Адъютант Пилсудского

— А почему же ему дали бежать?

— Он отбился гранатами! Я же не знал, кто в меня стрелял в ту первую минуту. Я кинулся за ним, не зная, что это Шевров, меня отбросило взрывной волной. Так же и других. А тут и меня им надо было брать, и их Артемьев лежал на земле.., Вот и убежал. На него шли облавы. Никто ему не давал бежать!

— Два таких удачных побега, Владислав Павлович? И вы и Шевров?

— В Москве голод, Москва как пустой улей без матки.,. В редком районе горит свет, ночью орудуют банды. Притоны, Это распад! Там растерянность, на Дзержинском лица нет. Он не спит, но сделать они ничего не могут! Это же не Петропавловская крепость!

— К кому был приставлен Проворов, с кем он был связан?

— Мне никогда не нравился этот солдатик... Он сам нас нашел, вышел к нам, и Николай Николаевич так устал в пути, что обрадовался облегчению. За кипятком, купить что на рынке, он ловок был. И следил, я думаю, за нами с самой Москвы. Мелькалась мне как будто бы его физиономия на всем нашем пути!

— Вы хотите сказать, что вам дали бежать, чтобы приставить к вам Проворова?

— Все может быть, Густав Оскарович! Все может быть, если вы никак не верите, что побег наш не случайность. Удар автомобиля, упал конвоир, Нагорцев и я схватили винтовки. Мы стреляли в упор, Нагорцев пристрелил одного охранника и шофера.

Все рушилось, все построения распадались» Кольберг никак не мог примириться с этим. Ускользнуло что-то неощутимое из рук.

И он решился на отчаянный шаг. Он вдруг вспылил. Это на будущее, чтобы потом оправдаться перед Курбатовым. Он встал, у него задрожали щеки и осветились вдруг внутренним огнем глаза. Всегда мертвое лицо ожило.

— Я не верю, что Дзержинский и его люди такие увальни. Они не могли так промахнуться. Кто-то сюда заслан. И он мне нужен, этот засланный. Если это офицер, он может спокойно признаться в своей слабости. Мы с ними сыграем в игру, в отличную шру. Я не жажду крови, я ищу человека.., И этому человеку откроется головокружительная карьера в разведке. Мне надо знать, кого они завербовали? Вас, Ставцева ли, Нагорцева, Проворова? Кого? Я все прощу! Мне нужен этот человек, он будет делать вид, что работает на них, но будет работать за свою совесть, за честь России. Неужели не ясно, почему я столько времени копаюсь в этой истории? Вы боитесь, Курбатов? Вы купили себе жизнь согласием работать на них? Какая на них работа? Что вас с ними может связывать? А здесь! Здесь перед вами такая судьба! Я больше вам скажу. Я скажу то же, что говорил моему другу Ставцеву. Мы проиграли большевикам. Вы говорите, Москва — это пустой улей. Неправда. Россия проснулась, и ничто ее не уложит в прежнюю спячку» А для нас это агония. Большевики победили, а я сегодня, сейчас готовлю реванш. Не на сегодняшний день реванш, сегодня они на подъеме, и нет силы, которая могла бы их обуздать. Через десяток лет мы вернемся сюда, но для этого надо работать. И человек, которого они купили ценой его жизни₉ а не совести, может работать со мной. И не здесь, не на фронте, а в Европе, где мы копим силы для реванша. Вам ясно? Чего же вы боитесь? Почему вы не хотите признать, что минутная слабость побудила вас принять их предложение? А?

Курбатов пожал плечами.

— Я ничего не боюсь! Но как я могу признать то, чего не было!

— А-а! — закричал Кольберг и ударил кулаком по столу. И вдруг щелкнул пальцами в воздухе.

Курбатов почувствовал, как схватили его сзади за руки. Острая боль мгновенно пронизала все тело. Его опрокинули — рывок, и он уткнулся лицом в ковер. На крестец наплыла тяжесть, руки потянули назад и вверх. Медленно потянули. Боль нарастала. Курбатову казалось, что он почувствовал скрип в позвоночных сочленениях. Еще секунда, и конец! Но он стиснул зубы. Ненависть к этому палачу превозмогла боль. Он так в эту секунду ненавидел Кольберга, ненавидел свое бессилие, что даже не вскрикнул. Все исчезло в мраке.

          27

Он очнулся белым днем в номере у себя на кровати. Он ничему в первое мгновение не верил, даже тому, что он в гостинице, а не в контрразведке.

Пошевелился. Спина болела, но боль была терпимой. Значит, Кольберг остановил казнь. Кружилась и голова.

На столике стояла бутылка коньяка, недопитая ночью у Кольберга, в тарелках закуска. Лимон на блюдце. Это было похоже на форму извинения. Он все же офицер, дворянин, а не жандармский осведомитель. Это, что ли, хотел подчеркнуть Кольберг?

Курбатов встал. Позвоночник тихо ныл. Растянули, видимо, жилы, и только. И отпустили... Надолго ли? И что теперь делать?

Идти к Ставцеву? Зачем? Что это изменит?

Курбатов встал, налил полный стакан коньяку, выпил единым махом, закусил куском рыбы и, раздевшись, лег. Заснуть, чтобы на какой-то срок ни о чем не думать и быть готовым к ночной встрече. Курбатов не верил, что Кольберг так легко отступился после всего, что было им проделано.

Сон долго не шел. Мешали мысли, думы, но Курбатов давил их счетом. Он начал считать. Где-то на трех тысячах задремал.

И коньяк, и усталость с дороги, и напряжение у Кольберга на допросе сказались.

Он проснулся от головной боли и ощущения, что в комнате кто-то есть и пристально смотрит на него.

Было уже темно. Светлели проемы окон. Курбатов пригляделся. У кровати стоял стул, на стуле сидел человек, вырисовывалась его фигура на светлых пятнах окон. Недвижимо сидел, почти не дыша. Но дыхание его Курбатов все же расслышал.

Курбатов привстал, но тут же ему на руку легла чужая рука.

— Не тревожьтесь! — раздался тихий и вкрадчивый голос Кольберга. — Это я... Я пришел попросить извинения! Не сдержался! Но и вы можете понять мое состояние! Я думаю о будущем нашего дела, а не о настоящем. И я верил в вас, всегда верил, и вдруг! Такая оплошность! Вы страдаете? Пригласить доктора?

— Нет... Обошлось!

— Я рад! Оставим все вопросы. Проворов вам помог...

— Мне? Чем он мне помог?

— Вовремя бежал! Все подозрения сходятся на него. Неужели вы всерьез могли подумать, что я поверил признанию Шеврова?

— Не знаю! Я им не поверил!

Кольберг рассмеялся.

— Чехов, кажется, где-то говорил, писатель Антон Чехов, если зайца бить по голове, то он спички научится зажигать. Я не хочу от вас вынужденных признаний. Сегодня мы будем считать, что ваш побег организован ради побега Ставцева. И побег Ставцева организован, чтобы подвести к нему Проворова. А Проворова, сибиряка, забросили к нам для военной разведки перед весенним наступлением. На этих выводах я заканчиваю следствие. Вас это устраивает, Владислав Павлович?

— Вы ведете следствие, вас это должно устраивать или не устраивать.

— Вы еще сердитесь... Не надо сердиться. Я принес вам роскошный подарок. Вы потомок Радзивиллов! Что вам делать здесь, в Сибири? Здесь скоро заговорят орудия. Сначала наше наступление будет разворачиваться удачно, но отсутствие целей наступления, растянутые коммуникации от океана приведут к своим результатам. Мы вынуждены будем уйти отсюда. Все, чем мы располагаем для реванша, сосредоточится в Польше. Не знаю, этим ли летом выступит Польша или год спустя. Выступит! Все зависит от вас! Я помню ваши душевные устремления! Вот и случай пересесть на белого коня победителя! Я вас и Ставцева отправлю в Польшу! Это акт моего извинения за невольную грубость! Завтра вы можете собираться в отъезд. Кружным путем, но надежным! На Владивосток, через океан — в Америку. Оттуда в Европу. Мы с вами встретимся в Варшаве.

Кольберг пожал вдруг руку Курбатову, встал и почти неслышно вышел.

Раздумывай не раздумывай, а деваться было некуда. Некуда! Бежать? Безумие. Ни минуты Курбатов не верил, что Кольберг снял свои подозрения. Как бежать? Наверняка за ним слежка, он в кольце.

На сборы ушло два дня. К поезду им был подан автомобиль Кольберга. На вокзальной площади — внезапная встреча. На площади стояли виселицы. Здесь контрразведка Колчака приводила в исполнение приговоры. На этот раз только один повешенный.

Курбатов и Ставцев вышли из автомобиля неподалеку от крайней виселицы. Раскачиваясь на ветру, постукивал оледеневший труп. Курбатов узнал Шеврова.

Ну конечно! Кольберг заметает следы. Хочет дать знать, что он согласился на версии предательства Шеврова, что он, Курбатов, вне подозрений. Так, и только так, читалось это безмолвное послание Кольберга, его прощальный жест.

Поезд тронулся.

И на этот раз путь не близкий, но путь и неизвестный, конца ему не видно. Да, настала минута подумать. Дубровин говорил, что он вправе в любую минуту остановиться и вернуться назад. На большой остановке отстать от поезда. Отделаться от слежки и — в лес, в тайгу. Может быть, и удалось бы выбраться. А как оттуда, из Польши, вернуться? Наташа ждет... Какая возможность встречи вероятнее? А можно ли вообще раздумывать о вероятности встречи, пока он еще нужен? Нужен ли? Исчез Проворов. Правду ли сказал Кольберг, что Проворов бежал? Все это задача с неизвестными, превышающими возможность ее решения. Если Проворов действительно ушел, то уход его был своевремен. А ушел ли? Как связаться с чекистами? Как? Связь оборвана...

В вагонах шла пьянка, офицеры резались в карты, шныряли какие-то купчишки. Но Курбатов был уверен, что в этой разношерстной толпе пассажиров едут и люди, приставленные к нему Кольбергом. Он был крайне осторожен. Надежда, что его найдет связной, побуждала своей логикой к общительности. Чем больше встреч, больше дорожных разговоров, тем больше шансов, что связной может подойти к нему с меньшей опаской.

Где-то уже на перегоне к Приморью, рядом с ним у окна остановился офицер в чине штабс-капитана. Курбатов давно приметил его. Он ехал в том же вагоне. Несколько раз встречались, сходились вот так же у окна, расходились. Штабс-капитан был любителем карточной игры и пропадал в тех купе, где завязывалась партия в преферанс.

Они стояли рядом и смотрели в окно на пробегающие мимо заснеженные сопки. Перестук колес, клубы черного дыма за окном. Обычная дорожная картина.

И вдруг Курбатов услышал слова пароля, который был дан ему Дубровиным для связи. Этот пароль был неизвестен Проворову. Это было условием операции.

Курбатов произнес отзыв, штабс-капитан закончил пароль. Не меняя позы наблюдающего за дорогой, с лицом равнодушным, с лицом скучающего путешественника, штабс-капитан говорил:

— Мне приказано передать вам, что вы вправе приостановить операцию. Алексей Федорович просил вас еще и еще раз подумать... Если вы все же решили продолжать операцию, в Центре считают, что вы можете сделать много полезного! Куда вы едете?

— Через Америку в Польшу! Так мне сказано Кольбергом. Но он подозревает меня.

— Это сейчас вам ничем не грозит. Это вам сейчас только помогает. Кольберг заботится об интересах немецкой разведки. Ее интересы — сохранить вас на будущее. Нет ли у Кольберга данных, подтверждающих его подозрение?

— Данных нет! Домысел и анализ,,..

— Без данных это так и останется домыслом. Проворов благополучно ушел. Это был приказ Центра. Мы с вами обрываем связь. Мы сами вас найдем, сами не ищите связи. Это опасно. Пароль будет тот же. Я передам, что вы согласны и дальше нам помогать?

— Передайте, что согласен.

— У меня есть для вас посылка. Я сойду на следующей станции. Вы умеете играть в преферанс?

— Умею.

— У вас в купе я начну игру. Когда я сойду, вы займете мое место. Я забуду несколько книг и кое-какие выписки из книг и архивов. Те выписки, что в конверте, для вас. Этот материал никак не может вас компрометировать. Это письма из ссылки вашего прадеда. Они уже приводились в литературе о декабристах. Вы сможете объяснить, что вас заинтересовали мои бумаги, что в этих бумагах вы нашли копии с этих писем. Но я думаю, что вам пока ничего не придется объяснять. Эти копии с писем переданы Дзержинскому для вас. Переданы по просьбе Ленина. Он вспомнил вас и просил их вручить вам...

Перестук колес заглушал голоса. Штабс-капитан Бамолк. Все с тем же скучающим выражением на лице отошел от окна. Прошелся вдоль вагона. Постоял еще кое с кем у окна. Вошел в купе. Очень скоро он сколотил новую партию в преферанс. Курбатов подошел к купе и встал в дверях, словно бы заинтересовался игрой.

Проводник прошел по вагону, объявил название станции.

Штабс-капитан заторопился, собрал наскоро чемодан и встал. Растерянно оглянулся, ломалась партия. Курбатов предложил свои услуги. Произвели расчет, штабс-капитан выложил проигранное, распрощался и вышел к проходу. Курбатов сел на его место.

Партия затягивалась. Курбатов рисковал. Росли записи. Он прочно осел в купе. Перекладывая подушку, обнаружил под ней книги и пачку бумаг. Посетовали на рассеянность штабс-капитана. Книги пошли по рукам. Заглянули в бумаги. Выписки из книг. Выписки никого не заинтересовали. Курбатов, уходя из купе, забрал бумаги с собой. Ночью, лежа на верхней полке, когда все уже заснули при колеблющемся свете восковой свечки в фонаре над потолком, развернул посылку. В пакете оказались перепечатанные на машинке несколько писем Алексея Курбатова из Ялуторовска, помеченные 1832 годом, 1836 и 1841 годами. Письма сдержанные, письма как повесть о жизни людей, оторванных от семьи, от жизни. Ни слова жалобы, да жалобы и не могли проникнуть сквозь цензуру Третьего отделения.

А вот и еще одно письмо: «Родная Наташа!»

Так это же письмо к его невесте, к Наталье Михайловне Вяземцевой. Это же объяснение той романтической истории, о которой глухо говорили у них в семье.

«Родная Наташа! Простите меня за смелость, однако мне думается, что иное обращение и невозможно.

Сквозь острожные стены, просторы Сибири пронесут Вам мой единственный, а может быть, и последний подарок. Когда Вы были девочкой, Вы вынули из волос цветок ландыша и подарили его мне, и стал он знаком моего счастья и несчастья. Я отливал цветок ландыша из бронзы, вспоминая

Вас. Вся жизнь моя шла рядом с Вашей, пока не оборвалось все известными Вам обстоятельствами.

Я люблю Вас, нас разделяют огромные расстояния, но сердце мое с Вами, и мой бронзовый ландыш пусть будет для Вас напоминанием короткого нашего счастья. Ваш Алексей Курбатов».

28

Информация пришла окольными путями, листки бумаги пересекли линию фронта, кто-то бережно их пронес сквозь опасность, рискуя жизнью. Бушевала война в Белоруссии и на Украине. Красная Армия начинала развернутое наступление на войска пилсудчиков. В донесении подробно рассказывалось об обстановке, сложившейся в штабе Пилсудского. В одной строчке упоминалось, что Пилсудский приблизил к себе и назначил дежурным адъютантом нового человека из белой эмиграции, находившегося в родственных отношениях с аристократической семьей Радзивиллов. Называлось и имя нового адъютанта Пилсудского: Курбатов Владислав Павлович.

Дзержинский обвел эту фразу красным карандашом и пригласил к себе Дубровина, пометив на документе: « Хранить вечно ».

Дубровин прочитал донесение и взглянул вопросительно на Дзержинского.

— Не надо торопиться! — сказал Дзержинский. — Еще не время!