Неудачник. Часть первая

Что-то непонятное происходило в моем сердце; я был одновременно счастлив, но и одновременно чувствовал невыносимую боль, боль и злость на весь мир, злость на бессердечного бога. Меня бросало из одной крайности в другую, какая-то каша происходила в моей голове: одна мысль наслаивалась на другую, совершенно с нею не связанную. В таком беспокойстве я провел всю ночь, не смыкая глаз. Я до страха чего-то хотел, но я и сам не понимал чего. В университет я, конечно, не пошел о смог заснуть только в полдень. Так я и провалялся целый день в кровати.

VI Препятствие

В одну из наших (теперь уже редких) прогулок я ему задал вопрос насчет его мечты. И получил очень неприятный для себя ответ.

– Я посмотрел, – начал я, – что ведь будут еще несколько конкурсов в течение этого полгода. Ты же знаешь, так почему же не поучаствуешь? Вернее, не хочешь ли поучаствовать?

– Нет, не смогу, – отрезал он.

– Это еще почему же? – в недоумении спросил я. – Ведь глупо ждать полгода, особенно в твоем положении, – тихо прибавил я.

– Я ей пообещал – серьезно сказал он.

– Что пообещал? – спросил я, поджигаясь от негодования.

– Я пообещал ей представить свою музыку свету в день нашего знакомства. Ну она меня попросила, а я ей пообещал.

– Да черт меня возьми, да что это такое! – вскричал я. – Да какое к черту обещание! Разве ты не хотел все забыть и все отбросить? А тут какое-то обещание нарисовалось. Ты ведь хотел стать известным, а итого сам себе и ставишь границы. Как это глупо! А зачем же ты так старался, произносил все эти красивые речи о мечте, о людях, о счастье? Зачем же ты все это говорил, когда сам не пытаешься воспользоваться возможностью? И зачем же я, дурак, шел к тебе с таким одушевлением, с такими надеждами, чтобы сообщить тебе мысль? Почему же я сразу не понял, что ты хочешь умереть как червяк: никому не нужным и лишним, забытым всеми людьми? И так, пожалуй, и умрешь!

– Прости, я не хотел тебя… тебя обидеть. Мне очень жаль, прости. Ты прав, я так и умру, прям как червяк. Я во всем виноват, лучше бы я вообще не рождался на белом свете, – проговорил он… проговорил он сильно побледневши. Я задел его больное место, о котором он не хотел думать. Каждое слово его было произнесено с глубочайшим призрением к себе; он перестал любить себя, я это недавно начал замечать. Как… ах… как я себя возненавидел за произнесенные с досады слова.

– Я не желал зла, я не хотел, я так не думаю, прости.

– Я это понимаю. Ты сказал это, потому что чрезвычайно сильно меня любишь. Не со зла, а только желая мне счастья. Такое бывает… Человек может ляпнуть лишнего близкому, а потом страдать из-за этого. Я знаю, что ты будешь страдать из-за сказанного чрезвычайно, но не вини себя, прошу. Я не хочу оставить после себя грусть.

– Я… я… я-я… – сказал я и заревел. Я бросился его обнимать и начал кричать, рыдая: – Прости! Прости, я не хотел! Я не специально. Я люблю тебя больше всех на свете!

– Я знаю, я и это знаю! – захохотал он своим искренним, детским смехом. – А еще я знаю, что ты необыкновенно добрый, добрее еще не встречал. Ведь кто же, как не ты, станет так плакать за несколько лишних слов? Почти никто! А пойдем-ка ко мне заночуем, у меня там есть диван. Я приготовлю еды, мы поговорим, я тебе сыграю что-нибудь веселенькое, Моцарта например. А ты знал, что я играю не только все грустное, но и веселое тоже очень люблю. Очень ободряет меня. Ну пойдем-пойдем!

Он рыдающего меня взял за руку и потащил. Потащил как ребенка, которому не купили игрушку, которую он так хотел. Во всю дорогу он говорил со мной смеясь, а я, плачущий, давал какие-то невнятные ответы, и он еще больше смеялся.

– Разве может, – говорил он, смеясь, – разве может взрослый человек так рыдать? Вот только ты! Не перестань, перестань (постукивал он меня по плечу, задорно смотря, но я не мог перестать). А как по мне: сострадание – величайшее качество человека. Умение понять другого человека, умение ему сочувствовать – ведь из этого всего строится человечество. Но не всем дано, в тебе дано, у тебя этого избыток. Цени себя за это, никогда не упрекай себя в этом, да и вообще, живи без сожалений. Это моя просьбы к тебе. Сделаешь?

– Н-да… Н-да! – захлебывался я от слез. – Неп… прее… менно!

– Ну вот и славно! А мы уже и пришли.

Да… действительно… пришли. Весь… да, весь вечер тогда я не мог полностью успокоится, а он все смеялся и смеялся, я тоже смеялся, хоть и плакал.

Он, действительно, хорошо играет и Моцарта. А в этот раз даже без грусти, а с необыкновенную веселостью. Он играл, поглядывая на плачущего меня и смеясь. Это был хороший вечер, действительно хороший. Хороший вечер перед страшной мукой, ожидавшей нас обоих из темного угла. Как это больно… больно…

VII Счастливый праздник

Когда я навестил Федора за несколько дней до муки, он весь сиял. Я удивился и спросил причину столь хорошего настроения. Он сказал, что вспомнил, что у него сегодня день рождение, и он ждет от меня подарка. Я обрадовался и горячо поздравил его.

– Какой подарок ты хочешь?

– Честно говоря, – начал он, – я давно мечтал о котенке. Такое милое создание!

– Какого цвета? Породы?

– Русскую голубую, с голубыми глазами.

– Ну тогда пойдем выбирать.

Мы вышли из дома и на метро поехали в питомник. Я продиктовал консультанту требования от котенка, и нам начали показывать возможные варианты. Федор стал выбирать. Пока он выбирал, я успел сходить в магазин в метрах ста от питомника, накупить сладостей, торт, свечей и корм для кошки. Когда я вернулся, он наконец выбрал. Я шепотом спросил цену, она стоила… ха-ха, дорого стоила. Из-за этого я попросил Федора удалиться на улицу.

Вернувшись к нему домой, я спросил какую кухню он хочет попробовать, он заявил, что итальянскую. Я побежал в самый хороший итальянский ресторан, который только знал, забронировал столик и сделал очень странную просьбу, такую, что официант даже удивился. Снова вернувшись, я сказал:

– Пойдем в ресторан.

– Подожди, а как же котенок, – сказал он, лаская своего котенка.

– К черту этого котенка, пошли, – сказал я, схвативши его за руку, и вывел на улицу. Он захохотал и поблагодарил меня за котенка. Мы пришли в ресторан и сели за наш столик. Ресторан был роскошный. Федор долго и упорно смотрел в меню и наконец спросил, хитро улыбаясь:

– А почему цены заклеены? Такая задумка ресторана, чтоб цены узнавали только после?

– Ну это так, – начал я, – на всякий случай.

– На какой такой случай? – спросил он поднимая брови.

– На возможный, – сказал я, тоже заулыбавшись.

– Ну я тебя понял, я тебя прекрасно понял.

Ресторан был дорогим. Но разве жалко для человека, с которым в последний раз празднуешь его день рождения, которого сильно любишь, но с которым скоро расстанешься, каких-то денег? Хотя я и был бедным студентом, но мне было ничуть не жалко; я даже был рад, что их потратил, потому что мы оба получили необыкновенное удовольствие.

Возвращаясь, я попросился у него заночевать, он охотно согласился и поблагодарил за проведенный день.

– Спасибо тебе за этот день, – начал он, – это самый лучший день рождения о котором я только мечтал. Вот так можно и уйти. Но чем более красочна моя жизнь, чем больше ты меня осчастливливаешь, тем больше я боюсь, тем больше я не хочу с тобой расставаться. Спасибо тебе за все!

– Не за что, живи счастливо.

Мы вернулись домой и начали зажигать свечи на торте. Он сел на стул и посадил на коленки котенка. Я принялся петь. Федор немного отклонился в бок от меня, криво улыбнулся и слушал. Да, петь я не умею, ха. Я закончил петь.

– Боже, какой ужас, – говорил он, засмеявшись. – Ну и паршиво же ты поешь!

– У каждого есть свои недостатки, – начал я, улыбаясь, – и не стоит их стыдится. Надо принять себя таким, какой ты есть.

– А ты философ, как я погляжу! – еще пуще смеясь, говорил он.

– Да, это все я.

После торта мы пошли играть в его комнату на Рояле. Он уложил подле себя, на пол, кота. Я никогда не забуду ту картину, как он играл в тот вечер: рядом с ним, двигая ушами, лежал в комочек котик с закрытыми глазами, сам же Федор играл, чрезвычайно улыбаясь (я никогда прежде не видел его таким счастливым) и смотря в окна. Он играл… я и не помню, что он играл; тогда я ничего не слышал, не о чем не думал, а только смотрел на него, испытывая огромное счастье.

– Сыграй-ка мне что-нибудь, – сказал он, закончив.

– А? Что? – спросил я, опомнившись.

– Сыграй мне, говорю.

– Но я же уже лет 5 не играл.

– Ну и что, что не играл. Я хочу послушать, не стесняйся.

– Ну, ну ладно, – сказал я робко. Единственное, что меня смущало тогда, так это моя игра на фо-но, не знаю почему.

На самом деле, я приукрасил, я играл на фо-но, когда начал дружить с Федором, но до этого я его забросил, действительно, на 5 лет. В тот раз я сыграл неплохо, даже хорошо, правда, не помню, что именно играл.

– А ты довольно хорошо играешь, – сказал он, – особенно учитывая перерыв. А ну-ка подвинься, сыграем вместе. (Я подвинулся, он достал какие-то ноты и поставил их на пюпитр.) Я думал, что ты примерно так и играешь. И поэтому, я сочинил для нас дуэт. Ты играешь это, а я это (он поочередно указал на ноты). Но тут все и так понятно. Начнем!

Он сидел справа, а я слева. Можно было понять какие ноты для меня и без объяснений, а так, на глазок (по длительностям все уже было ясно). Я, конечно, допускал ошибки, хоть темп даже для меня был не очень быстр (я имею в виду в моей части, в его – было куда сложнее). Мелодия была необыкновенная: как-будто слияние Моцарта и Шопена (очень веселая, но и в то же время чрезвычайно душевная, человечная, проникающая). Мы играли ее, посвящая друг другу, мы в вкладывали в нее все чувства, которые испытывали. У нас получилось очень красиво. И, может быть, никто еще не игра так, как мы в этот вечер.

– Это моя благодарность тебе, – сказал он, когда мы только закончили. – Эту мелодию я создал в честь тебя и только для тебя.

– Спасибо за этот шедевр, – сказал я, и мы крепко обнялись. Котенок запрыгнул на клавиши, что мы даже вздрогнули, и начал ласкаться. Мы улыбнулись и начали его гладить.

– Да, кстати, забыл, – начал Федор, – ты можешь некоторое время перестать ходить ко мне в гости?

– Почему? – спросил я, недоумевая.

– У меня дело есть. Всего несколько дней.

– Ну хорошо, – согласился я. Но ничего хорошего не было. Я чертовски испугался, я чувствовал, что приближается не сулившее ничего хорошего событие. Ночь я спал плохо. Я просыпался от находивших в мою голову ужасов. И всех о какой-то темной силе. Один раз даже, ко мне из соседней комнаты вышел Федор и спросил, что со мной такое, что меня тревожит. «Ужасы» – отвечал я. Он меня успокоил, поговорил со мной и сказал, что его тоже давно мучают ужасы, и тоже о какой-то темной силе.

VIII Неизбежность

Я перестал ходить к нему, как он просил, несколько дней, но ужас не покидал меня. Моя голова была постоянно чем-то забита, был рассеян, был как в забвении. О все эти 3 дня, что я не ходил к нему, он ни разу не явился в парк. Такое случалось, особенно в последнее время, но в этот раз я особенно тревожился. Конечная точка моего ужаса было поставлена в 3 день.

Я как можно скорее к нему пошел. Позвонил в дверь, но ждать не стал и сразу воспользовался данными им ключами. Я вбежал, выкрикивая его имя. Из его спальни послышался тихий голос. Я обрадовался и тотчас ворвался в его комнату. Он лежал на кровати. Я быстро взял стул и сел возле него. Только когда я сел, я разглядел его. Он был худ как скелет, был весь бледен, была видна каждая его жилка, челюсть его отвисла, как-будто он устал ее держать, его красивые зеленые глаза потускнели, он был как живой мертвец.

– Как я жалок, – начал он уже с совсем хриплым голосом и сильно закашлял (я почему-то никогда не замечал как он до этого кашлял, я не замечал его болезненный вид, не замечал его плохого самочувствия, или просто не хотел замечать), откашлявшись он продолжал:

– Я не хотел, чтобы ты меня застал в таком виде, но знал, что ты придешь. Мне осталось жить недолго, дня три от силы; я это чувствую. И, стало быть, я не доживу до конкурса и не исполню свою мечту.

– Доживешь, – перебил я, плача, – обязательно доживешь!

– И отчего же ты такая плакса (он улыбнулся)? И ты ведь и сам знаешь, что не доживу, и я всегда это знал. Знал, но продолжать желать. Да, человек чрезмерно странное существо. Оно питает надежды до самого последнего момента, хоть и понимая, что шансов нет.

– Шансы есть, опять перебил я, – шансы всегда есть!

– Не обманывай себя и перестань обманывать и меня. Это ты вселил в меня надежды, и поэтому, наверно, и обязан мне. Хотя кого я обманываю? Никого ты мне не обязан и никогда не был, а все делал лишь из чистой любви и доброты душевной. И, полагаясь на твою доброту и веря в тебя, я хочу кое о чем тебя попросить. Исполни мою главнейшую мечту, прошу тебя! Исполни все то, о чем я так мечтал, ославь меня! Выступи на конкурсе за меня. Да, я не доживу до этого момента, не доживу. Но я буду счастлив! Ведь жизнь на самом деле бесконечна. Я умру, но только с биологической точки зрения. Надо мною будет прорастать трава, мое тело покроется бактериями. Умирая, мы лишь перенаправляем свой источник жизни в другой, и этот цикл бесконечен. Я всегда буду жить и долго еще проживу и в твоем сердце, ведь ты такой добрый!

– Я не верю, не верю, – проговаривал я, рыдая. – Ты… ты… ты ведь еще… многое можешь! Сыграй-ка мне на фортепиано прямо сейчас!

– Я не могу ходить, – сказал он, сказал он… он, досадливо улыбаясь, – совсем сил нет.

– Так я тебя донесу! Так всегда и буду носить, не проблема.

Я его схватил и понес на руках к Роялю. Он был так легок! Он смеялся, но уже истерически. Я его усадил, а сам сел за стул немного поодаль. Он заиграл какую-то свою веселую мелодию, но с чрезмерной грустью. Нижние звуки он всячески выводил на первый план, а основную мелодию заглушал. Не знаю с чем это сравнить, это как какой-то маскарад: снаружи одно, внутри другое. Конец был наполнен еще большей болью. Характер сильно изменился: высокого звука теперь вообще не было. Играл их как… как человек с больной душою, как человек, который лишился всего на свете. В конце это дошло до крайности, что я не выдержал.

– Остановись! – лепетал я, рыдая. – Прошу тебя, остановись, а не то я сейчас убью себя.

Он остановился, понурил голову, закрыл лицо руками и горько заплакал.

– Я боюсь, – бормотал он, плача, – я боюсь смерти. Я… я не хочу умирать. За что же мне такая жизнь! Бог, я ведь всегда в тебя верил, всегда. По… почему ты так издеваешься надо мною? В чем я провинился?

Я вскочил со стула и… побежал к нему, спотыкаясь. Я упал на колени и начал обнимать его.

– Ты не в чем не виноват, – повторял я, – не плач, прошу, не плач. Ты всего лишь хотел жить, как и все нормальные люди. А бог отнял у тебя эту возможность! Я… я его ненавижу, чтобы он жил в таких муках, в которых жил ты. Ненавижу! Не плач, пожалуйста, не плач. Этот мир не заслуживает твоих слез. Не плач!

Я постоянно твердил это «не плач».

– Я уже давно не плачу, и ты не плач, – сказал он. – Ты плачешь совсем как ребенок, ха-ха. А знаешь как я счастлив, что ты плачешь? Ведь я говорю: «не плач», а сам счастлив, что ты плачешь так только из-за меня. Ведь ты же исполнил мои мечты, а сам этого не замечаешь. Потому что любишь. Я счастлив, что меня хоть кто-то любит, особенно такое человек как ты! Ведь я так сильно стал боятся умирать только из-за тебя. Ты меня заставил мерить в жизнь, ты меня заставил жить. Я не хочу с тобой прощаться, я не хочу покидать тебя. Но время мое подошло к концу. Ах, время! Почему же мне предоставлено его так мало, но как я хочу жить дальше! У меня еще столько незавершенных дел, которые я бы желал закончить, но… уже поздно. Знай: я люблю тебя больше все на свете и буду любить. Но не сокрушайся так из-за моей смерти, просто забудь меня. Я ведь знаю, что все будет наоборот. Ну тогда просто помни: я никогда не умру, я всегда буду счастлив, я навсегда останусь твоим другом, останусь и в твоем сердце. Всегда помни об этом. Хотя мне кажется, что из-за моих слов тебе еще хуже. И чего ты распинал ноты по комнате? Я же над ними старался.

– Прости меня, – сказал я, икая.

– У тебя большие синяки под глазами, перестань постоянно плакать и спи больше.

– Обязательно, сделаю как ты говоришь, – произнес я, шмыгая носом и продолжая плакать.

– Да, и еще, за все то хорошее, что ты для меня сделал, за все те счастливые часы, за все-все-все огромное спасибо!

– И… и-и… тебе спасибо, – сказал я и снова зарыдал.

Так просидели мы очень долго, но после, он мне сказал, что устал и попросил меня не ночевать у него, и пойти домой, я послушался. Вернувшись домой, я лег и сразу же отключился. Мне снилась лишь темнота вокруг меня. Я валялся до вечера следующего дня.

IX Надежда

Как только я проснулся, ничего не сделавши, я побежал к Федору. Во время пути я смутно что-то предчувствовал.

«Еще не умер, не умер, не мог умереть» – думал я. Я рассматривал парк. Смотрел на место где мы впервые встретились, смотрел на усаженную деревьями с трех сторон скамейку, на которой мы часто сидели. Смотрел на живописный пруд, в который я умудрился упасть, вспоминал как он тогда при этом смеялся надо мной, а потом с ужасом понял, что я не умею плавать и бросился ко мне (прям как ты, только с моста прыгал). Я бежал и смеялся, хотел плакать.

Я вбежал в дом, поднялся на 4 этаж, судорожно вынул ключ и отворил дверь.

– Федя, Федя, ты где? – выкрикнул я, но ответа не последовало.

Я вбежал в его комнату как полоумный. По ней бегала взволнованный котенок. А он… он сидел за Роялем. Руки его лежали скрещенные на клавишах, а на них и голова. Лицо его было… было заплаканным. Слеза были и на клавишах. Я подбежал к нему, пощупал его пульс, и… мои опасения подтвердились, он был мертв. Я… пустил слезу, но заплакать не смог, мои глаза были полностью истощены. На пюпитре было несколько тетрадей и записка. Я нежно поцеловал Федю, сел подле него, взял и принялся читать записку. Но я не смог, я упал от потери чувств. (Гриша прервался на секунды, чтобы перевести дух, Маргарет все молчала.) я успел прочитать только до того, как он написал, что он говорил мне некоторое время не являться к нему, чтобы описать в этих тетрадках свою жизнь. Он все-таки решил мне ее поведать, но попросил прочитать тетрадки только через несколько лет. Но смог ли я исполнить его мечту? Но смог ли я выступить за него? Нет, не смог. Я, действительно, плохо играл его произведения, не поспевал за темпом, но это всего лишь оправдания. я просто струсил. Я еще давно замечал, что робею из-за своей игры на фортепиано. Это и повлияло в основном. Я еще пуще возненавидел себя после этого, я винил себя во всем. А знаешь, что я сделал? Просто сбежал сюда, сбежал, поджав хвост. Я всегда буду жалеть, что струсил тогда. Но я уже все упустил, потерял. Я трус.

Гриша не выдержал и пустил слезу. Все неприятные чувства воспоминаний были в этой слезе: вся боль, вся досада, все-все колющее. Во все время рассказа, он смотрел рассеянно в окно.

Гриша не знал почему, но он чрезвычайно доверял Маргарет. Да, они были едва знакомы, но он что-то в ней замечал необычного, и к тому же, ему надо было излить всю ту желчь, которую он накопил. Он посмотрел на Маргарет.

– А разве уже поздно? – заговорила она. – Ты сам на посмертном одре что ли, что так говорить? Главная проблема Феди была в недостатке времени. Но ты не он, ты еще в полном расцвете сил. Мне кажется, что ты и сам это понимаешь. Но либо ты дурак, либо действительно трус. Но даже если ты и трус, то в отличии от многих, в чем я полностью уверена, ты способен бороться со страхом, побеждать его. Потому что ты способен любить и жертвовать собой. А это и есть чрезмерная сила, по-моему. Так воспользуйся же ей. Понимаю, что просто захотеть и сыграть превосходно не получится. Но главное пытаться, трудиться и тогда, вероятно, у тебя получится. К тому же, мне кажется ты любишь фортепиано, а это сильно облегчит тебе ситуацию. Ну и я… (тут Маргарет опустила глаза и начала краснеть) могу тебе помочь, только я на скрипке играю, а не на фортепиано, но все же, могу дать совет. Да и ко всему (ну, как это сказать?), ты, вообщем ты мне понравился (она совсем раскраснелась и в эту минуту всего более боялась посмотреть на него). Я каждый вечер хожу в тот парк, ну и мы можем там видеться (с вашего позволения, конечно).

– А как раскраснелась-то! – сказал Гриша, очень весело улыбаясь. Всю эту речь он слушал с удивлением, и она ему понравилась. А в Маргарет он чуть ли не влюбился. Ну то, что она не «дура» он убедился совершенно и тотчас выкинул эту мысль из головы.

– Я очень рад, что ты мне это сказала, и мне не пришлось говорить. Потому что ты мне тоже очень понравилась. Ты меня вдохновила снова сесть за фортепиано. Я обязательно воспользуюсь твоим советом и обязательно продолжу тренироваться, а вскоре и выступлю. Спасибо!