— Здравствуй дом, и все, кто в нем! Сами по себе срываются слова, которые говорила моя бабушка, заходя в жилище. Деревенские бабы постарались на славу — оттерли следы крови на полу и косяках. Прохожу в хорошо знакомую комнату. Свет включать не хочется, я и в темноте не плохо вижу. Зашториваю занавески, достаю лом. Подсвечивая себе телефоном отсчитываю седьмую от окна половицу. В моей голове больше нет сомнений, слишком много необъяснимого происходит в последние дни.
Под половицей спрятан небольшой тайник — в нем завернуты в узелок из мягкой ткани 6 книг. И седьмая, самая маленькая, написанная от руки лежит сверху.
Да это же дневник! Открываю. Бабушкин дневник, с желтыми страницами. Округлый родной почерк. Прижимаю книжицу к груди и из глаз моих текут слезы.
На Агафрену — купальницу бабушка повела меня к лесному озеру. Дорога к нему ведома не всем. Я знала, что меня там ждет, и душа моя сияла.
У костра собрались бабы — в белых сорочках. Косы распущены, на головах венки — у каждой из своей травы. Это большухи селений. Матери — хранительницы. Поверье о них уходит корнями в глубокую древность, к первым людям, жившим в лоне земли — пещерах. Хранители леса — охотники брали у батюшки первородного добычу, дабы кормить свой род. Взамен — отдавали в услужение старшего сына. Так появились волхвы. Хранительницы очага — берегли в жилище огонь небесный, полученный от молнии, собирали травы, ягоды, мед. Взамен матушке первородной отдавали старшую дочь, так появились ведьмы. Силой тех и других наделяли первые Боги, и сила была велика. Шла она от самой сырой земли, природы, рек, озер, ручьев и деревьев. Волхвам был открыт дар — обращаться в любого зверя или птицу. А ведьмам был дар летать под небесным сводом. Но были и другие. Те, кто завидовал силе ведовской и волховьей. Забирались те люди в расщелины земные, обмазавшись пеплом от погребальных костров, да приносили клятвы черным богам. Наделяли их черные боги черным даром — проклинать, разрушать, портить. А взамен просили душу.
Старшая большуха сидела на огромном валуне.
— Подойди ко мне девонька!
— Здрава буди матушка!
— Ай хороша. Дай мне ручку. Солнышко! Да ты же как солнышко! Сестры, видите ее силу? Силой врачевать природа тебя наделила. Береги ее, попусту не расходуй. Смотри не глазами, видь душу. Отказывать в помощи никому не смей — ни сирому, ни прокаженному. Иначе уйдет дар, или отравит тебя.
— А теперь подойди к своей бабушке Нина. На ватных ногах, не веря своему счастью подхожу к стоящим с гордым видом бабушке.
— Пойдем со мной к озеру. Нина выпей отвар (как я узнала позднее это был чай на основе травы Адамова Голова), руку одну положи на землю, а вторую дай мне. Бабушка присела рядом. — И повторяй слова: — В Яви живу, силу беру, силу даю. Перед небом отвечаю, навь принимаю. Не пройдет упырь, упырица, колдун, колдуница. Мать-сыра земля мне сетрица, Отец-ясно солнышко братец. Человеку помогу, любую живую тварь лечить буду. Дитю малому защиту дам. Да будет слово мое трижды праведно, аз есмь! Первые минуты три я боялась шевелиться, боялась дышать, но ничего так и не произошло. Вдруг, под левой моей ладонью, прислоненной к земле увидела я махонький синенький огонек, а второй такой отдала мне бабушка и как-то сразу сникла и постарела.
Что было после обряда и как расходились по домам не помню, потому что уснула.
Помню бабушкин ласковый голос — «Проснись. А потом проснись еще раз.»
Последующий год провела я за изучением трав, цветов, стрекоз и конечно — же мошкары. Поскольку собрать первое не возможно без второго. Бабушка учила меня варить отвары, делать ставы, читать заговоры. Сама я училась лечить руками. Сначала понемногу, начиная с похмельных теменных болей у деревенских мужиков. Процесс изрядно выматывал, оставлял без сил, и я буквально валилась с ног. Но в нашем деле, как позже объяснила бабушка — чем больше отдаешь, тем больше получаешь.
А еще через год бабушки не стало. Она ушла в лес и не вернулась. Вот так просто. Искали всей деревней, но так и не нашли. И стала я жить в ее доме одна. Однажды ночью в мою дверь постучали. Я проснулась. А потом поняла — что значит проснуться еще раз. Глаза мои видели то, что человек видеть не должен. Так я поняла, что бабушка умерла, передав мне свою силу.
В третью ночь после прозрения ко мне в сени ввалилась метла. Ох, не легко давались уроки полетов на строптивой палке! Но я привыкла.
А еще через шесть дней в полнолуние пришел незваный гость. Согбенная старуха, патлатая, с язвами на трясущихся руках и морщинистом лице. Я не обратив внимания ни на вонь, гнилостную вонь, исходившую от пришедшей, ни на время суток, пустила незнакомку в свой дом. Я помнила обет, данный у озера, и не имела права отказывать никому, пришедшему за помощью.
— Дочка, ты тута за ведьму?
— Я знахарка. Так говорят люди.
— Люди говорят много, да не всегда правду. А Агафья бабушка твоя, стало быть?
— Да. Если повитуха не напутала чего.
Беззубый рот старухи растянулся в улыбке.
— Я знала Агафью. Такая же резкая на язык была, палец в рот не клади, коли не лишний.
— Бабушка ничего о вас не говорила.
— А о ком говорила твоя бабушка? Помоги мне. Видишь язвы, дай мазь!
— Подождите. Превозмогая отвращение беру свою гостью за руку. Мертвецки холодную руку. Закрываю глаза и понимаю — в ее жилах ни капли крови! Кого я пустила к себе на порог? Кого пригласила в свой дом?
— Кто ты? Отвечай, да не лги, покойница! И учти, наброситься попытаешься, крест серебряный в морду суну.
Тварь захохотала.
— Я живее всех живых. А как мертвую ты меня чуешь, потому что души у меня нет. Я ее выменяла. Пришла сказать, что тебе выпала великая честь выменять ее тоже.
— Вон пошла из моего дома! Убирайся, пока не убила тебя, пакость!
— Уж кто и сможет меня убить, так точно не ты, девчонка! По что тебе твой светлый дар? Всю жизнь сиделкой — по локоть в крови, говне, с ноющими младенцами и бредящими стариками, с пеной у рта. А тебе предлагают могущество, власть, красоту!
— Как у тебя красоту что-ли?
— Да ты хоть знаешь, сколько мне годов, мерзавка! Сто двадцатый годок пошел, юбилейный. И истинное мое лицо видишь только ты. А люд видит пригожую молодку! Зачем тебе твоя душа? Ну что в ней такого? Я избавилась — и стало легче жить! Ни тоски по несчастной любви, не иных переживаний. Имеешь, все, что можешь представить. Любого приворожишь, каждый парень при виде тебя слюной истекать будет!
— Слюней захочется, собаку заведу. А потом. Что станет с тобой потом?
— Ну перво на перво, умереть я не смогу, пока силу свою не передам.
— Хорошо. А что потом?
— Вот привязалась! Да мы с сатаной побратались! В пекле помогать ему буду, да брагу пить хмельную.
Медленно поднимаюсь с табуретки, поворачиваюсь к полке с настоями трав. Где-то была маленькая прозрачная бутылка.
— Эй, ты что там делаешь?
— Да вот угостить тебя хочу. Брагой хмельной.
Наливаю несколько капель искрящейся серебром святой воды в ладонь, делаю шаг к колдовке.
— А со мной побратаешься? Дай ручку, что же ты боишься?
Старуха вскакивает и с неожиданной прытью устремляется к двери. Но я все равно успеваю плеснуть крещенской водой на ее балахон. Черная ткань дымится. Нечисть неестественно выгибается и взмывает под потолок, там ударяется сивой башкой о балку и падает вниз.
— Ну что, сама уйдешь, или из бутыли окатить?
— Дрянь! Дрянь! Ты не понимаешь, от чего отказываешься! Ну ничего, поквитаемся!
Ведьма, на четвереньках, пятится к двери. При этом она нашептывает темные заклинания и вокруг нее начинают клубиться маленькие вихри.
— Ах, ты бесов в моем доме призвать решила! Да ты не только душу отдала, но и разум! Все еще влажной от святой воды рукой касаюсь волос дрожащей колдуньи. Седая голова начинает заходиться легким, едва заметным пламенем.
— Вон из моего дома!
Только на свежем ночном воздухе старухе становится легче, она скидывает балахон и бежит к стоящей у забора метле.
— Колдовка!
Существо, давно переставшее быть человеком, не оборачивается.
— Колдовка! Нельзя выменять то, что тебе не принадлежит! Душа — не мешок репы. Она божья, на наша. А ты свою обрекла на страдание. Не появляйся здесь больше, ради своей же безопасности! Да пакостить ни мне, ни деревне не смей! Агафья была сильной, сама знаешь! А защиту я прямо сейчас везде поставлю. Вдругорядь прилетишь — шандарахнет.
Откуда я знала о том, что с нечистыми связываться нельзя? Из одного примера, показанного мне бабушкой. Жила в соседнем уездном городишке одна женщина. Светлой силы в ней было — что в кадушке с молоком, только через край не текло. Помогала Раиса (так ее звали) людям, как положено. И роды принимала, и младенцев опосля выхаживала, и новопреставленных в последний путь чин по чину провожала. Как мы, сушила травы, грибы, ягоды. Бывала и у нас — любила в озере купаться. Но однажды из ее уезда пришла баба. Брюхатая, тяжелая.
— Матушка, помоги, не осерчай — обратилась она к Агафье. Еле дошла до вас, два раза по дороге падала. Дитя мое не слышу, движения нет! А уж воды отошли.
Повивальное дело бабушка знала хорошо. Отослав меня за чистой водой да тряпками, уложила бабу на печь, зажгла свечи.
— Постой Нина за печью. Вдруг понадобишься.
Смотреть на появление малыша не стала — меня била крупная дрожь. А вдруг мертвый народится? Кто знает, как баба отреагирует? А не дай Боже, сама — того. Так муж ее нас потом придет, да на осинке у забора вздернет.
Сколько времени прошло, не скажу, провалилась в тревожный сон. Разбудил тихий шепот Агафьи:
— Ниночка, Нина — просыпайся да затопи печь. Я подскочила, как ужаленная. Вечерело.
— Да бабушка, сейчас. Спросить все ли хорошо, боялась.
И только когда дрова в печи занялись веселым пламенем, рискнула посмотреть на бабушку. Руки ее были в крови. К своей груди она прижимала маленький синий комочек. Дышащий комочек! Вздох облегчения вырвался из моей груди.
— Мальчик, Ниночка. Мальчик родился.
— А мать его? Живая?
— Живая, что с ней будет. Ты знаешь что, поди на огород, сорви укропа, да брось в котел. Пусть вместо чая выпьет. Да постарше смотри срывай, с семечками!
— Укроп? Глаза мои от неожиданности округлились. То есть не багульник, не сабельник, ни что другое, укроп?
Бабушка засмеялась.
— Укроп, укроп. Он молока роженицам нагоняет. Дите оклемается, есть захочет. А у нас молоко только Дашкино.
Да, кошачьим молоком человеческого ребенка кормить негоже.
Вернувшись в избу я застала странную картину. Бабушка обмазала синий комочек густым тестом и сунула его в печь.
— Бабушка, как же так! Мы не упыри какие! С ужасом рванула к печи и собиралась схватить руками раскаленную заслонку.
Агафья меня остановила.
— Нина стой. Во первых — посмотри, огонь я погасила.
Я пригляделась. Пламя действительно не полыхало.
— Все равно он умрет! Он же задохнется! Он весь в тесте, маленький….. голосила я, а крупные слезы капали на пол.
Бабушка дала мне оплеуху.
— А ну замолчала! Баба родила его не в срок! Ей месяц брюхатой еще ходить положено, а она понесла. От чего понесла непонятно, да и не важно теперь. Может кручинилась много, а может тяжесть какую тащила. Первенец это у нее, понимаешь! Не опытная. Что можно, а что нет, не знает, с мужем сироты оба, научить некому! А ребенок, рожденный не в срок, такой махонький да синий, не жилец. Утащат его нечистики и сделают Игошей, не нареченного. Будет по ночам ходить, мертвыми губами молоко материно сосать, пока и ее в могилу не сведет.
А все потому, что он слаб, не доносила его мать! Не получил он тепла от материнского чрева, ему надо это тепло дать. А как его дать?
— В печи? Утираю глаза рукавом.
— Правильно, в печи. Тесто надо сделать густое, как на пресной пирог, чтобы не обожгло его. Ребенка в тесто положить, как в суму, да чтобы толщина той сумы была, что твое запястье. И конечно запечатать, чтоб не жгло. А у ноздрей сделать дырки, для воздуха! Дальше ставишь этот пирог в деревянное корыто и в печешь, до готовности! — Бабушка смеялась. — А если всерьез внуча, ставишь на всю ночь, пока не начнет пищать. Тут главное — самой не уснуть. Как запищал, значит появился он на нашем свете, отпустили его силы темные и надо скорее к матери его нести, да в груди прикладывать. Потому как, если человек из чрева появился, еще не значит, что он родился.
Той ночью я не могла сомкнуть глаз. Дважды Оксана, так звали бабу, просила пить, и я ей носила укропный отвар. А еще я прислушивалась к каждому шороху, меж тем как бабушка мирно похрапывала на лавке.
— Бабушка, то не Ваня? — мама малыша решила назвать его именно так, услышав наш разговор о ненареченных и Игошах.
— Нет, Ниночка, то мыши.
— Бабушка, то не Ваня?
— Нет, Ниночка, то петух.
И вдруг из печи донесся плач. Сначала тихий, набирающий обороты, затем переходящий в звон на всю избу.
— Сыночек! Дайте мне сыночка, Агафья, по батюшке не спросила вас как.
— Без батюшек, матушка. Без батюшек!
— А вот то Ванечка, Нина! Отворяй заслонку! Пирог есть будем!
Бабушка беззлобно улыбалась.
— Уж и пошутить нельзя! Настроение у меня хорошее сегодня, Нина! Двоих у лап смерти оторвала!
Тесто запеклось румяной коркой, которая в некоторых местах, где малыш двигался особенно активно, дала большие трещины.
— Внуча, все собери, в узелок свяжи, потом в печи сожжем. Да смотри, чтоб кот не сожрал, паскудник эдакий! Это тесто никуда нельзя, только жечь. Оно теперь невидимой второй рубашкой Ванютку всю жизнь оберегать будет.
С печи слезла бледная, но счастливая Оксана.
— Агафьюшка, дай посмотреть!
Уверенным, сильным движением моя бабушка раздвинула сухие корочки и мы увидели милого, хоть и совсем не большого, розового малыша, который вопил во все горло, смешно двигал руками и ногами.
— Девять ночей жить будешь у нас, Оксана! Мужу твоему гонца пошлем, Федор каждый день в город мотается, он и передаст, что ты родила и что все хорошо. Приходить к нам настрого запрещаю! И вообще, эти 9 ночей никому Ивана не показывать. А по хорошему, крестить бы его надо. Ты не из староверов часом?
— Нет, Агафьюшка.
— Вот и славненько, не люблю я их, больно нудные. Все ведьмой кличут, а чуть что- за помощью бегут.
— Ты матушка молись. Каждую свободную минуту молись. Все, что знаешь читай. А я каждую ночь Ванюшу в печи запекать буду, так он, глядишь и окрепнет.
Надо ли говорить, что молодка уехала от нас с крепким и здоровым малышом. Да и саму мать бабуля быстро поставила на ноги чаями да отварами.
