Оттепель

Наша задача на территории Восточной Пруссии и Прибалтики на сегодняшний день — как можно скорее освободить наши территории и избавить народ от ужасов войны. А заодно можно немного пощипать и Восточную Пруссию.

Пока военные части Толбухина в Прибалтийском фронте развивали наступление на врага на суше, неподалёку от того места, где недавно красовался город Кёнигсберг, уничтоженный благодаря самоотверженности нашего шамана, высаживался морской десант. Было опасение, что этот десант будет встречен огнём неприятеля. Как известно, десантники очень уязвимы в тот момент, когда совершают высадку, поэтому имелся отвлекающий десант в районе Данцига.

Задача отвлекающего десанта была пошуметь, отвлечь на себя внимание противника, а потом эвакуироваться обратно в море, тем самым сбив врага с толку. Но здесь что-то пошло не так. Вместо того чтобы провести демонстративную эвакуацию в Данциге, наша морская пехота вместе с гвардейскими частями не стала изображать боевые действия, а перешла в полномасштабное наступление. И довольно решительно, и, я бы даже сказал, с лёгкостью захватили Данциг.

В моей истории этот город был известен как польский Гданьск. Но здесь его ещё не переименовали, а может уже и не переименуют.

Ну да, что касаемо ситуации, я даже не удивлён. Должны были немного пошуметь, а в итоге захватили город, очень русский подход. Но разве уж это плохо? Я считаю, очень даже приятная неожиданность, и поддерживаю решение наших солдат, которые, махнув рукой, решили, что если захватили город, то не отдавать же его обратно. Так что верный подход, я его одобряю.

Командующий Прибалтийским фронтом Толбухин, связался с Рокоссовским. Они вместе поматерили командующего десантом полковника Брежнева и отправили ему на помощь две дивизии из числа резерва главнокомандующего. А между тем, основной десант тоже делал свою работу и захватывал имеющиеся на побережье уцелевшие немецкие порты. А потом, разделившись на два клина, направили один из клинов на воссоединение основных сил генерала Толбухина, а второй по направлению к Гданьску, то есть, Данцигу.

Короче говоря, в течение двух недель были освобождены территории не только Российской империи, но и захвачена Восточная Пруссия. Все, конечно, молодцы. Но что же мы теперь делать с полковником Брежневым? Однозначно, наградить-то его надо. Но приказ-то он нарушил. Ну это уж как-то решим.

Кстати, надо было узнать его имя-отчество. Неужели тот самый Леонид Ильич? Да ладно. Надо в первую очередь дать ему наказ бережно относиться к древнему городу и стараться не навредить памятникам архитектуры. Всё-таки жалко такую красоту портить. И кстати, это должно касаться не только Брежнева, но и всех подчинённых Толбухина. Там ведь у нас и Рига, и Таллин, а ещё и Тильзит, ставший в моей реальности городом с безликим названием Советск. Иной раз вспоминается несчастный Кенигсберг. может, что-то потом удастся восстановить? Хотя бы могилу Канта.

А кстати, может есть смысл и здесь перенимать Тильзит и дать ему какое-то иное, более звучное название? Почему не оставить Тильзит? А чтобы не напоминал своим названием о позорном Тильзитском мире. Впрочем, это ещё успеется. Это не тот вопрос, на котором сейчас следует заострять внимание.

Наступление фронта под командованием генерала от инфантерии Жукова шло не так успешно. Потому что если в Прибалтике и в Восточной Пруссии немцы нас особо не ожидали, то Польшу они успели превратить в сплошной укрепрайон. И армии Жукова пришлось вести ожесточённые бои за каждый километр территории.

И вот что называется «опять двадцать пять». Проблемы были не только с немцами, успевшими укрепиться. Немало головной боли доставляли наши собственные силы, а именно офицеры. Ещё в самом начале войны я давал строжайшие указания, чтобы офицеры не ходили в атаку впереди своих подразделений.

Рокоссовскому был отдан строжайший приказ следить за этим. А самое главное, выдавать автоматы ППС только командирам взводов и максимум рот. А у командиров полков, бригад, не говоря уже о дивизиях, из личного оружия должен быть только пистолет, и ничего больше. Но кто сказал, что командиру полка или командиру дивизии сложно раздобыть ППС в своём хозяйстве? Кто из оружейников или начальников склада станет сопротивляться, если командир полка потребует дать ему автомат?

Эх, не хватает нам в этой реальности настоящих прапоров. В этой вселенной прапорщики являются офицерами. А в моей вселенной они лучшие хозяйственники, которые кому хочешь устроят взбучку за не сданный патрон. И ведь даже не поймёшь, кого на такую должность можно назначить. С одной стороны комичную и легендарную, с другой стороны незаменимую. Но имеем, что имеем.

И вот результат. За один день ранения получили два командира полка, три командира дивизии были ранены, и один убит. И всё потому, что они решили продемонстрировать личную храбрость и повести бойцов в атаку, воодушевляя личным примером.

Мне оставалось лишь прикрывать лицо рукой и тихонько материться. Пришлось применять очередные драконовские меры. Те командиры от батальона и выше, что получают ранение во время личной атаки, вместо награды получат большую плюху. Во-первых, в течение года они не могут рассчитывать на повышение в звании. Во-вторых, не могут рассчитывать на получение правительственных наград в течение полугода. Офицер должен головой думать и за солдат отвечать, а не под пули подставляться. В Германской армии даже командир взвода не ходит впереди своего подразделения. А у нас что? Да ребячество какое-то. Надо им свою удаль показать. А подумать о том, что будут делать солдаты без командира, они, видимо, не способны.

И что думаете, это помогло? Как же! Мой приказ был обнародован, а спустя несколько дней узнаю, что в атаку пошёл не полковой командир, не дивизионный, а целый командир корпусом, который сказал, что, дескать, награды и звания, конечно, хорошо, но офицерская честь куда важнее.

Свой приказ о наказании для старших офицеров я, разумеется, отменять не стал. Но присовокупил ещё кое-что. Впредь старшие офицеры, ведущие войска в атаку, автоматически становятся младшими. Хочешь ходить в атаку, ступай командовать взводом. А своё место освободи тому, кто умеет думать головой.

И вот того самого командира корпусом — генерала-лейтенанта, получившего ранение, я приказал разжаловать в поручики. Офицерская честь, так офицерская честь. Пускай дальше гордится принципиальностью. Да, его жалко, он ранен, но тем показательнее будет порка. А командир корпусом — это достаточно крупная фигура, чтобы до остальных наконец-то дошло, что император не шутит и серьёзен в своём требовании.

Хотя до сих пор ума не приложу, почему офицерам всё ещё не ясен смысл моего приказа и его значение. Но теперь хоть, если не доходит через голову, дойдёт через иное место. По крайней мере подумают сто раз. Раз уж, если генерал-лейтенанта сделали поручиком, то что сделают с тем же полковником или генерал-майором? Быть может побояться лишиться звания и подумают, что им важнее: остаться на своём месте или показать удаль и подвести армию.

Похожую проблему составляли боевые лётчики. Судя по всему, летуны у моего деда были любимчиками, соответственно им многое прощалось. И когда началось наступление, лётчики начали вступать в бои, даже если противник имел численное превосходство. Они, как оголтелые, рвались в бой, решив, что враг дрогнул и теперь не может огрызаться. Они преследовали в одиночку трёхкратно, а то и четырёхкратно превышающие силы противника. А те, в свою очередь, видя нелепую ситуацию, естественно вступали в бой и побеждали.

Но это самые яркие моменты. Также лётчики, позабыв о правилах, спешили вступать в бой даже в невыгодных условиях. Например, если солнце било нашему лётчику в глаза, он всё равно шёл в атаку. Не знаю, как это назвать, героизмом или выпендрёжем, или попросту отсутствием инстинкта самосохранения. Но как только мы начали наступление, наша авиация, которая до этого держала себя в узде и не позволяла себе совершать ошибок, стала нести огромные потери.

Бомбардировщики летали бомбить вражеские цели без поддержки истребителей. Штурмовики взлетали и вступали в бой без борта стрелка. А истребители, когда чувствовали, что бой проигран, шли на таран, чтобы унести за собой хоть кого-то. Хотя разумнее всего было попросту отступить, выйти из боя и благополучно сесть. А потом собраться с силами и уже с поддержкой товарищей ударить как надо.

Мне вовремя вспомнился лозунг из советских времён: «таран — оружие героя». Нет, это не оружие героя. С этим я абсолютно не согласен. Нет, я всё понимаю. Возможно, лётчики думают, что их спасёт от моего гнева острая нехватка персонала. Всё-таки лётчиков у нас не хватает. Машин есть, их много, а лётчиков нет.

Можно было бы наступить на свои принципы. Например, забрать курсантов и выпускников лётных училищ, которые проходили дополнительную переподготовку, и бросить их в бой.

Я побарабанил пальцами по столу. А, к чёрту! Почему бы именно так и не поступить?

Все-таки это уже не зелёные курсанты, обучающиеся по принципу взлёта и посадки, а люди, уже имеющие хоть какой-то опыт. Но параллельно с этим приказал генералу Рокоссовскому обратить особое внимание на разумное использование авиации и со всей строгостью наказывать тех лётчиков, которые недооценив опасность, подставляли себя и боевую машину. Более того, если они подставляли товарищей.

Про тактику забывать нельзя. Мы себе не можем позволить ни одной потери по глупости, самоволию и из-за лихачества.

Даже составил записку, которую следует донести до личного состава. Что победа в бою важна, но куда важнее жизнь лётчика и сохранённая боевая машина. И что даже если удар не будет нанесён сейчас, лучше потом нанести ещё два, три, четыре удара, чем не нанести больше ни одного. И что нет трусости в том, чтобы лётчик уклонялся от воздушного боя, поняв, что силы не равны. Мёртвые герои нашей армии не нужны.

Глава 14

Лечебница для больных девушек

С самого утра я почувствовал смятение Сони. Она явно подавала сигналы через нашу недавно образованную связь (Она образовалась после получения новой способности), но отвлекать от дел не решалась. В общем, если жена не идёт к императору…

— Сонечка, что случилось моя хорошая?

— Саша, у меня какое-то неприятное чувство, — сообщила супруга.

— А что такое? — сразу же насторожился я.

К чувствам, что испытывала моя супруга я всегда прислушиваюсь. И в прямом, и в переносном смысле, потому что София — женщина необычная во всех отношениях. Уж слишком одарена она разными магическими талантами, а еще она беременная. Женщины вообще более чувствительные натуры по сравнению с нами, а уж беременные женщины — вдвойне. Представьте, какая гремучая смесь смешалась в моей супруге. Представили? Вот-вот.

Соня уселась на стул, положила руки на колени и растерянно посмотрела на меня.

— Понимаешь, мы сегодня с матушкой были в Женском техническом училища. А там одна девушка — даже еще девочка, на меня так смотрела, словно сказать пыталась — мол, помоги. Я попыталась в нее вчитаться…

— Что сделать? — не понял я.

— Вчитаться — я так называю попытку войти в сознание, понять мысли, — попыталась пояснить супруга. — Сами-то мысли я прочитать не смогу— слишком они переплетены, сумбур, но вот настроение уловить могу. Но словно бы эта девочка просит помочь, но не себе, а кому-то близкому для себя. Правда, она и сама не понимает — надо ли помогать, нет ли. Я хотела спросить, но она убежала. А иди ловить девочку как-то неловко.

— Ага, — кивнул я, пытаясь понять — что же меня зацепило в словах супруги?

Женские профессиональные училища, изначально, это не учебные заведения, хотя там учили и музыке, и иностранным языкам, и танцам. Но смысл обучения был в другом — в этих училищах девушек готовили к семейной жизни — умению вести хозяйство, готовке, присмотру за слугами. Училища позволяли сберечь семейный бюджет. Если матушка играет на музыкальном инструменте, поет — нет надобности нанимать детям учителя музыки. Разговаривает на иностранных языках — не нужен гувернер. Соответственно, шить, готовить, планировать свой бюджет — тоже немаловажно в семейной жизни. В технические училища шли учиться дочки дворян средней руки. Купцы первой и второй гильдий тоже охотно отправляли девчонок учиться, потому что у выпускниц Технического училища было больше шансов найти достойного жениха. Диплом по окончанию училища выдавался, но он, как правило, пылился на полке.

Училища существовали не как пансионы, а как обычная школа. Правда, обучение стоило дороже, нежели учеба в гимназии. (Как война закончится, введу бесплатное среднее образование!)

Родовитые либо титулованные дворяне предпочитали отдавать дочек либо в Смольный институт благородных девиц (но туда попасть непросто даже с титулом), либо в провинциальные институты, потому то «благородных девиц» учили и в Ярославле, и во Владимире, и еще, кажется, в пяти, если не больше городах.

Но все-таки, в последние годы девушки, независимо от социального происхождения, чаще всего заканчивали гимназии, а потом шли учиться дальше — в университеты, в какие-нибудь институты, или получали образование на Бестужевских курсах, где обучали на врачей. Замечу, что курсами их называли по привычке, потому что они уже давно стали полноценным медицинским вузом, а женщины, которых тоже по привычке называли «бестужевками», имели право работать врачами, а не фельдшерами, как раньше. Вот, например, Марина как раз и заканчивала курсы…

Ладно, не буду сейчас о Марине…

И что у нас с техническим училищем для девушек? Теоретически, могло быть что угодно. Плохое настроение у девочки, месячные не вовремя (прошу прощения), беременность. Но все равно, я почему-то забеспокоился. Беременная девочка — это плохо, но не смертельно. В конце концов, все в этой жизни бывает. Но если девчонка столкнутся с черствостью и не пониманием? У нас ведь и так может быть — директор гимназии (или директорша, потому что училищами руководят женщины) могла заставить сделать аборт, чтобы, так сказать, не портить облико-морале.

В последний год, как началась война, Женские технические курсы стали пополняться девушками, чьи отцы погибли на фронте. Неважно — офицером он был, или солдатом, все равно брали и оплачивали все обучение из государственного бюджета. Нет, вру. Оплачивалось оно из личного фонда государя-императора. Образование мальчишек оплачивала казна, а вот за девчонок платил я. Правда, это не афишировалось и то, что деньги перечислялись из сумм Кабинета, знали лишь Титов, да бухгалтер. Не нужно мне лишнего. Газетчики разузнают, опять начнут лить розовые сопли и хвалить доброго царя. Тьфу.

Просто девчонок жалко. Им ведь в жизни труднее приходится, нежели мальчишкам.

Разумеется, их отдавали либо с согласия матерей и прочих родственников, либо в том случае, если девушка оставалась круглой сиротой. Такое редко, но было. А еще в этот же год ввели новшество. Выпускницы получали диплом, который давал им право преподавать музыку и иностранные языки в начальных школах, в Церковно-приходских школах, Духовных училищах (это уже по согласию иерархов), а ещё — в случае успешной сдачи экзамена, можно было поступать даже в вузы. Выдержит экзамен — диплом приравнен к аттестату гимназии. Нет, тогда готовься и жди до следующего года.

И это для того, чтобы девушка-выпускница, не кинулась опрометью замуж (может, ей это сейчас и не нужно?), а имела возможность заработать на кусок хлеба с маслом своим трудом, а еще при желании и сделать карьеру.

Женских технических училищ в России немало, но тех, в которые поступают дочки погибших воинов, всего четыре. Учится на полном коште, с пансионом, в каждом училище по двести человек. Немного, но и не каждая мать отдаст своего ребенка в школу-интернат.

— Саша, сама понимаю что глупость, но почему-то у меня душа не на месте. Вот будто что-то плохое должно случиться, а что именно не знаю. Хоть у тебя и хватает государственных дел, но может поинтересуешься по своим каналам? Если всё хорошо, то и мне спокойнее будет, и ты будешь знать что в империи дела делаются.

Эх, думаю от пары минут у меня не убудет, а так хоть отвлекусь. Да и для Сони что-то сделаю.

— Соня, а ты помнишь, как выглядит девочка? — поинтересовался я.

— Да я даже ее имя знаю, и фамилию, — пожала плечами супруга. — Вера Карнаухова.

— Вот молодец, — похвалил я жену.

— Так чего тут молодцом быть? У девушек на груди кармашек, а на нем бирка с фамилией и именем.

Бирка с фамилией? А зачем ученицам бирки? Там их и всего-то по двести человек учится. Это что, армия или тюрьма? Ладно, с этим потом. Значит, нужно выяснить — отчего ученица Женского технического училища вдруг загрустила. А вот как бы это сделать тихонько, ненавязчиво? Если позвоню сам — такой переполох начнется, ой-ой. Девчонку же потом замордуют.

Я открыл дверь, выглянул. Секретарь сразу же вытянулся во фрунт. Может, его и попросить? Нет, голос нужен попроще… о, придумал.

Спустя несколько минут телефонная трубка была уже в руках моего верного Трофим, который получил от меня инструкции, а также заверение в том, что иногда ложь должна служить на пользу дела.

— Здравия желаю госпожа директор, — деловито, очень по-простонародному заговорил камердинер, имеющий чин, равный поручику. — Я ведь, это самое, денщик покойного господина Карнаухова… Вот, по чистой ушел, домой отправили, так хотел дочку евонную навестить, а она в приюте… Да, прошу прощения, не в приюте… но мы люди темные, разницы-то не понимаем… Ох, нельзя навестить? Ох… Жалко, а не то я обещал барину, что стану присматривать за девочкой… А что, разве у господина Карнаухова две дочери? А куда старшая делась? Ох ты, горе какой! Туберкулез? Так младшая-то переживает, что старшая заболела…

Трофим держал трубку у уха еще несколько минут, охал, вздыхал, а по завершению разговора сообщил:

— Ваше величество, тут такое дело. У Верочки есть еще старшая сестра Люба, но Люба заболела туберкулезом и ее велено было изолировать от остальных девочек. Да, тут какая-то эпидемия — у пяти девочек выявлена легочная чахотка. Дескать — два месяца назад приезжал господин Горностаев из МВД, а с ним два доктора. Вот, они девочек обследовали и у пятерых девочек эту болезнь нашли. Так их сразу же в какой-то пансионат перевели, для дальнейшего лечения и выздоровления. А Вера очень переживает, хотя ей объясняют — мол, как поправится Люба, так сразу и вернется.

Я отпустил Трофима, довольного, что сумел быть полезен императору, но в тоже время слегка озадаченному. Не сомневаюсь, что бывший пограничник завтра же пойдет к исповеди, чтобы покаяться в грехе.

— Саша, ты думаешь, девочка переживает из-за сестры? — спросила Соня.

— Переживает, разумеется, — кивнул я. — Но нужно кое в чем разобраться. Ты иди, я потом приду.

Соня ушла, а я задумался. Легочная чахотка? Не велик из меня медик, могу ошибиться, но это что-то тяжелое, если не смертельное. Кажется, открытая форма туберкулеза? В моей реальностью до сих пор не смогли полностью победить туберкулез, хотя он уже не настолько опасен, как это было, скажем, в девятнадцатом веке. И в этом мире, несмотря на наличие магии, туберкулез встречается. Но пять девочек сразу? А что с остальными? Еще вопрос — как медики сумели выявить туберкулез? Приехали и сразу же определили? Без исследований, без лабораторных анализов? Хм… Почему-то фамилия кажется знакомой. Горностаев? А, так это тот радетель всеобщего образования, включая детей из тундры? Он же у нас назначен начальником управления новаций в департаменте образования. А Женские профессиональные училища, где учатся девочки — дочери погибших, как раз и относится к новаторским учебным заведениям (хотя в чем здесь новаторство, непонятно?) и находятся в его подчинении.

Предположим, врачи такие умелые, что могли на глазок определить болезнь. Но отчего я не знаю? Пять девочек — это, конечно, не повод бить во все колокола, но это случай сверхординарный. А что у нас в других училищах?

Через минуту я уже разговаривал с Кутеповым.

— Александр Павлович, пока я не вывел медицину из вашего ведомства, будьте любезны — прикажите начальнику медицинского департамента подготовить мне справку о заболеваниях в учебных заведениях империи. Особое внимание на Женские училища.

— Ваше величество, а я вам и без статистики могу доложить — только вчера разговаривал с Семашко, которого вы прочите в министры. Мы с ним как раз обсуждали проблемы инфекционных заболеваний. Имеется два случая заражения туберкулезом среди солдат, которых по ошибке отправили в армию. Докладную на имя премьер-министра уже отправили, чтобы он разобрался с военными врачами. (Ага, надо взять на заметку — узнать у Джугашвили, чей прокол. Но Иосиф Виссарионович и сам разберется так, что никому мало не покажется). Еще есть отдельные случаи, но среди воспитанников учебных заведений, тем более, находящихся под патронажем Ее Величества, туберкулеза нет. Образование тоже пока моя епархия, знаю, что говорю.

Так. Совсем интересно. Туберкулеза нет.

— Александр Павлович, слушайте приказ. Из Санкт-Петербургского женского технического училища пропало пять девушек. Официальная версия — девушки заболели, их увезли в какой-то пансионат для больных туберкулезом.

— Вот так вот взяли, и увезли? — недоверчиво переспросил Кутепов. Я хотел рявкнуть — мол, когда государь говорит, перебивать нельзя, но лишь вздохнул и сказал:

— Директриса утверждает, что был Горностаев — вы его знаете, а с ним врачи. Они и определили, что у пяти девочек чахотка легких. Были два месяца назад.

— Ваше величество, да быть такого не может, — всполошился Кутепов. — У нас же регулярно всех учеников и учениц проверяют. И откуда медицинская комиссия? Мы же с Семашко всегда графики составляем, по учебным округам. Никакой комиссии не было. Вернее — она была, но еще в сентябре. Все комиссии в сентябре проходят.

— Александр Павлович, быть или не быть, я не знаю. Я вам дал информацию, извольте проверить. И мне отчего-то не нравится вся эта ситуация. В общем, проверить училище, а заодно и все остальные учебные заведения. (Хотел сказать — для девушек, но пусть проверяют все). Начните с Санкт-Петербургского. Зацепки я вам дал. Проверять осторожно, неофициально. Вы поняли?

— Так точно. Я все понял, — мрачно доложил Кутепов.

— Вот и хорошо. Все выяснить, доложить. Срок… Неделя. Хватит?

— Так точно, ваше величество. Ради такого дела, да чтобы у нас девчонки-сиротки пропадали — лучшие силы кину.

Кутепов и на самом деле бросил на выяснение обстоятельств своих лучших людей, потому что ему потребовался только один день чтобы узнать подробности, один день отыскать «пансионат для больных», который оказался на деле домом для увеселений. Ещё день понадобился, чтобы накрыть с поличным всех сотрудников пансионата, провести аресты и забрать нечастных девчонок.

Времени у меня мало, но я все-таки отыскал в своем расписании час, чтобы съездить вместе с Кутеповым в Кресты и побеседовать с Горностаевым.

Чиновник от образования (а на мундире Горностаева галунные петлицы без просвета и звезда, означавшие чин статского советника) понуро сидел на табурете в камере для допросов, а позади него стояли два крепких полицейских урядника. Сегодня не производил такого благостного впечатления, как при первой встрече. Бородка клинышком напоминала мочало, пенсне треснуло, а под глазом красовался приличный фингал. Видимо, при задержании полицейские приложили. Но один раз, да по морде — ничего страшного. Мне самому хотелось, безо всякого разговора, приложиться с ноги, да с разворота по этой морде. Но сдержался.

При появлении в камере министра, а еще и с императором, урядники резко поставили Горностаева на ноги, а один даже слегка пощекотал бывшего чиновника под ребро.

— Знаешь Горностаев, мне тебя и человеком-то сложно назвать, — мрачно сказал я. — Скотом тебя назвать? Нет, ни одно животное на такое не способно.

— А вот мне интересно, ваше величество, как он дошел до такого? — возмущенно спросил Кутепов. — Ведь, сволочь, какая, придумал туберкулез, а сам, под видом лечебницы, организовал бордель, привез туда двадцать девчонок, деньги за них брал.

— А мне даже его оправдания слушать не хочется. Оправдываться может человек, его бы послушал. А это… — покачал я головой. — Я просто посмотреть на эту гниду хочу… Я ж помню, как он соловьем разливался, деток учить хотел, видите ли. Переживал, что якуты с чукчами учится не могут.

— А ведь у него у самого дети есть, — хмыкнул Кутепов.

— А вот дети-то мои не при чем! — поднял было голову Горностаев, но, получив по затылку от конвоира, обмяк.

Я подошел поближе, посмотрел в глаза чиновника, которые он попытался закрыть.

— Горностаев, так в тебе что-то человеческое осталось? — удивился я. — Детей своих жалеешь? А ты этих девчонок пожалел, у которых отцов на фронте убили? Правильно выбрал, ублюдок. Девчонки-сиротки, никто искать не станет. И предлог благовидный, чтобы из училищ убрать. Вот, мы и покажем твоим детям папашу, пусть посмотрят, узнают, что сотворил любимый папочка. А заодно пусть твои детки и на девчонок посмотрят, которых, по милости этого нелюдя два месяца в неволе держали и насиловали.

— Никто девушек не насиловал, они добровольно шли, — попытался что-то сказать чиновник.

— Добровольно? В четырнадцать и шестнадцать-то лет? Да даже если и добровольно, то все равно, что ты, а что и приспешники твои — вы скоты.

— А те, кто к девочкам ездил, они ангелы? — огрызнулся Горностаев.

— Они тоже не ангелы. А когда тебя вешать станут, их рядом и повесят, — хмыкнул я. Повернувшись к Кутепову, спросил: — Александр Павлович, клиенты установлены?

— Так точно, ваше величество, — доложил Кутепов. — Среди них и купцы есть, и чиновники — причем, очень крупного пошиба. Два тайных советника, один генерал-майор. Отставной, правда. Все арестованы, дают показания, плачут.

— Нет, что же мне с тобой делать, сволочь? — почти ласково спросил я. — Сделать публичный процесс, так что с девчонками делать? У них и так беда, а тут еще и позор. И детям твоим позор.

— У отставного генерал-майора сын полковник, полком командует.

— Полком? Значит, офицер достойный, хоть отец его и запачкался. А у этого урода?

— А у него сын студент, дочка в женской гимназии учится, — сказал Кутепов. — Дети хорошие, сын уже золотую медаль имеет, за открытие по биологии.

— Вот, видишь, Горностаев, ты свою семью опозорил. Как твои дети дальше-то жить станут? В них же соседи пальцем станут тыкать. Как твой студент дальше учиться станет? Ему же плевать в лицо будут. Пусть не друзья-студенты, но найдется, кому плюнуть. Как же, сынок того господина, который девчонок-сирот насиловал… Не сам, не сам, но ты еще хуже, чем насильник. Им либо руки на себя накладывать, либо уезжать. А тот полковник, который на фронте? Ему-то каково?