Исключать влияние этого яркого человека на образ мыслей молодого Вальдена не стоит. Он был первым из его окружения, кто так искренно поверил в русскую мечту о свободе. Несомненное расположение к Хольцману испытывала и Ласкер-Шюлер, придумавшая ему, как и своему мужу, литературный псевдоним — Сенна Хой. Арестованный царской охранкой за революционную деятельность, он будет помещен в тюрьму где-то под Москвой, куда из Германии, несмотря на вечно стесненные обстоятельства, его приедет навестить Ласкер-Шюллер и где Хольцман скончается от туберкулеза в возрасте 31 года.

Вполне возможно, что звезда на Востоке зажглась для Вальдена еще до того, как он сблизился с кругом русских художников, живших за рубежом, и стал пропагандировать их творчество. Скорей всего, определяющими в его симпатиях к России, а затем и к Советскому Союзу, стали идеалы молодости. Не следует исключать и такую сущностную особенность русской культуры, как романтизм, который в его немецкой интерпретации, собственно, и составил метафизическую основу экспрессионизма. Как и для многих интеллектуалов его поры, символика далекой страны, представлявшейся им своего рода антиподом Запада, включала в себя и ее бунтарский дух, и нравственную утопию, запечатленную в сочинениях русских классиков. Вальден не только был хорошо знаком с их творчеством (в его библиотеке — Гоголь, Толстой, Достоевский, Чехов), но и помещал кое-что из русских литературных новинок у себя в «Штурме», а в период жизни в СССР и сам занимался литературными переводами на немецкий.

Советские издания русских писателей на немецком языке в переводах Герварта Вальдена. 1930-е

Увлекшись изобразительным искусством, он просто не мог не вдохновляться творческой энергией русских художников, да и душевным складом русских людей, встреченных им в мюнхенском салоне Марианны Веревкиной, что не раз подчеркивала в своих воспоминаниях Нелл Вальден, утверждавшая, что еще до Первой мировой войны Вальден намеревался вместе с ней отправиться в Россию и как раз планировал такую поездку на 1914 год[177].

В большой степени, как мы знаем, олицетворением русской духовности в творческом и личном плане стал для него Василий Кандинский. И хотя Вальден, увлеченный идеей создания интернационального художественного движения, никогда не ставил целью продвигать отдельных художников, все же нельзя упустить из виду, что свое место в истории искусства ХХ века и Кандинский, и Шагал (как и Явленский, Ларионов, Гончарова, Архипенко — этот список может быть существенно дополнен) смогли занять благодаря его неутомимой кураторской деятельности на протяжении многих лет, начиная с первой выставки в галерее «Штурм» и Немецкого осеннего салона.

Александр Архипенко. Скульптура («Красный танец»). Журнал «Штурм». Май 1927