Большая игра на Балтике 1500 – 1917 гг

адо сказать, что политический и торговый союз между Россией и Англией оформился не сразу, а постепенно. Но прежде ответим на вопрос, почему же Россия и Британия не заключили торговый договор раньше? Ведь все предпосылки к нему были заложены еще в 1711 году. А ответ тут прост. Проблема возникла в 1714 году, после смерти королевы Анны. Дело в том, что в Россию, так же как и в другие страны, начали бежать сторонники свергнутой династии Стюартов — якобиты. В 1719 году Георг I всерьез думал, что если Россия и Швеция заключат мир, то они объединят войска и флот и устроят высадку якобитов в Шотландии или Англии. Именно для того, чтобы поддержать войну Швеции с Россией, он заключил союз с правительством Ульрики-Элеоноры и два года присылал свои эскадры на Балтику для защиты шведских берегов и торговли.

Георг был уверен, что в качестве ответной меры Петр разорвет отношения с британцами, и тем самым его можно будет смело записать в «ось зла», однако русский царь поступил умнее. Он всемерно поддерживал британских купцов, торговавших с Россией, и говорил: «Англичане — наши друзья, и я враждую не с ними, а с ганноверцами» [20], чем еще больше утверждал Георга в мысли, что русские хотят вернуть престол Стюартам.

В 1724 году Англия стала искать сближения с Россией, но Петр настаивал на двух вещах: английский король должен отправить в Петербург своего посла засвидетельствовать то, что Англия действительно желает «возвратить прежнюю дружбу» русского монарха и «в грамоте короля английского, через посла английского отправляемой, титул императорский признан и написан». Англичане отказались, и причину этого понять просто. Дело в том, что в полном титуле русского царя перечислялись земли, которыми он владел, и обращение к императору или императрице по полному наименованию служило своего рода признанием всех территориальных приобретений и захватов. Англичане были не против именовать царя Петра императором, но просили убрать из титула слова «князь Эстляндский, Лифляндский и Карельский», чтобы не ссориться со Швецией. Петр, который много сил приложил к тому, чтобы легитимизировать завоеванное и даже по Ништадтскому договору составить «акт о купле-продаже», поступиться подобным не мог. И отказался вести с англичанами дальнейшие переговоры.

Далее Россия вступила в союз с Австрией и Испанией, тогда как Англия — с Францией и Голландией. Осторожное сближение России и Великобритании началось с 1728 года, когда в Россию были посланы консулы по торговле Томас Вард и Клаудиус (Клавдий) Рондо. А в 1731 году в Англию в ранге министра-резидента был послан Антиох Кантемир, который стал первым послом в Англии от лица уже новой, императорской России.

Почему же в Англию послали неопытного Кантемира? Надо сказать, что Остерман был резко против его кандидатуры, однако решил всё фаворитизм: Кантемира любил и покровительствовал ему князь Черкасский, который, в свою очередь, попросил за своего любимца у фаворита Анны Иоанновны герцога Эрнста-Иоганна Бирона. Бирон согласился на кандидатуру Кантемира, и Остерман был просто поставлен перед фактом.

Все попытки Кантемира получить согласие Лондона на военный союз провалились — англичане предлагали заключить только торговый договор. И все-таки сближение двух стран началось. 1 февраля 1733 года в Варшаве скончался Фридрих Август I, курфюрст Саксонии, он же — Август II, король польский. Смерть этого развратника, мота и балагура послужила очередным поводом к войне в Европе.

Князь А. Д. Кантемир, писатель и дипломат. Вел переговоры по подписанию торгового договора с Англией. (лит. П. Ф. Борель, изд. 1869 г.)

Людовик XV, женившийся на дочери бывшего правителя Речи Посполитой Станислава Лещинского, выдвинул на опустевший трон кандидатуру своего тестя.

В пику Людовику императрица Всероссийская Анна Иоанновна поддержала другого кандидата на престол Польши — сына умершего саксонского курфюрста Фридриха Августа II. Поскольку власть в Польше была выборной, все интриги русских и французских агентов сосредоточились на агитации партий, поддерживающих разных кандидатов. Этот первый тур выиграли французы: 12 сентября 1733 года варшавский Сейм избрал королем Станислава Лещинского. Однако Россия, успевшая ввести войска в восточную часть Речи Посполитой, заставила бежать сторонников Лещинского в Гданьск (Данциг), а 5 октября сторонники русско-саксонской партии провели свой собственный сейм в Варшаве, где избрали королем Августа. Страна раскололась надвое, но решать, кто будет королем, уже должны были не поляки, а державы рангом повыше.

И вот когда Франция для поддержания своего кандидата решила перебросить войска в Польшу, Англия сказала свое веское «стоп»: поход французского флота в Балтийское море Лондон будет рассматривать как начало войны между Францией и Англией. Именно поэтому на Балтику была отправлена слабенькая французская эскадра приватиров и переделанных торговых судов, а не боевые корабли.

Кантемир же через Джонатана Свифта добился встречи с губернатором (governor of Russia company) Русской компании Сэмьюэлом Холденом, который выслушал Кантемира, и согласился… ни много ни мало составить совместно со Свифтом англо-русский торговый договор. При этом с подобной инициативой Холден вышел и к главе МИДа Великобритании Горацио Уолполу, который одобрил начинание Сэмьюэла. В составлении текста договора принимали участие и Джон Томсон — олдермен Лондона, и один из директоров Английского банка, и Герман Мейстер — один из виднейших воротил ганноверского Бремена, и даже директор Левантийской компании (который пролоббировал и вставил пункт о транзите английских товаров по Волге и Каспию в Персию). Каждый из них внес свои предложения, и к началу 1734 года договор был готов.

Везти договор в Россию назначили не кого-нибудь, а представителя адмиралтейства Джорджа Форбса графа Гарланда, который сменил продуваемые всеми ветрами шканцы 80-пушечного «Корнуолла» на дипломатическую работу. В мае 1733 года Форбс прибыл в Москву. Встречи с Бироном и Анной Иоанновной показали, что русские все еще надеются на заключение и военного союза, однако Остерман, понимавший, что торговый договор заставит и так Англию выступить в любом конфликте на стороне России, пресек эти возражения и подписал договор 2 декабря 1734 года.

Англичане получили по договору понижение на ⅓ пошлин на свое сукно, возможность оплачивать пошлины вместо ефимков русскими деньгами (125 копеек за ефимок). Согласно восьмой статье договора, англичанам разрешалось отправлять свои товары в Иран и оттуда транзитом через Россию с уплатой 3 % пошлины; им была открыта возможность торговли иранским шелком. Также позволялось содержать свои торговые дворы в Петербурге, Москве и Архангельске, а русским купцам — в Англии.

Исследователи оценивали русско-английский торговый договор по-разному. И. М. Кулишер считал его неудачным, так как он позволил англичанам к середине XVIII века сосредоточить в своих руках половину русской внешней торговли и осуществлять на своих судах 64 % российского вывоза и 29 % привоза. Н. И. Павленко писал, что договор нанес «непоправимый ущерб государственным интересам России», потому что лишил русских купцов источников получения прибыли и поставил английских купцов в привилегированное положение на внутреннем рынке России. А. Кахан, профессор Чикагского университета, выдвигал версию, что Россия хотела получить доступ к британскому рынку и, заключая договор, имела долговременный расчет. Правительство страны понимало, что вступает в борьбу с другими балтийскими странами, Швецией, Польшей, и хотело дать преимущества англичанам, чтобы укрепить и расширить с ними торговлю. А. В. Демкин, анализируя развитие российско-британской торговли, указывал, что «без русских товаров не могли развиваться целые отрасли британского промышленного производства и судостроения. В свою очередь, уровень британского спроса на ряд русских товаров способствовал росту российской крупной индустрии (металлургии и текстильной промышленности)». Дореволюционные историки (Остроухов П. А., Бильбасов В. А., Небольсин Г.) говорят о выгоде для России торговли с англичанами, имея в виду дополнительные доходы от таможенных выплат, а также от найма судов для провоза товаров по Каспию.

Думается, что выгоды от заключения договора получали обе стороны: британские коммерсанты — крупные прибыли от перепродажи русских и иранских товаров (до 1746 года, когда указом Сената транзитная торговля была запрещена), а российские купцы, промышленники и государство — доходы от крупных сделок с британскими фирмами и реальную возможность утвердиться на английском рынке железа. Кроме того, российские купцы с помощью британских судов могли вывозить свои товары в Европу, так как российский коммерческий флот в то время оставался еще малочисленным.

Таким образом, торговый договор между Россией и Англией подтолкнул обе страны и к политическому и военному союзу. Россия, отстаивая свои интересы в Польше в пику французским, помогала Англии бороться с гегемонией Франции в Европе. Англия, угрожая Франции морской войной, помогала России утвердить на трон в Польше нужного кандидата. Торговая выгода подтолкнула страны к сближению политическому.

2. Сближение с Англией

Торговый договор 1734 года между Англией и Россией был заключен сроком на 15 лет с возможностью дальнейшей пролонгации. Английские купцы просто хлынули в Россию. Уже через три года в Петербурге насчитывалось 43 британских торговых дома. Но изначально англичане сделали упор на транзитную торговлю и рассматривали град Петра как перевалочную базу. Например, в 1740 году в Петербург было ввезено товаров, предназначавшихся для Персии, на сумму в 239 255 рублей, а через Россию было вывезено персидского шелка на почти 84 тысячи рублей.

«Благодаря своему могуществу на море, своему положению и приемам ее изощренной торговой политики, — пишет в своем труде 'Курс политической экономии, или Изложение начал, обусловливающих народное благоденствие» Андрей Карлович Шторх, — Англия сумела захватить посредничество между Россией и южноевропейскими государствами. Но она придерживалась в этом принципа производить главным образом лишь экспорт русских продуктов в эти страны, предоставляя привоз неанглийских товаров купцам Голландии, Любека, Ростока и других народов. Этот ловкий прием привел к тому, что вывоз важнейших

русских товаров почти целиком достался англичанам'. Они отправляли русские товары не только в европейские государства, но тайно и в их колонии, в особенности в испанскую Америку, куда привоз товаров иностранцам был закрыт. Шторх указывает и на то, что ряд предметов русского экспорта составлял их исключительную монополию — не только ревень, который продавался в Голландии и Гамбурге через находившегося в Петербурге английского резидента, но и такие запрещенные к вывозу товары, как нитки и пряжа, селитра, пушки, снаряды. Ко всему этому присоединилось еще и то, что купцы Южной Европы с заказами на русские товары обращались лишь к английским фирмам, находившимся в России, игнорируя своих земляков. В результате англичане очутились в выгодном положении народа, доставлявшего всем другим русские товары и ни от кого их не получавшего. Как писал Иосиф Михайлович Кулишер в «Очерках о русской торговле»: «Отсюда и получался столь выгодный для России баланс в торговле с Англией. Он был бы, вероятно, еще выгоднее для России, если бы каждая из стран, производивших значительный товарообмен с Россией, непосредственно запасалась русскими продуктами. Но такая перемена требовала бы наличности торгового флота в этих странах, а на это надеяться нельзя было. Неудивительно, что поощрение англичан, предоставление им особых льгот стало основой русской торговой политики».

Английская набережная, Санкт-Петербург. В XVIII веке называлась Береговая нижняя набережная. Примерно с 1730-х годов именно здесь начали селиться английские купцы.

Шторх, словно объясняя вышесказанное, в своем труде «Историко-статистическая картина Российской империи в конце XVIII века» поясняет: «Сей в купечестве сильный народ успел крепко обосновать свою коммерческую деятельность в России, вникнуть в нее. Обычай продавать русским в кредит, а, с другой стороны, при закупке у них товаров давать им задатки приводил, как сообщают французские коммерсанты, производившие операции в Петербурге, к тому, что две трети русской торговли и почти все комиссионные операции, совершаемые по поручениям из южных стран, попали в их руки. Ибо этот образ действия требовал значительного капитала и опыта, которым обладали только англичане».

В середине 1740-х транзит персидских товаров через Россию был англичанам перекрыт, поскольку они начали поставлять туда запрещенные для провоза товары: олово, медь и т. п. — и, кроме того, стали помогать персидскому шаху строить флот на Каспии.

В 1741 году началась новая война России и Швеции.

В нашей литературе [21] повод к войне описывается следующим образом: шведский посол Нолькен при поддержке французского представителя при российском дворе Шетарди, пользуясь смертью Анны Иоанновны и внутренней нестабильностью государства (началась эпоха дворцовых переворотов), решил начать войну, чтобы вернуть отторгнутые у Швеции Петром I территории Карелии и Прибалтики. При этом претендентка на российский трон Елизавета Петровна была не только в курсе этих планов, но и чуть ли не просила помощи в своем возведении на трон у шведа и француза в обмен на территориальные компенсации.

Основан такой подход на мемуарах французского посланника Шетарди, переведенных и неоднократно изданных в России [22].

Если же почитать шведское изложение событий [23] — там все не так однозначно. В 1730−1740-е годы в Швеции шла борьба между «партией шляп» и «партией колпаков». Первая была ориентирована на Францию, вторая — на Россию.

Швеция этого периода была нищей страной и буквально зависела от субсидий Франции и России. И весь вопрос был в том, у кого эти деньги брать. Вообще, вопрос субсидий детально исследуется в книге Сванте Норхема «Наемники-шведы: французские субсидии Швеции в период 1631–1796 гг.» [24].

Краткое изложение выглядит так. В то время королем Швеции был Фредерик I Вирттельсбах, главой королевского совета был Арвид Горн. Еще в 1735 году Франция предлагала Швеции повышенные субсидии (тогда выплаты Швеции составляли всего 14 миллионов ливров, что считалось шведами совершенно недостаточным), если шведы будут держать более многочисленную армию. То есть сначала шведы увеличивают армию, а потом французы платят субсидии. Фредерик и Горн отказались от такого предложения, сообщив, что хотят сначала получить деньги, а потом уже увеличивать армию. Горн на обсуждении вопроса прямо сказал: «Каждый может убедиться, что Франция, впрочем как и любая другая сильная держава, дает деньги не из невинной любви к Швеции, а преследуя свои интересы».

Тем не менее обсуждения продолжились между французским послом Сен-Северином и лидером «партии шляп» Карлом Юлленборгом. В результате в 1739 году в Париж был послан Карл Густав Тессин (Tessin) для переговоров с кардиналом Флери. Флери, встретившись с посланником, отметил, что Франция, безусловно, заинтересована в том, чтобы сильная шведская армия на российской границе держала Россию в известном напряжении, но тут только что (20 октября 1740 года) умер австрийский император Карл VI, и французы, в обход Прагматической санкции, согласно которой трон передавался дочери покойного Марии-Терезии, хотели бы видеть во главе Священной Римской империи баварского курфюрста Карла-Альбрехта. С учетом того, что часть земель Швеции (шведская Померания) входила в состав Священной Римской империи, французы готовы выделить Швеции повышенные субсидии, чтобы шведы голосовали «как надо», и в случае войны поддержали бы «французскую партию». Тессин же, как представитель «партии шляп», настаивал на угрозе России, чтобы Швеция «встала с колен».

Таким образом, стороны обменялись мнениями, при этом французы думали, что выделяют субсидии для шведской поддержки в Германии, тогда как Стокгольм был уверен, что деньги ему дают на борьбу с Россией. И уже к началу 1741 года на шведско-русской границе были сосредоточены 10–12 тысяч штыков.

А в феврале 1741 года, в ночь с 25-го на 26-е, на выходе из русского посольства депутаты от «партии шляп» во главе с полковником Лагеркранцем поймали какого-то человека, прямо-таки набитого деньгами. Им оказался не кто иной, как государственный канцлер Густав Йохан Гилленштерна (Юлленштерна). «Шляпы» отволокли его в ближайший дом, судя по всему, несколько раз дали по зубам, и Гилленштерна признался, что отнес русскому послу Михаилу Бестужеву-Рюмину несколько секретных государственных бумаг в обмен на золото.

Срочно была создана комиссия для расследования «русской угрозы», которая с удивлением выяснила, что русские чуть ли не на корню, ну или оптом, купили почти все шведское правительство — 25 человек из «партии колпаков» в той или иной степени сотрудничали с русскими в обмен на хорошие выплаты. Так, шведский клерк в Або Архенгольц писал в Финляндии «прелестные письма», прямо призывая финских партизан нападать на шведских солдат. Переводчик шведского посольства Матезиус за не особо большие деньги (50 рублей в год) присылал Бестужеву-Рюмину копии всех переговоров шведского секретаря по иностранным делам с иностранными послами и т. д.

Фредерик, узнав об этом, рвал и метал. Вместо уволенных 25 дворян он ввел в королевский совет своей властью 25 крестьян, сказав, что «простые сердца не склонны к предательству».

Из декларации о войне шведского риксдага (июль 1740 года): «Поведение российского двора в последние годы было настолько недружественным, что в стране чуть не началась война всех против всех. Мы вынуждены объявить войну, дабы спасти свое королевство, честь и репутацию и в будущем со шпагой в руках отстаивать свою независимость от нашего большого соседа».

Отдельно было отмечено, что война объявляется «нынешнему русскому царю и русскому двору», а не русскому народу. Наверное, этим самым шведы надеялись привлечь заговорщиков, которые планировали возвести на трон Елизавету Петровну, на свою сторону.

Для французов, рассчитывавших на поддержку шведов в Германии, произошедшее стало небольшим шоком. Тем не менее, чтобы сделать хорошую мину при плохой игре, отметили, что война была вызвана отстаиванием «чести и независимости шведского королевства» и поддержанием «баланса сил в Скандинавии». Французы увеличили субсидии на 1,5 миллиона риксдалеров (до 43 миллионов ливров в общей сложности), утешая себя мыслью, что даже в таком финале есть что-то хорошее: Россия, связанная войной со Швецией, не сможет прислать на помощь союзной Австрии свои войска. Однако французы молили шведов держать информацию о дополнительных субсидиях в секрете.

Отдельно стоит упомянуть и положение в Финляндии. В ходе тайной королевской ассамблеи среди депутатов от «партии шляп» было упомянуто, что «у финнов часто попадаются 'гнилые яблоки» (rotagg — выродки), то есть сепаратисты. Сторонники независимой Финляндии вполне могут объединиться с русскими и ударить в спину шведским войскам. Нет, конечно, некоторые депутаты от Финляндии поддержали партию войны, но большинство выступили резко «против». И одним из первых предложений было запретить финский язык на всей территории шведского королевства, поскольку это язык сепаратистов.

Не стоит забывать и еще об одной причине войны. Вызвана была эта война не только антироссийски настроенной «партией шляп», не только интригами русских дипломатов, но и природной аномалией — «великим морозом» (Great Frost) 1740 года. От него пострадали множество стран, в том числе и Швеция, где был неурожай.

Ян Гриффер-младший. Темза во время «великого мороза», 1739–740 гг. Холст, масло. 1740-е. Guildhall Art Gallery

Шведы обратились к Польше и России с просьбой продать им хлеба. Однако в Речи Посполитой в период с 1739 по 1742 годы были очень длинные зимы (продолжавшиеся чуть ли не с сентября по май), крестьянство сильно голодало, часто съедало даже посевные зерна, чтобы выжить, поэтому экспорт зерна из Польши сильно упал. В России же, в том числе и Прибалтике, случился неурожай, и на робкие обращения шведского правительства вспомнить о пунктах Ништадтского договора и разрешить беспошлинную отгрузку зерна Россия ничего не ответила. Тут самим не до жиру — быть бы живу. Как писали очевидцы: «Крестьяне Орловской губернии в совершенную скудость пришли. Дня по два, по три не едят. Покидают дома свои, ходят по миру и питаются травою да шишками ореховыми, смешав их с мякиною».

28 июля 1741 года, обвинив Россию во вмешательстве во внутренние дела Швеции и несоблюдении условий Ништадтского договора в части беспошлинного вывоза хлеба, шведское королевство объявила войну России. На границе шведы сосредоточили два корпуса: Карла Хенрика Врангеля (3000 человек) у Вильманстранда и Хенрика Магнуса фон Будденброка (5000 человек) у Фридрисхгама, кроме того, в Вильманстранде было до 1000 человек гарнизона. При этом, как писал Бибиков, «сей малый корпус не имел при себе ни осадной, ни даже полевой артиллерии», более того, «о заведении магазейнов никакого старания приложено не было». Шведам противостояла группировка Петра Петровича Ласси (примерно 20 тысяч человек). Ласси с девятью полками пехоты и 14 драгунскими эскадронами начал наступление на Вильманстранд, и 23 августа 1741 года просто уничтожил корпус Врангеля в полевом сражении, а далее осадил и взял крепость.

Ранее, 11 мая 1741 года, вышел из своих баз шведский флот. Русский Балтийский флот имел в своем составе 15 линейных кораблей и восемь фрегатов, из последних боеспособными были два или три, а кроме того, некомплект экипажей у русских составлял около 40 %. Тем не менее в кампанию 1741 года в море вышло 14 линейных кораблей, тогда как шведы смогли выставить только пять линкоров (76-пушечный «Ульрика Элеонора», 72-пушечный «Принс Карл Фредерик», 70-пушечный «Стокгольм», 60-пушечный «Финланд» и 42-пушечный «Фреден»), а также четыре фрегата. Только к июню шведы смогли усилить свою морскую группировку еще пятью кораблями, но это было вообще всё, что Швеция могла выставить на море против России. Командовал шведским флотом вице-адмирал Райалин, который умер в сентябре от тифа и был заменен шаутбенахтом Акселем Шошерной. Русский флот под командованием Якова Барша в столкновениях со шведами не участвовал, занимаясь боевой подготовкой на рейде Кронштадта, шведы же крейсировали между островом Гогланд и Финляндией и тоже воевать не торопились.

В середине августа из-за недостатка провизии на шведской эскадре вспыхнула эпидемия тифа, от которой умерло свыше 700 человек, и фактически шведские корабли стали небоеспособными. Тем не менее ушли они обратно в Карлскрону только в октябре, при этом потеряв 34-пушечный фрегат «Сварте Орн», который разбился о камни на финском побережье.

На зиму между странами было заключено перемирие. 25 ноября (6 декабря) 1741 года в России произошел дворцовый переворот, в результате которого на трон взошла Елизавета. 28 февраля 1742 года русские разорвали перемирие, и война продолжилась.

Согласно российским планам, теперь вести боевые действия предполагалось вдоль побережья Финского залива с помощью галерного флота. Корабельную группировку возглавил контр-адмирал Захар Мишуков, галерную — генерал-аншеф Левашов, но русский флот продолжил бездействовать.

Что касается шведов, проблемы у них были ровно того же характера, что и у русских. Командование на суше принял Карл Эмиль Левенгаупт, который планировал выставить армию в 22 800 человек, однако Швецию сотрясал голод, и реально собрали лишь 15 тысяч штыков, что, однако, не помешало «гениальному шведскому стратегу» воевать «растопыренными пальцами», начав одновременные наступления на трех направлениях — кексгольмском, вильманстрандском и выборгском. Они предсказуемо закончились полным провалом.

Ласси перешел в наступление и атаковал шведов у Фридрихсгама, неприятель в панике бежал к Гельсингфорсу, так и не приняв сражения. Другие русские отряды захватили Нейшлот и Тавастгус, тем самым отрезав шведам возможность отступления из Гельсингфорса и Або.

Шведское же правительство не нашло ничего лучше, как в разгар сражений отозвать из армии Левенгаупта и Будденброка «для дачи объяснений», тем самым просто обезглавив войска. Командовать остался выходец из Франции «отпускник Людовика XV» Буске, который вместе с армией и капитулировал 24 августа 1742 года.

Если бы в этот момент удалось разгромить еще и шведский флот, победа была бы полной и окончательной. Скорее, сами шведы были не против, чтобы их всем государством взяли в плен и начали уже кормить, ибо голод сотрясал Швецию уже во всех провинциях, кроме захваченной русскими южной Финляндии (куда начались поставки хлеба для населения из России).

Сражение русского и шведского галерных флотов при Кольпустрёме 20 мая 1743 г.

Русские обороняются в заливе, шведы нападают.

В кампанию 1742 года шведы при полном напряжении сил смогли выставить 15 линейных кораблей и пять фрегатов, тогда как русские — 13 кораблей и три фрегата. 25 июня 1742 года флоты встретились, но Мишуков сближаться не стал. В результате два флота крейсировали друг напротив друга… две недели. Наконец Барш, ставший младшим флагманом, не выдержал, и послал Мишукову записку с требованием созыва военного совета и начала сближения со шведами. Мишуков ответил: «С Божьей помощью давно пора!»

Русские стали выстраивать линию и идти к шведам, шведы отвернули и начали отход на запад. Мишуков отправил вдогонку за ними капитана Макара Баракова на корабле «Основание благополучия» и с ним еще два корабля и три фрегата. Подойдя к утру к острову Гогланд, отряд Баракова лег в дрейф и стал дожидаться подхода основных сил, но те всё не появлялись. Оставив с собой два корабля, Бараков остальные отослал на восток. Мишуков позднее объяснил, что ему помешал обойти Гогланд встречный ветер. Головин с ехидством отмечал, что Баракову ветер почему-то не мешал.

Русско-шведская война 1741–1743 гг. Батальная сцена. Гравюра. 1795 г.

Из монографии М. А. Муравьева «Русский флот в войне со Швецией 1741–1743 годов»: «17 июля 1742 года корабль „Нептунус“ захватил в районе гельсингфорских шхер два небольших шведских судна. На них нашли письма, содержание которых говорило о бедственном состоянии шведского флота. К этому времени на шведских кораблях вновь распространилась эпидемия. На „Энигхетене“ уже к 30 июня было 150 больных и пять умерших. На „Гессен-Касселе“ в течение этой кампании умерли 212 человек. Капитан корабля „Фреден“ с ужасом сообщал, что из-за нехватки людей „ему невозможно во время сильного ветра поворотить оверштаг с гротом“».

Однако наши морские воители не отставали от шведов. У Лавенсаари мы умудрились на ровном месте потерять 32-пушечный фрегат «Гектор», который сел на мель в двух милях от Готланда. Командовавшего фрегатом князя Урусова позже оправдали, так как мель, на которую наскочил «Гектор», не была отмечена на картах.

В ночь с 9 на 10 августа оба флота опять столкнулись друг с другом, но теперь уже стали отступать русские, и генеральное сражение опять не состоялось. 11 августа Мишуков собрал очередной военный совет, который постановил ограничиться пребыванием на фарватере у финского берега, а пока «стараться чрез крейсеров еще осмотреть неприятеля обстоятельно». На следующий день разразилась сильная гроза, и русский флот ушел в Рогервик (ныне Палдиски), откуда днем позже перешел к Наргену. Там он и оставался до 26 сентября.

Ласси же с 11 августа требовал, чтобы Балтийский флот подошел к Гельсингфорсу и заблокировал шведские войска с моря, но тот упрямо не хотел идти, оправдываясь то противным ветром, то туманом, то маловетрием. А 24-го Ласси сообщил, что флот у Гельсингфорса более не нужен, потому что шведы и так капитулировали.

Надо отметить, что флот Шошерны также фактически устранился от боевых действий и на помощь своей армии вообще не пришел.

Что касается действий русского галерного флота, в июне смогли перекинуть в Финляндию на 44 галерах до 10 тысяч солдат в помощь Ласси, а также отогнали от Гельсингфорса шведские галеры и прамы.

Собственно, на этом военные действия на море в кампанию 1742 года и закончились, если не считать совершенно комичного и одновременно страшного происшествия 24 октября 1742 года, когда на Ревельском рейде был захвачен шведский 24-пушечный фрегат «Ульриксдаль». Оказалось, что на фрегате разразилась эпидемия тифа, экипаж заболел поголовно, провизии фактически не было, и поручик Густав-Адольф Брикс повел корабль к русским в надежде, что те не дадут умереть голодной смертью. Пленных офицеров посадили «в квартиры под честный арест», матросов распределили по госпиталям, а взятый корабль сразу даже не удалось осмотреть. Как сообщал Головину Барш, из-за дикой вони: «За великою духотою от болящих и от мокрого провианта невозможно приступиться, и сперва надлежит фрегат вымыть и вычистить».

Вообще, период 1739–1743 годов для народонаселения Швеции оказался просто ужасным: количество смертей возросло в самой Швеции с 17,3 человека на 1000 в год до 43,7 человека, а в Финляндии — до 45,6 на 1000 в год. По самым скромным подсчетам Швеция в период 1739–1743 годов потеряла от 13 до 21 % своего населения. В одной только провинции Вермланд потери в населении составили 12,7 %.

Но вернемся к боевым действиям. 26 октября 1742 года адмирал Мишуков за пассивность был снят с должности командующего флотом и его заменил Николай Федорович Головин, однако «от перемены мест слагаемых сумма не изменилась» — русский флот и в кампанию 1743 года тоже «не зажег». Русские крейсировали у островов Эзель и Даго, тогда как шведская эскадра попыталась отрезать от кораблей русский гребной флот в Гельсингфорсе. В принципе, шведы выбрали гораздо более правильную позицию, ведь было понятно, что русские хотят укрепиться на Аландских островах и начать делать набеги на Швецию, как это уже было во времена Петра Великого.

Лишь 6 июня русские парусные корабли подошли к Гангуту, где произвели перестрелку со шведами с большой дистанции (800–1000 метров). В ночь на 8 июня в ордер русской эскадры по ошибке заплыл шведский бомбардирский корабль «Тордон», но наши корабли стреляли столь плохо, что швед почти без повреждений смог вырваться и соединиться со своими. В 11 часов утра того же дня шведский адмирал Утфаль повел свою эскадру в атаку, но Головину удалось оторваться на север. Шведы продолжали преследование до вечера, а затем ушли. Пока оба корабельных флота маневрировали, галерному флоту удалось проскочить Гангут. Таким образом, корабельный флот сыграл роль приманки.

9 июня корабельный флот отбыл в Ревель, и на этом его участие в войне закончилось. Что касается галерного флота, он 25 мая выдержал бой со шведами, которые неожиданно сбежали, упустив почти выигранное сражение. Манштейн в своих мемуарах объясняет почему: «Отступление шведов удивило русских, тем более что они знали, что на другой день после сражения шведы получили в подкрепление фрегат и несколько галер, так что их флот не только равнялся русскому флоту, но еще превосходил его. Немного времени спустя узнали, что на шведов навели страх маленькие лодки русских маркитантов, которые, пользуясь попутным ветром, подняли паруса и следовали за русским флотом. Неприятели, видя, что все море покрыто парусами, вообразили, что фельдмаршал Ласси прибыл уже со своим флотом и что они поэтому были слишком слабы, чтобы отважиться на новое сражение. Кейт, осмотрев местность с того пункта, где он остановился со своими галерами, нашел позицию эту весьма выгодной. Это побудило его укрепиться тут и ожидать, чтобы фельдмаршал Ласси присоединился к нему. Он велел построить семь батарей в четыре или пять пушек каждую для защиты различных входов в гавань».

К 14 июня гребной флот сосредоточился у острова Дегеби, к востоку от Аландских островов, готовясь к десантам на территорию Швеции, однако 17 июня было заключено предварительное перемирие. Согласно мирному договору, заключенному в Або, шведы признавали все условия Ништадского мира 1721 года плюс отдавали в Финляндии крепости Нейшлот, Вильманстранд и Фридрихсгам. Кроме того, шведам пришлось выполнить требование России уже избрать-таки наследного принца (ибо Фредерик I плодил только бастардов), и им должен был стать администратор Голштинии и князь-епископ Любека Адольф Фридрих, дядя будущего наследника престола России и герцога Голштинии Карла Петера Ульриха. Швеции также разрешили беспошлинную годовую закупка зерна в России до 7000 четвертей в год (четверть, она же куль, — мера веса для сыпучих тел, в то время — семь пудов 10 фунтов или 20,09 кг).

Швеция теперь могла диверсифицировать поставки злаков, покупая их и в России, и в Польше, и в Германии, и в странах Западной Европы.

Русско-шведская война (1741–1743)

3. Интриги и интриганы

В 1749 году в Петербург прибыл новый британский посол — полковник Мельхиор Гай Диккенс, переведенный из Стокгольма. На новом посту Гай Диккенс 30 октября 1750 года объявил о присоединении Англии к союзному австро-русскому трактату от 1746 года, но без присоединения к секретным статьям: «И Его Британское Величество объявляет, что разуметься не будет, якобы он какое-либо участие имел в тех обязательствах, которые постановлены быть могли таковыми сепаратными или секретными артикулами, довольно притом однако, разумея, что сия декларация ни в чем, никакого предосуждения не причинить силе акта преступления реченного Его Британского Величества в помянутому оборонительному трактату, который акт сего числа подписан».

Англичане вели переговоры о субсидиях на содержание русской армии, которая должна быть направлена на помощь Англии в случае нападения Пруссии на Ганновер — вотчину британских королей. При этом русские интересы и желания англичане рассматривать просто отказывались.

Одной рукой заключая англо-русский договор о помощи Ганноверу, другой рукой Англия вела с Пруссией переговоры о союзе против Франции. Естественно, что при таких условиях ни на какой Ганновер Фридрих нападать бы не стал. Вообще «идеей фикс» того периода для Англии была защита Ганновера, королевского домена, ради чего она заключала договоры и с гессенцами, и с пруссаками, и с австрийцами.

Переговоры с Елизаветой затягивались, поэтому в 1755 году в Россию прибыл новый посол — Чарльз Ханбери Уильямс, который не нашел ничего лучше, как привести из Дрездена «ослепительного поляка» Станислава Понятовского и подсунуть его в постель великой княгине Екатерине Алексеевне.

Что хотел Уильямс, наверное, так и останется загадкой. Часть историков считает, что он хотел через Понятовского побудить Екатерину к очередному дворцовому перевороту. Другие исследователи говорят о том, что Уильямс пытался использовать Екатерину в качестве источника информации о политике русского правительства. Идея была в том, что наследник престола, царевич Петр, входит в состав императорского совета, а сама Екатерина переписывается и с Бестужевым, и с Апраксиным. На мой же субъективный взгляд, данное действие показывает только одно: Уильямс вообще ничего не понимал во внутренних делах России и в том, как в этой стране ведутся дела.

В России до сих пор высокопоставленные лица делятся на две категории: те, кто реально принимает решения, и те, кто просто присутствует на высоких заседаниях с титулами и званиями, но ни за что не отвечает и ничего не решает. В ситуации 1755 года к первой категории относился только Бестужев, но он и так сотрудничал с английским послом. Остальные же, в том числе и наследник, были из второй категории, место свое в совете и армии просто просиживали, исполняя решения других людей. Естественно, великая княгиня была не в курсе решений ни Бестужева, ни кабинета императрицы, она была не в курсе передвижений войск, мест их дислокации и т. д.

Часто в заслугу Уильямсу ставят подписание русско-английской конвенции 19 сентября 1755 года, согласно которой Россия обязывалась содержать вспомогательный корпус из 55 тысяч человек, за что Англия выплачивала 500 тысяч фунтов стерлингов в год. Также Россия обязывалась содержать 40–50 галер с экипажем и по первому требованию английского короля двинуть в Пруссию корпус в 30 тысяч человек. Кроме того, для содержания войск на границе Англия ежегодно должна была выплачивать еще 100 тысяч фунтов стерлингов. Ратифицировала императрица соглашение 1 февраля 1756 года, но ратификация конвенции произошла из-за записки Бестужева, который торопил Елизавету и считал, что «усилившиеся неприятели, не имея ничего тогда опасаться, будут только о том пещись, что Россию буде не в старые пределы привести, то, по меньшей мере инфлюенцию ее из генеральных выключить, к чему и великое уже начало сделано будет, сколь скоро токмо часто помянутая заключенная конвенция уничтоженною объявится, ибо сколь скоро английская ратификации подобно как бы вексель с протестом туда назад придут, то сие для короля и нации бесчестие так велико, что коль ни драгоценна им дружба Ея Императорского Величества, однако ж оная много холодности и корреспонденции остановка претерпит».

Виргилиус Эриксен. Портрет императрицы Елизаветы Петровны. Холст, масло. 1757 г.

ГМЗ Царское село

Эти переговоры совпали с ударом грома. 16 января 1756 года между Англией и Пруссией был подписан Вестминстерский договор, о котором в России узнали 3 февраля. Согласно этому договору, Пруссия и Англия обязывались объединить силы, с тем чтобы не допустить вторжения любой иностранной державы в германские государства (читай — в Ганновер, но Пруссия могла трактовать это заявление гораздо шире).

В результате 14 марта 1756 года русско-английская конвенция была денонсирована, так как «заключенный недавно в Лондоне между королями английским и прусским трактат в том разрушает прямой вид заключенной здесь с Англией конвенции». Начал сформировываться новый союз, в который входили Австрия, Франция и Россия, где последняя уже меняла роль наемника на роль полноправного партнера, чьи интересы будут учитываться.

В ходе «перемены союзов» в середине 1750-х годов XVIII века Россия и Британия смогли сохранить дипломатические отношения под предлогом проведения новых переговоров, инициированных Лондоном, относительно русско-английской субсидной конвенции 1755 года. Поэтому Лондон и Петербург формально согласились с обоюдным нахождением в противостоящих блоках в условиях, когда ни один из международных договоров не обязывал их вести непосредственные враждебные действия.

Немного о торговле России. В 1720-х годах торговый оборот морской торговли Российской империи колебался от 2,5 до 2,9 миллиона рублей. В 1744 году вывоз через морские порты превысил шесть миллионов рублей, а к середине 1750-х дошел до цифры в 14 миллионов рублей. Основными портами вывоза были Петербург, Рига, Архангельск, Нарва, Пярну, Ревель, Выборг, Фридрихсгам. 68 % экспорта российских товаров приходилось на долю Британии, импорт английских товаров в Россию составлял 43 процента. Таким образом, Англия была ключевым торговым партнером России.

Итак, имея направленный против Пруссии военный союз с Францией и Австрией, Россия одновременно имела торговый союз с Англией и нейтралитет во внешней политике на английские военные инициативы, если они не касались Петербурга лично. Обострение отношений между Лондоном и Петербургом началось только в 1758 году. Дело в том, что зимой 1758 года русские заняли Восточную Пруссию и подошли к Данцигу. В апреле Вильям Фермор пожелал, чтобы Данциг принял царских солдат и согласился на размещение в нем значительных магазинов. Данцигский магистрат не дал на это однозначного ответа и начал переговоры с Фермором. Одновременно он привел в боевую готовность городскую милицию и приказал провести ремонт фортификаций. Магистрат Данцига обратился к Августу III и властям Речи Посполитой, Франции, Австрии, Дании и Голландии.

И вот тут англичане заволновались. Данциг был центром вывоза в Британию дуба и строевого леса, а также зерна, и обеспокоенное правительство Уильяма Питта планировало послать эскадру на Балтику. Однако русские переиграли англичан.

В апреле 1758 года была создана так называемая нейтральная эскадра, состоящая из русских и шведских кораблей, которая просто заблокировала вход в Зунды. Дания объявила о своем нейтралитете.

Семилетняя война (1756–1763)

Уровни взаимоотношений европейских держав

В результате сложных переговоров межу Англией с одной стороны и Россией и Швецией с другой было выработано соломоново решение: русские в Данциг не заходят, а англичане объявляют борьбу за Пруссию головной болью Фридриха, ибо с русскими и шведами ссориться не хотят. Союзы союзами, а выгодная торговля всегда важнее.