Неудачник. Часть первая

Германдаль

Неудачник. Часть первая

I. Бесы и прочая нечесть

– Доброе утро, Ямамото!

– Здравствуй, Софья.

– Как настроение?

– Как погода сегодня, Софья.

– А какая сегодня погода?

– Взгляни в окно и увидишь. А впрочем, давай лучше посмотрим, что думают на этот счет метеорологи.

– Давай!

Всеми уважаемый, смешной, но, по скромному мнению Ямамото, являющийся полным воплощением тупости и бездарности ведущий вещает:

– Всем здравствуйте, дорогие мои друзья или не друзья!

«Идиот» – подумал про себя Ямамото.

– Сегодня я, – продолжал ведущий, – если вы не знаете, а если знаете – то хорошо, хочу поведать вам о погоде. Но прежде, хочу прочитать вам стихотворение Пушкина «Зимнее у…

– Какой к черту Пушкин! – прокричал Ямамото не дослушав, который как-будто и забыл про присутствие дамы, лицо его исказилось от ярости. – Мы хотим послушать о прогнозе погоды, а он, идиот, какого-то Пушкина приплел! Кто это? (Японцы мало что знают о Пушкине)

Ямамото хотел было выключить телевизор от ярости, но Софья попросила этого не делать. И Ямамото пришлось мучиться, слушая этого, как он сам выразился, идиота.

– Леса, недавно столь густые,

И берег, милый для меня, – заканчивал ведущий. – Вот так и закончилось всеми известное стихотворение Пушкина «Зимнее утро».

Должно сказать, что каждое слово ведущего, неизвестно почему, потихоньку выводило из себя Ямамото, он уже начал постукивать ногой. Неизвестно к чему это приведет.

– Этот стих, – продолжал ведущий, – я рассказал к тому, чтобы описать сегодня. Сегодня утром было морозно. Было примерно -5°С. Это доказывает строку «Мороз и солнце…», ведь -5°С это уже мороз.

– Да неужели! – сказал Ямамото уже с кривым лицом и немного дергающимся глазом.

– Ооо! Как холодно! – сказала Софья, чтобы хоть как-то разрядить обстановку, но было уже поздно: Ямамото выходил в неудержимую ярость.

– По ощущениям -3, – опять-таки продолжал ведущий. – Сегодня ночью выпадет снег. Ох! Как я люблю снег! В нем есть что-то манящее. Я хочу взять и взлететь к небесам и…

– И задохнуться! – опять перебил ведущего бедный Ямамото. – Ох! Как это было бы славно!

– Вообщем, люблю, – продолжал ведущий. – Сегодня будет сильный ветер, настолько сильный, что может, я смогу попасть на небеса и увидеть Бога! Что или кто такой Бог? Бог…

На этом моменте Ямамото, совершенно взбешенный, выключил телевизор. И начал красный как помидор, со слезами гнева на глазах и с уже совершенно неузнаваемым лицом говорить:

– Ну ты (непечатное слово) скотина! Как таких (непечатные слова) свет носит! Выродок. Чертов Бес! Да я бы тебя (много оскорбительных непечатных слов) заживо зажарил бы и к самому сатане послал бы! К черту эти передачи!

II. Странная встреча

Но кто же такой этот Ямамото? И как он, черт меня возьми, так хорошо знает русский? Это был относительно молодой человек лет 35, с весьма приятной славянской внешностью. Нос его был с горбинкой, довольно узкий и длинный, глаза голубые (с какой-то тяжестью что-ли), волосы белобрысые и немного волнистые, кожа смуглая, лицо овальное и с каким-то грустным выражением, брови толстые, густые, а также: шикарные рыжие бакенбарды.

Да, человек он был довольно вспыльчивый и, даже можно сказать, немного нездоровый, да и вообще, странным был. И жизнь его, конечно, была нелегка. А если вкратце: родился он в Японии, в Токио; отец его, Григорий Михайлович Сатуновский, был успешным предпринимателем, переехавшим в Японию на долго, был довольно умен и также красив. Мать Ямамото, Маргарет Миллер, Григорий встретил в 29 лет в Токио, в Н-ом саду. Знакомство их было весьма странно: в летний вечер, часов в 9, Григорий, по обыкновению, гулял после работы. Проходя через мост, в пруду он увидел группу рыб и решил их сфотографировать (он любит рыбок). Он начал свисать на ограждения, чтобы как можно ближе их (рыб) заснять, между тем, на противоположной стороне моста стояла Маргарет и фотографировала свою знакомую на фоне пруда, а та принимала сотню различных поз: и какая-то надменная, и какая-то с насмешкой, и какая-то страстью, и какая-то черт знает какая, но все равно возвышенная (думаю вы понимаете о чем я), помимо бесчисленного количества поз надо еще ракурс выбрать, так и металась туда сюда Маргарет, а потом, отходя опять для новой фотографии, поскользнулась и упала на Григория, так мило фотографировавшего рыб, так он, совершенно неожиданно для себя, плюхнулся с кувырком в воду. Маргарет, удержавшаяся на ногах, вся посинела лицом, она с замиранием сердца смотрела на пузырьки в воде, но, к счастью, голова Григория показалась. Увидев Маргарет, он в гневе закричал по-русски: «Дура! Ах, дура окаянная!» Естественно, что Маргарет ничего не поняла (сделала только недоумевающее лицо) и сразу же побежала на выручку Грише, а тот еще еле плавать мог: он барахтался и бранил ее. «Дура, зачем ты бежишь к берегу, когда можешь спрыгнуть с моста?» – кричал Гриша. Он думал, что она должна непременно спасти его. Прибежав к берегу, она поняла какую глупость совершила.

«Зачем же я, – думала она, – побежала к берегу, когда могла спрыгнуть с моста? Вот дура-то!»

Совсем не стесняясь, сняла она почти всю свою одежду и бросилась в воду. С горем пополам, вытащила она его из воды и даже и даже искусственное дыхание собиралась делать. Но тот у же спокойно ответил по-русски, качая головой: «Нет, дура окаянная, не стоит, не стоит». И спокойно себе заснул, потому что устал. Тут Маргарет чуть с ума не сошла. Слезы полились градом из глаз ее. Она зачем-то начала целовать уснувшего, надавливала на его грудь, то молилась, то грозила кулаком в небо, но Гриша спал крепко. И вдруг она осознала, что надо бы и скорую вызвать. Не без нервов, дождалась она скорой. Григория наскоро осмотрели и, сказав что в легкие могло попасть немного воды, повезли в больницу.

III Время

Спровадив Гришу в больницу, Маргарет отправилась домой. Дом, в котором она жила, был общежитием. Он был весь покрыт трещинами, с какими-то плохо пристроенными балкончиками. Была уже полночь и всюду горели фонари.

Она вошла в подъезд, поднялась на 2 этаж и вошла в квартиру Н°8. Маргарет нащупала выключатель, и загорелся свет. В отличии от дома сени были довольно приличные (за счет проживающих, конечно). Маргарет повесила куртку и пошла к себе в комнату, выключив свет в сени. Она старалась не шуметь, но из соседней с нею комнаты послышался женский голос:

– Здравствуй, Маргарет. Спокойной ночи.

– И тебе, – совсем уже измучено отвечала Маргарет, и на этом из разговор кончился. Маргарет зашла в темную комнату, от изнеможения упала на кровать и заснула прямо в одежде. Проспала она так очень долго и сладко.

На следующий день, часов в 12, позавтракав, Маргарет собралась навестить Гришу. Она зашла в магазин и накупила кучу разных вкусностей: изобилие бананов, пирожных, конфет и все то, что обычно покупают в таких случаях. Села на поезд и довольно долго ехала. Наконец доехавши, потащилась она с этими продуктами в больницу и так доковыляла минут за 20. Дойдя, она вздохнула с облегчением, но ее ждала лестница. Еле-еле добравшись до 3 этажа, она отдышалась и перекинулась парой слов с врачом, ее пустили. Отворив дверь, увидела она сидящего в глубокой задумчивости Гришу. Как он ей понравился! Внешностью он был очень похож на Ямамото, только волосы были черные, а бакенбардов не было, была только черная бородка. «Явилась – не запылилась» – подумал Гриша.

– Здравствуйте, уважаемая, – начал Гриша.

– Здравствуйте, – робко сказала Маргарет.

– Чего ж вы на проходе стоите? Прошу, присаживайтесь, – сказал Гриша, усаживаясь на кровать и указывая на покинутый стул. Маргарет тихонько присела, и лицо ее осветилось лучами солнца. «Хороша, – подумал Гриша, – хоть и глупа».

Действительно, Маргарет была довольно красивой. Это была девушка рослая, с весьма хорошим и женственным телосложением. Лицо ее было с добрым выражением. Губы не толстые и не тонкие, можно сказать идеальные. Волосы длинные и очень светлые, как будто даже белые. Маленький носик, но очень большие зеленые глаза. Брови тонкие, ресницы длинные. Все в ней было хорошо. Одета была в какую-то поношенную, но модную одежду.

– Зачем пожаловали? – продолжил Гриша. Дело есть?

– Хотела вас проведать, – сказала Маргарет. – Как самочувствие? Ничего не болит? На поправку идете?

– Все в порядке, и чувствую себя вполне хорошо. Даже легкие не болят после вчерашнего, – сказал, усмехнувшись, Гриша. – Врач сказал, что через дня три можно будет и выписываться.

– Очень хорошо, я рада.

– А вы как?

– Невыносимо устала после вчерашнего. Я вчера так плакала, когда вы отключились, просто до изнеможения. Ни на шаг вас не покидала, даже со скорой в больницу поехала. Но поздним вечером, когда я лежащего вас проводила в палату, мне сказали, что пора домой и что все в порядке. Отчего же вы смеетесь?

– Отключился? – спрашивал, хохоча, Гриша. – Это из-за чего я отключился-то?

– Как из-за чего? – спрашивала недоумевающая Маргарет. – Из-за шока, наверное. Так это вас поразило, так напугало, что вы (хоть и были невредимы) отключились.

– А что же вам сказал на это предположение доктор?

– Он широко улыбнулся, что-то написал в блокноте и сказал, что не хочет показаться грубым, что я очень хорошая девушка, но не лучше ли мне, добрейшей леди, как он выразился, выпить успокоительное и может даже остаться в больнице ночевать. Хотя я всего лишь сказала, что вы на последнем одре от шока и что вам осталось жить от силы недели 2, и то в бреду и в лихорадке.

Тут Гриша не выдержал и со смеху упал с кровати и катался по полу. Слезы лились градом. Было такое ощущение, что все кишки выйдут наружу. «С ума сошел! – подумала Маргарет. – А я ведь вчера доктору и говорила, что так и будет. Срочно врача!»

– Я же… – проговорил рыдая Гриша, – я же пр… просто напросто ус… ус…

– Какой такой ус? Вы не ус! У вас бред и лихорадка. Вам нужен отдых, – с ужасом говорила Маргарет. Она собиралась идти к доктору, но Гриша ее остановил и, немного собравшись, сказал:

– Я тогда… тогда я… уснул!

Тут он снова захохотал, но успел броситься на кровать и хохотал там. Маргарет распахнула рот, и краска стыда залила ее лицо. Она снова уселась на стул, опустив глаза в пол, стала ждать пока Гриша успокоится. Это произошло минуты через три, и он снова начал говорить:

– Вы меня извините, что я так. Просто я редко смеюсь, а тут такая возможность. И знаете, я очень Вам благодарен. Я, честно говоря, уже устал жить. Мне все уже надоело. Одно и то же, одно и тоже каждый день божий. А ведь некоторые люди живут так всю жизнь. И как им это удается? А я иногда думаю: «Ведь есть же люди, которым осталось жить недолго, у них же каждая минута на счету. Они мечтают о друзьях, о любви, о счастье; они хотят быть любимыми, они хотят стать лучше, но у них нет времени». Время! На время все упирается, от времени все зависит. Так почему же мы, глупцы, бездельники, самолюбивцы так его не любим? О, как бы я хотел отдать все потраченные впустую минуты этим бедным, обиженным природой людям. Вот им-то эти минуты действительно нужны. Ох, какие мы глупцы, какие глупцы! Ведь мы их тратим, понимая что впустую, но все равно продолжаем; а только потом, когда уже поздно, начинаем жалеть. И так всегда! Человек спохватится из-за чего-то, когда уже не время. Но почему он не пытается что-то изменить раньше, когда еще не поздно? Не пытается стать лучше, не пытается найти близких людей, не пользуется возможностью? Потому что трус! Это главнейшая проблема многих людей. Ах, сколько можно потерять из-за этой трусости, что вся жизнь под откос пойдет. Мы боимся перед кем-то опозориться, боимся знакомств, да что там говорить, разговор начать не можем из-за трусости. Но стоит ли этот страх того? Ну опозоримся мы перед кем-то, ну потеряем уважение, но и что с того? Если не будет страха, то истинная личность в любом случае раскроется. Да и к тому же, на Земле так много людей, что точно найдутся те, которые полюбят тебя. Но нет! Страх нас пожирает, мы не можем его преодолеть. Человек такое слабое существо! У меня был один хороший друг, Федором звали. Был он человеком молодым, 20 лет, но, к несчастью, была у него чахотка на последних стадиях; оставалось жить ему от силы месяца 2. Меня с ним познакомила моя однокурсница (он был ее двоюродным братом). Какое он на меня впечатление произвел. Он оказался добрым, храбрым и умным юношей. Наш первый разговор зашел, можно сказать, о нем. И вот в чем он заключался:

IV Ужасная болезнь

– Каким человеком ты хочешь быть в оставшееся время? – спросил я его при нашей первой встречи во время прогулки вечером в парке, осенью. – Какой твой идеал человека?

– Я? Дай подумать, – ответил Федор. Так он думал с минуту (он был необыкновенно и ставшим и рассеянным в тот вечер). – Во мне немало плохих черт еще с детства. Из-за этих черт я сделал невероятное количество плохих поступков. Я обижал, обманывал, лгал, крал. Один раз я даже ударил невинную шестилетнюю сестру. А из-за чего? Из-за того, что она решила поиграть с друзьями, а не потратить время на учебу. Тогда я был ожесточен и ненавидел весь белый свет. Только сейчас я осознал каким жестоким я был. Но я понял это поздно. И в оставшееся время я хочу создавать судьбы, а не рушить их, я хочу помогать несчастным, а не насмехаться над ними и, наконец, я хочу внести хоть какой-то вклад, хотя бы какое-то зернышко в душу людей, я хочу наконец-то быть любимым! – тут он сильно закашлялся. Я испугался, посадил его на лавочку и предложил ему воды. Так продолжался его кашель минуты две, после чего он залпом иссушил предложенную мною бутылку. Я его попросил говорить менее одушевленно и тихо, но прекращать разговор не хотел, потому что был заинтересован. Он отдышался и продолжил говорить:

– Так, на чем я остановился? – сказал он и, подумав, прибавил: – Забыл. Неужто у любви?

– Вы говорили, что хотите быть любимыми.

– Ах точно, – сказал он с каким-то призрением, видимо был недоволен, что разгорячился. – Ну, тогда продолжим. Я хочу говорить правду и одну только правду. Сейчас, среди нас, очень мало честных людей. Соврать (даже не по пустяку) сейчас обычное дело. Люди даже не стыдятся за свою ложь, считают это необходимым, вот до чего дошло. Я же такое считаю неправильным, и я буду стараться говорить правду даже тогда, когда она не всем нравится (а это часто бывает). Я хочу быть человеком, которому можно довериться, на которого можно положится. Человеком слова. Человеком, с которым интересно проводить время. Человеком достойным уважения и любви. А впрочем, все это глупые мечты. У меня есть одни друг, единственный и верный – фортепиано. И, может быть, больше и не нужно. Оно единственное поддерживает мое настроение, единственное меня успокаивает в такие сложные времена. Без него я, пожалуй, покончил бы с собой. Но у меня есть мечта, за которую я продолжаю цепляться, из-за которой я продолжаю жить, именно она меня ведет вперед (Федор во время речи охрипла почти с каждым словом, а к концу вообще говорил чуть слышно и плохо понятно)

– В чем же она состоит? – спросил я с чрезвычайным любопытством, я очень заинтересовался Федором и, честно говоря, полюбил его. – Расскажи, пожалуйста!

– Извини, но я очень устал за сегодня, очень спать хочу. К тому же, мой голос охрип и не понятен. Только если в другой раз.

– Ой! Приношу глубочайшие извинения, я, действительно, об этом и позабыл. Но ты меня до невероятности заинтересовал. Ты умный, честный и, по-моему, добрый юноша. Так знай, я тебя полюбил и хочу вновь с тобой встретиться.

– Спасибо, – сказал он мягко. На лице его выразилась такая добродушная, искренняя, чистая улыбка, казалось, что он вот-вот заплачет от счастья. Как это меня растрогало. – Спасибо вам большое. Я точно мечтал о таких словах всю свою жизнь, и я невероятно счастлив, что вы мне их сказали, спасибо. Я сюда хожу почти каждый день, по вечерам, буду чрезвычайно рад проводить с вами время. Еще раз огромное спасибо вам за этот день, может быть, лучший в моей жизни.

Да не за что, не за что! – говорил я разгорячившись. – Это я должен благодарить судьбу, что встретил такого прекрасного человека как вы! А вам спасибо за этот разговор!

– Не за что, – сказал сиявший Федор. – Прощайте!

– До скорого!

Мы простились. Я всегда буду рад за то, что похвалил его в тот вечер. Похвала и внимание, действительно, были ему нужнее всего в это тяжелое время. И как мне грустно оттого, что такого прекрасного человека никто не знал. И заслуживает он этих мук, этих страданий? Почему в мире так много несправедливости? Почему над ним так поиздевалась природа? За что же ему, истинному человеку, такая жизнь?

И существует ли бог после этого, раз он допускает такие страдания невинным? Да, невинный! Может он и совершил множество грехов, даже сестру ударил, но кто знает как он их искупил с таким сердцем. А разве эта жуткая болезнь не является искуплением? Да даже переискуплением! Мне вот давно кажется, что такие люди появляются, чтобы искупить не только свои грехи, но и грехи всего человечества. Они страдают больше других, но чем же они хуже? Ничем! Да они даже лучше! Но именно на их долю выпала такая тяжелая участь, им, хорошим людям, приходится жертвовать всем ради других, злых и бесчеловечных. И если бог все же существует, то он до невероятности жесток, жесток и несправедлив.

Но это сейчас неважно. А важно то, что потом я полюбил его еще сильнее. Он стал моим лучшим другом. Отчасти я исполнил его мечты, но главную все же не смог, за это себя ненавижу больше всех на свете!

V Мечта

Этот вечер произвел на меня такое впечатление, что я на следующий же день, после курсов, пошел сразу в парк, не заходя домой. Он там был и с нетерпением ожидал меня. Наш разговор снова оказался долгим. С каждым прошедшим так днем мы еще привязывались и любили друг друга. Мы оба считали друг друга достойными людьми. Иногда он не приходил по причине плохого самочувствия.

Спустя месяц таких встреч он, с того не с сего, пригласил меня в гости, сказал, что хочет сыграть мне на фортепиано. Когда я сказал, что тоже когда-то играла на пианино, он необыкновенно заинтересовался и сказал, что теперь я просто обязан к нему наведаться. Я согласился. На следующий же день мы договорились встретиться у него дома.

Я к нему пришел часов в 9 вечера. Он принял меня с видимой радостью и гостеприимностью. Квартира была хороша: убранная и просторная.

У него уже было все готово к моему приходу. Он посадил за стол и начал подавать мне кушанья. Он сказал, что он ему приготовил и что ждет моего вердикта. Угощения были на редкость красивы и очень вкусны, даже лучше всяких ресторанов. Когда я ему это сказал, он аж весь засветился и благодарил меня, сказал, что в свободное время учится самостоятельно готовить. То, что он самостоятельно так научился готовить, тоже меня поразило, и я сказал, что с таким талантом он может стать известным поваром. Он так обрадовался, что даже начал смеяться, прям как ребенок!

После нашей беседы он повел меня в свою комнату. В ней стоял огромный, блестящий, красивый Рояль. При входе в комнату слева стояла кровать. На Рояль был вид с боку, он стоял возле окна, а напротив его был рабочий стол Федора. На столе валялись ручка, карандаш, ластик и горы исписанных нотами листов. По бокам у стола стояли тумбочки. На одной из них, например, было написано на каждом ящичке сверху вниз: «Шопен», «Бетховен», «Моцарт». Хоть у него и были такие удобные ящички, но ноты валялись повсюду: на кровати, на полу, на подоконнике. Это была единственная захламленная в его квартире комната. Один только Рояль был чрезвычайно чист.

Федор убрал ноты стула, кинул их на кровать и усадил меня на этот стул. На Рояле лежали ноты и я успел прочесть название произведения. Это была первая баллада Шопена. Именно с этого момента я понял, что Федор очень талантлив еще и в музыке. Он собрал ноты с Рояля и бросил их опять-таки на кровать, также уселся, сделал глубокий вдох, посмотрел в окно и, немного погодя, принялся играть.

Как волшебно он играл! Звук был так прекрасен, так благозвучен, что казалось, что это Рояль поет, а не он нажимает на клавиши. Что меня еще поразило, так это то, как он играет «аккомпанемент» к основной мелодии. Обычно пианисты играют его плохо слышно и не столь значимо, но не он. Все звуки в его игре были слышны, не один звук не казался лишним. Иногда звуки «аккомпанемента» он выводил на первый план, и это звучало чрезвычайно красиво, необыкновенно живо. Его музыка текла как горная речка: живо и бурно. Видно было, что он любит свой инструмент и играет на нем в удовольствие, а ведь это главное.

Первая первая мелодия, которую он сыграл, была как противостояние добра и зла, низких звуков и высоких. По началу высокие звуки звучат весело и задорно. Но с каждым столкновением становятся все «грустнее» и тусклее. Звуки же низкие с каждым разом усиливаются, становятся все громче, ярче, «злее». В конечно же итоге совсем тусклые «добрые» звуки превращаются совсем уже в грустные, а потом и вовсе злые их уничтожают. Я сразу же понял, что это сочинил он, для это даже слов никаких не нужно было. Его игра, его стиль, его музыка меня сильно тронули, что к концу я постил слезу. У него было их много, он плакал, но быстро вытер глаза, пробормотав про себя: «В первый раз такое. Еще недолго».

– Ну как тебе? – спросил он.

– Это просто превосходно! – сказал я и рассказал все выше сказанное. Он улыбнулся, но на этот раз не с той наивной веселостью, не с тем счастьем, как-будто он что-то припоминал неприятное. «Она тоже так говорила – еле слышно сказал он. Но тотчас это улыбка стала прежней: невинной; он поблагодарил меня.

– А почему ты начал играть на фортепиано? – спросил я.

– Из-за нее, – сказал он с какой-то невообразимой досадой.

– А с этого ну-ка поподробней! – сказал я с жаром.

– Извини меня, Гриша, но даже тебе, моему лучшему и единственному другу, моему самому близкому человеку, я не могу рассказать этого. Я не хочу вспоминать тех дней. Они оставили слишком глубокий след в моем сердце,слишком. Я хочу это все забыть, выкинуть из головы. Так что, нет. Извини.

Я тотчас же все понял, все, что нужно. Я очень опечалился и сказал:

– Это ты прости меня. Я напомнил тебе о прошлом из-за любопытства. Очень жалею и виню себя, что сказал это.

– Это, конечно, не очень приятно, – начал он, – но ничего страшного, я вовсе не сержусь. Помнишь ты спрашивал о моей мечте? Ну так вот, я тебе ее поведаю сейчас (я давно хотел, но не было возможности). Ты знаешь, что я мечтаю о любви о любви, о счастье, но это мечта главная из всех, это мечта – цель всей моей жизни. Я ведь прекрасно понял, что ты подумал, что мелодию, которую я сейчас играл, сочинил я. И ты будешь абсолютно правым. И моя мечта: познакомить с этой музыкой других людей, чтобы они услышали как она красива, прекрасна и все то, что ты о ней с жаром высказал; я хочу вдохновлять людей своей музыкой, чтобы они хотели непременно также играть, чтобы они полюбили ее и хотели бы постоянно слушать. Я хочу быть известным. Я хочу, чтобы меня знали все, даже не музыканты. Ведь моя мечта же осуществимая? Ведь я смогу ее достичь со своим талантом? Значимый конкурс, который в полной мере разгласит обо мне, будет через полгода. Мне хватит времени? А, Гриша? Ведь я же доживу до этого момента?

Он не доживет. Я сразу же это понял. И он прекрасно это понимал, понимал, но все равно спросил. Его вид говорил сам за себя: все лицо его было вялое, жилистое и с какими-то малиновыми пятнами. С нашей последней встречи он очень сильно исхудал, а во время ужина к еде даже не притронулся. Он почти перестал выходить из дома из-за своего плохого самочувствия. Мне было так грустно, так досадно, что я хотел заплакать, но я пообещал себе: во что бы то не стало, этого не делать и, быть может, первый раз в своей жизни солгал:

– Конечно доживешь, я уверен. Даже, наверно, переживешь.

– Я очень рад, что ты так думаешь, – сказал он, ядовито улыбнувшись. Он понимал свое положение гораздо лучше меня (в чем я уверен), понимал, что ему жить еще не более месяца, но он не хотел смотреть правде в лицо, он до последнего ее отвергал, до последнего питал в себе надежды, до последнего не сдавался. И как же он силен после этого, чрезвычайно силен! И кто же сможет так, как он, стараться до последнего, понимая, что все напрасно, что все не имеет смысла и что никто кроме меня не услышит его игры. Вот она – настоящая личность, вот человек, к которому надо стремиться, которого надо уважать. Я счастлив, что когда-то познакомился с ним. Я счастлив, что он был моим лучшим другом.

– Ладно, сейчас уже очень поздно, и я очень устал, – произнес он, – давай прощаться что-ли.

Он вытянул руки, как бы желая меня обнять. Я в ту же секунду к нему бросился, и мы необыкновенно крепко обнялись, крепче даже, чем взрослый сын обнимает поседевшего отца. Мы оба хотели плакать, но оба дали себе клятву этого не делать.

Так простояли мы минуту. Эта минута связала нас неразрушимую дружбой, даже больше чем дружбой, невообразимые чувства я к нему питал.

– Подожди еще немного, забыл (он достал что-то из кармана и протянул это мне). Вот тебе ключи от моей квартиры, на всякий случай. Заходи когда захочешь, всегда буду рад. Спокойной ночи тебе. Прощай!

– Прощай! – сказал я необыкновенно громко, пожал Федору руку и удалился.