Ведьма. Часть 1. Соколиное перо

Однако, перед их отъездом Агафья задала вопрос, который волновал ее больше всего.

— Ксюта, а где ваша знахарка? Что ты к Рае не пошла? Ко мне бежать не ближний свет.

— Так пропала Раиса. Нет ее, не видел ее никто, уж 3 недели, почитай.

— То есть исчезла на Купалу?

— Около того.

Больше бабушка о пропавшей товарке не спрашивала, но в город с молодой счастливой семьей напросилась. И меня с собой взяла.

Вам известно, как умирает дом? Он не смотрит пустыми глазницами грязных окон, не пахнет тленом и безнадежностью, как говорят поэты. Умирающий дом — рассыхается. Дворовая пристройка медленно отходит от основного сруба, в получившуюся дыру льет дождь, появляется черная плесень, проваливается крыша, при помощи хулиганья бьются стекла, а иногда выламываются и оконные рамы. Умирающий дом разваливается на куски.

Мы постучали в покосившуюся дверь.

— Рая! Раюшка!

— Баб, да нет тут никого. Тропка вон, от калитки быльем поросла.

— А ну-ка внученька, подсоби!

Вместе с Агафьей мы навалились на дверь, запертую изнутри. Отсыревшая вертушка поддалась с четвертой попытки, развалившись на двое. Минув сени, мы вошли в комнату. Запах сразил нас сразу и наповал. Необходимо было дать выветриться хоть немного — чтобы не резало глаза. Через 5 минут мы, сняли головные платки и завязали ими носы. Запах разложения въелся в стены, постельное белье, мебель. Было понятно, что Рае не помочь, и нужно хотя-бы похоронить ее по человечески. Каково было наше удивление — когда мы не нашли труп! Не было его ни в доме, ни на чердаке, ни в сенях. На ватных ногах я спускалась в подполье. Агафья шла впереди. Меня била дрожь — одно дело видеть смерть каждый день, естественную и ожидаемую, и, совсем другое столкнуться с ней вот так. Мне не хотелось смотреть на разложившееся, кишащее червями тело нашей знакомой, и я малодушно села на ступени.

— Я не пойду дальше баб. Мне страшно.

— Спускайся Нина. Голос бабушки звучал из подполья — она успела уйти вперед на несколько шагов. — Не бойся милая, тут не она.

В мерцающем свете перегорающей лампы я заметила черный предмет на молу. Вокруг него роились мухи, и, конечно, он и являлся источником нестерпимой вони. Однако усопшим человеком этот предмет не был.

— Козья голова? Зачем?

— Пойдем-ка отсюда, милая по-добру, по — здорову.

Намного позднее, вечером, когда мы были уже дома и тщательно отмылись в бане, бабушка рассказала мне историю.

— Похоже Рая совершила древний бесовской ритуал передачи силы. Не знаю, что вынудило ее, но именно так это и происходит. Ведьма, волхв, знахарка, как ни назови, частенько получают приглашения от тьмы. Князь сулит им величие, достаток, долгую, сытую жизнь, полную веселья. Он сулит им неземную любовь, поклонение людей — все, о чем простой человек не может и мечтать. Взамен он берет самую малость — душу.

Знаешь Нина, сколько весит душа?

— Никогда не думала, что она поддается измерению….

— Соколиное перо. Душа весит как соколиное перо. Такая казалось бы, малость. Лишишься, не почувствуешь, ан нет. Ведь что есть человек, по сути своей? Это тело — мясной мешок, наполненный кровью и костями. Всем этим управляет разум — но ведь он есть и у скота. Так что отличает человека от животного?

— Не знаю….

— Божья искра. То самое соколиное перо, которое дал нам Всевышний, частичка себя — власть над телом, разумом. Благодаря нашей душе мы имеем способность сочувствовать ближним, радоваться и печалиться. Человек — не просто ярость, жажда голода или инстинкт размножения. Человек — гораздо больше.

— А мы? Почему не у всех есть дар? Кто мы?

— У нас есть четвертый компонент. Или мы просто смогли обуздать искру и разум. Не знаю точно. Алхимики, инквизиторы, фашисты — долго бились, пытаясь выяснить , почему мы так разительно отличаемся от других. — Добились?

— Только головы себе поразбивали, да многих одаренных извели. Эта искра — как и разум, не принадлежат человеку. Она — частица Бога, или космоса, как хочешь. Человеку принадлежит только мешок с костями, да ведро крови — и вот с ним, он волен делать что хочет.

— А как же тогда заключаются сделки и зачем? Неужели дьявол такой дурак, выменивает блага на то, что не сможет забрать?

— Нет милая, он не дурак. Взамен на ничего не стоящие, пустые миражи дьявол получает преданных рабов. Человек подвизается делать гадости — да не просто гадости, а настолько темные и мерзостные дела, что ты не можешь себе представить. По сатановьему попустительству его слуги жестоко убивают тех, кто несет свет. Разрушают семьи. Убивают младенцев во чревах. Заставляют целые села умирать от голода.

Тут у меня вырвался сдавленный всхлип. Я была мала и ничего не знала об абортах.

— Врешь! Нельзя убить того, кто не родился!

— Нет детка. Бабушкин голос прозвучал тихо и совсем уж печально. Нет, Нина. И неродившегося можно убить. Только вот несчастная мать — не знает, кого она убивает, избавляется от бремени и тягот. А колдовка, помогающая ей знает наверняка. И, как правило, неродившимися убивают особо одаренных, талантливых, воистину редких детей. Тех, кого боялся бы сатана. Он трус, и не готов принимать бой, который грядет рано или поздно. Он страсть, как не хочет получить вызов на поединок, и поэтому убивает особенно сильных светлых.

С Раисой я встретилась спустя много лет. Однажды, в соседнем селе лечила умирающего мальчика. Пацаненок был совсем плох, его съедала саркома. Гриша не мог уже не то, что встать, он не мог разговаривать. Врачи разводили руками — крайняя стадия, не лечится. И добавляли: а что вы хотите — отец алкаш! Генетика!

На смятых, пожелтевших простынях лежало тщедушное детское тельце. Он был настолько прозрачен, что сам едва отличался от тоненькой тряпочки. Мальчик не шевелил руками, а в глазах — о, его глаза я не забуду никогда. В них было столько боли, смешанной с удивлением, и такое сильное чувство разочарования, что становилось страшно. Тогда я и решила его вытащить во что бы то ни стало, пусть даже ценой собственной жизни. Потому, что детские глаза — не должны быть такими. И нет, мы не можем лечить рак. Но я была уверена, что если я не помогу ему — мир обрушится. По крайней мере, мой. Отвары были бесполезны. Молитвы, отчитки — ноль. На заговоры, чистки, подмены — не стоило и надеяться. И я решилась — отдать ему собственную жизнь, и, конечно, силу, без остатка. Ибо что я за ведающая мать, если не могу осуществить намеченное. Это не было ритуалом, я даже не знаю, существуют ли такие ритуалы. Просто ночью, когда уставшая мамушка его наконец уснула, я села у Гришиной постели, наложила на больное место руки и стала переливать в него свою собственную жизнь. Еще раз — я не читала нигде никаких описаний, не знала — возможно ли сделать то, что хочу. Мной управляло одно жгучее желание — спасти ни в чем не виноватого малыша. Именно тогда я поняла — что в нашем деле главное — намерение. Через 20 минут меня пробил ледяной пот. Еще через 20 вырвало чем-то страшным, черным, но я продолжала. Я вливала в больного ребенка всю свою энергию, до последней капли. Я осушила себя, как кувшин, и последней ушла сила, я упала без чувств. Помню, мне бросилось в глаза, что Гриша не дышал. То, что мы за каймой — я поняла сразу. Бессилие и гнев, управляли мной в ту секунду. Мы — мертвы? Оба? Неужели все напрасно? Мы шли по пыльной дороге, на перепутье миров, и впереди — не брезжил свет. Раздались раскаты грома, подул сильный ветер. Мальчик взял меня за руку:

— Тетя, мне страшно!

— Мне тоже. Но нас двое, поэтому давай разделим этот страх пополам. Половинка мне, половинка тебе, все глядишь не целый страх на человека, а по половинке.

— УХОДИ! А ЕГО ОСТАВЬ! Слова звучали как гром, и не возможно было понять, кто говорил — мужчина, или женщина.

— Нет! Весте пришли, вместе и уйдем!

— ДУРА! САМА ТУТ ОСТАНЕШЬСЯ!

— Знать бы еще где — это «тут».

— Тетя, мы умерли?

— Нет!

— ДА!

— А ну иди сюда, малыш.

Я обняла ребенка, словно он был самым дорогим сокровищем в мире. Я чувствовала, как в его груди бьется сердце. От пшеничных волос пахло солнцем.

— Мы живее всех живых. Я тебе снюсь. А проснешься ты здоровым.

— Тетя?

— Ай?

— Ты ангел?

— Нет, милый, я просто мимо проходила, смотрю — какой чудесный мальчик спит, дай ка я ему приснюсь!

— Это хорошо, что ты пришла в мой сон. Обычно другая тетя приходит, злая.

— Расскажи!

Щека мальчика задергалась — он готов был разреветься.

— Гриша, не плачь. Теперь нас двое, я помогу!

— Она приходит до первых петухов, перед рассветом. Приходит и начинает меня жрать. А я лежу не могу пошевелиться. Сначала она жрала ногу, потом живот, а теперь — сердце.

Ребенок все же заплакал и мне пришлось прижать его крепче, успокаивая.

— И ТЕБЯ СОЖРУ! ДУРА! СПАСИБО, ЧТО ПРИВЕЛ МНЕ ОБЕД! — Подавишься!

— Она здесь, тетя, она здесь!

— Не бойся. — Выходи, давай, коли штаны не обмарала! Посмотрю на храбрицу, что ребенка вздумала изводить! Меня теперь изводи!

Воздух вокруг начал сгущаться, обретая форму. И тут я почувствовала его. Запах, преследовавший меня в кошмарах. Нестерпимую вонь из подполья Раиного дома.

Перед нами появилась согбенная фигура в черном балахоне. Она начала распрямляться, увеличиваться.

— Раиса?

— Бабка твоя идиеткой была, лезла, куда не звали, и ты такая же.

— Ты бы хоть духи сменила, что-ли. А то так и пахнешь дохлой козлятиной.

Внезапно колдовка бросилась к нам:

— А ну отдай!

— Нет! Этого ребенка ты не получишь. Сегодня не пожрешь, не убудет. А мы пойдем. Пошли, Гриша!

Мальчик стоял как вкопанный. Мне пришлось взять его на руки и нести. Первые шаги давались с трудом, каждый шаг — боль в пояснице, сверло в мозгу. Однако, чем дальше я шла, тем легче становилось.

— Стоять, куда пошла, это мой пацан!

— Я же сказала, нет! А знаешь что? Иди в жопу Рая. Запугала ребенка, а я тебя не боюсь.

— Сдохнешь! Уничтожу!

Черная тварь погналась за нами. Черная тварь настигла нас в два прыжка. Черная тварь ударила в спину, но вот что странно, удара я не почувствовала. Он прошел насквозь.

Очнулись мы с Гришей одновременно, от нарастающего протяжного воя. С трудом разлепив веки я поняла, что нахожусь все в той же комнате — с небеленым потолком, отсыревшими обоями, на полу, у кровати с пожелтевшими простынями. Выла Гришина мать.

— Ой ты сыночка мой единственный! Кровиночка моя! Ангелочек, на кого ты меня оставил! Как мне теперь жить. Преставился мой мальчик, да не один, бабонька померлаааа, двоих теперь хоронить!

— Обожди с похоронами, матушка, рано. Живы мы.

Встать с постели я смогла только спустя месяц, гораздо позднее Гриши. Ко мне приходили врачи, ставили уколы, и жизнь потихоньку возвращалась. Жизнь, но не дар. Я смирилась с тем, что потеряла его, мне удалось спасти ребенка, спустя четыре месяца он пошел в школу. И оно того стоило. Однако, я не знала как жить дальше, я не умела делать ничего, кроме как помогать людям, а по сему, устроилась работать санитаркой в больницу. Там я ходила за старыми, помогала немощным, жила своей обычной жизнью. Почти. Минул год. Однажды, придя на смену, вместо старшей медсестры я застала одну из наших озерных большух. Татьяна обняла меня, с теплотой прижав к себе.

— Вот она, жертвенница наша, здравствуй Ниночка! Дамы у озера только о тебе и судачат, мол у темных сил мальчонку с боем вырвала. Расскажи все как было.

Выслушав мою нехитрую историю, Таня поднялась, оправила юбки, прочистила горло:

— А к озеру почему не ходишь? Силы почему не просишь?

— Ходить хожу, а просить — совесть не позволяет. Я дала себе обет, спасти мальчика ценой своего дара и жизни. Видишь как вышло, жизнь мне оставили, а дар ушел.

— Ты что, сбрендила? Приходи в полночь, место знаешь!

Ночью большухи провели со мной обряд во-первых, посвятив меня саму в большуху нашей деревни, а во-вторых, делясь со мной своей силой.

— Запомни Нина, голос Татьяны был сонным и тихим, сила — не уменьшается, когда ей делишься, особенно, когда спасаешь. Мы бы пришли к тебе раньше, да узнали о случившемся поздно. Ты отдала мальчику не дар, лишь свою энергию до конца. Так делать — нельзя, нужно оставлять себе хоть немного, на восстановление. Но если бы ты оставила себе хоть каплю, он бы умер. Но, и потеряв силу, как ты считала — ты продолжила служить людям, не предала клятву, данную у озера, и это делает тебе честь.

Мой дар возвращался постепенно, нарастая с каждым днем, и, со временем, стал мощнее, чем был до всего произошедшего.

Для себя я поняла три вещи. Первая — сила в намерении. И чем оно чище и яснее — тем больше шансов добиться желаемого. Любого, даже самого невероятного желаемого. Второе — люди прикрываются дьяволом, совершая мерзкие поступки, но виноват не он. Он лишь предлагает, и принимать ли его предложения — выбор каждого. И третье. Цель оправдывает средства.

Я прочла бабушкин дневник до середины. Усталость навалилась на меня, глаза начали слипаться, я забралась на кровать, не раздеваясь, в куртке и джинсах, укрылась теплым ватным одеялом и провалилась в тяжелый сон.

Глава 11

В корнях исполинской, выкорчеванной бурей сосны виднелась хижина. Мощное дерево, не отпускавшее землю, не давало постройке сорваться вниз, в бушующий речной поток. Хозяйка маленького лесного домика, Вельва, прекрасно знала, что здесь, в глубине карельского леса, на старой финской территории ее врятли кто найдет, кроме случайного охотника, да и тот побоится зайти. По сему провидица не спешила, волоча оленью тушу сквозь густые заросли вереска. И, тем не менее, она почуяла незваного гостя.

На полу, на теплой рысьей шкуре сидела женщина.

— Здравствуй Ирген.

— И тебе не хворать, Настасья.

— Что привело тебя ко мне, снова?

Стены хижины были украшены причудливыми черепами, старинными рунами, начерченными углем и мелом и огромным количеством рогов. Были здесь мощные рога дикого тура, несколько пар ветвистых оленьих, маленькие козьи и даже рога старого как мир лося.

Хозяйка разливала ароматный лесной чай по старым походным кружкам.

— Знаешь ли ты, Вельва, что снова начали убивать ведьм?

— Знаешь ли ты, ведьма, кто это делает? О, вижу, знаешь. Это должно было произойти и произошло. И ты ждала, так ведь?

— Ирген, я не знаю, как мне быть. Прошу, помоги.

— Выпей чай!

Вельва распустила черную с сединой косу, внимательно осмотрела хижину, метнулась к стене, и, словно сомневаясь, сняла лосиные, покрытые выцветшим мхом рога, прочно прикованные к железному обручу.

— Выйди, а потом зайди снова.