Две сказочные истории для детей

— Мы этого не хотим, — сказали звери.

— Зачем же вы тогда проголосовали? — упрекнул их Миловзор.

— Мы забыли, что мы этого не хотим, — сказали звери. И в один голос воскликнули. — Да здравствует король Миловзор!

— Какая глупость, — сказал Миловзор. — Никакой я не король. У меня нет горностаевой мантии и ни малейшего желания на всех орать и всех погонять. Если вы настаиваете, я попытаюсь, насколько могу, уладить это дело для всех нас.

Звери закричали:

— Да здравствует спаситель отечества!

— Ладно, — сказал Миловзор. — Так тому и быть.

Взяв Клеща-дипломата за шиворот, он объявил:

— Мы никому не мешаем и ненавидим склоки. Но если эта особа, ваша хозяйка, появится здесь, мы обломаем ей рога. Так ей и передайте.

И он зашвырнул посланника куда подальше, так что тот оказался у себя дома быстрее, чем дошёл бы пешком.

— Это был довольно резкий ответ, — заметила Летучая мышь. — Боюсь, он означает войну.

— Разве вы не понимаете, — в отчаянии сказал Миловзор, — что мы уже давно находимся в состоянии войны.

Но этого крика души почти никто не услышал. Звери считали, что вопрос решён, и радовались, что им больше не надо ломать над ним голову. И они разошлись по домам.

Миловзор, полный мрачных мыслей, вернулся в свой Цветочный горшок. У входа спал пёс Каспар.

— Проснись, Каспар, — сказал Миловзор.

— Теперь вы будите меня даже посреди ночи, — сказал Каспар. — Вы хоть представляете себе, который час?

— А если бы я сказал тебе, Каспар, — ответил Миловзор, — что мы расстаёмся, не спрашивай, почему, беги, куда пожелаешь, что бы ты на это ответил?

— Ничего, — сказал Каспар. — Очень спать хочется.

— Я серьёзно, — донимал его Миловзор. — Представь, что я выгоняю тебя за дверь и приказываю: «Убирайся вон и не возвращайся!»

— А я вас не послушаюсь! — сказал Каспар.

— А если я запущу в тебя палкой?

— Я принесу её обратно.

— А если я попаду тебе по носу?

— Я взвою.

— И убежишь?

— И останусь.

— И как же от тебя отделаться?

— Никак. — Каспару надоел этот разговор.

— И ты туда же! — простонал Миловзор.

— Успокойтесь, — сказал Каспар. — Вы мой хозяин, я принадлежу вам. От наших разговоров, между прочим, у меня разыгрался аппетит. Нет ли у вас случайно в запасе ещё одной косточки?

Некоторое время он с надеждой взирал на то место, где был закопан ящик с кормом, а потом снова погрузился в дремоту.

Миловзор вошёл в свой Цветочный горшок и сел на землю. В крышке горшка была круглая дыра. Сквозь дыру глядела луна, отбрасывая на пол световой круг. Миловзор, не отрываясь, смотрел на это световое пятно и чувствовал, что в нём, где-то глубоко внутри, созревает страшное и чудовищное решение, принимающее всё более отчётливую форму.

Луна переместила свой свет с востока на запад. Пятно переместилось в противоположном направлении. И когда пятно остановилось на востоке, ночь кончилась, и решение Миловзора окончательно созрело.

Его лицо было бледным и строгим.

«Даже пёс не хочет, чтобы его гнали вон, — подумал Миловзор. — Мне придётся нелегко».

Глава шестая. У постели феи Гризлы

Дворец феи Гризлы, с его залами и переходами, располагался под корнем древнего Болотного дуба.

В спальном покое дворца в ожидании утреннего пробуждения феи маялись важные господа. Прошло уже несколько часов, но их повелительница всё ещё не соизволила проснуться.

Среди них находились представители разных союзов, которые объединяют подданных феи — насекомых. Ведь не все насекомые имеют одинаковый образ жизни. Одни питаются растениями, другие плотоядны. Есть даже такие насекомые, которые едят насекомых. Сообразно привычкам питания они образуют так называемые сословия, и предводители сословий имеют свой веский голос в государстве. Но в данный момент они, разумеется, молчали. Среди них особое место занимала Тля; ей не уступал по важности жук Дитискус или Окаймленный плавунец, выражавший интересы великого множества водных насекомых. Хотя в данный момент он тоже молчал.

На утреннем приёме обязаны были присутствовать и послы тех иностранных держав, которые, не будучи насекомыми, преследовали близкие цели. Вонючка была послом полевых мышей. Слизень был послом улиток. Повернувшись грудью друг к другу, они незаметно для прочих хвастались своими орденами.

Фея Гризла возлежала на своём роскошном ложе. Оно было выстелено белоснежной плесенью и украшено балдахином из тончайших волокон дубового корня, свисавших с потолка спального покоя. На страже у постели стоял Колорадский жук в полосатом сюртуке.

Он служил при дворе церемониймейстером и охранял сон государыни.

Наконец, Гризла шевельнулась, повернулась и потянулась. Потом зевнула, широко раскрыв пасть с острыми, как пила, зубами, сбросила гнилой лист, служивший ей одеялом, и протёрла левой задней ногой слипшиеся уголки выпученных глаз.

После чего она с неописуемой тупой гримасой уставилась в пустоту.

Её шестиногое величество изволило проснуться! — объявил Колорадский жук ликующим голосом.

Все сословия и державы поклонились.

Гризла мгновенно уселась на кровати и принялась завтракать. Она просто пожирала свой балдахин. Завтрак сам попадал к ней в рот, так ловко всё было устроено.

Затем она весьма непринуждённо на глазах у всех совершила свой утренний туалет.

Зелёная гусеница, исполнявшая обязанности камеристки, отшлифовала клешни на передних и наточила шипы на задних лапах. Она надраила панцирь, который Гризла носила на груди, и отскребла длинные жирные телеса, затянутые в тесные лайковые брюки цвета ржавчины.

Все эти действия совершались с необычайной быстротой. Ведь у гусеницы сотни рук, и во время работы она так извивалась, что обрабатывала одновременно все части тела.

— Нельзя ли побыстрее? — спросила фея.

Гусеница свернулась нулём.

— Продолжай, — сказала фея. — Уж больно ты обидчивая.

Гусеница немедленно развернулась во всю длину, встала во весь рост, и, пустив в ход множество своих рук, принялась плиссировать нежный прозрачный надкрылок, который Гризла носила на своей огромной попе. А фея между тем обратилась к приглашённым на аудиенцию.

— Вернулся ли Клещ? — сказала она.

Колорадский жук сделал знак Клещу. Клещ выступил вперёд, но весьма неохотно.

— Ты огласил им моё послание? — сказала фея.

— Как было приказано, — сказал Клещ.

— Когда они желают моего вторжения? — сказала фея.

— Они его вовсе не желают, — сказал Клещ.

— Кто это «они»? — сказала фея. — Садовый бог исчез, а больше там никого нет.

— У них там теперь есть один человек, — доложил Клещ.

— Человек? — не поверила фея.

— К сожалению, это так, — сказал Клещ. — И он говорит…

Что говорит этот человек? — потребовала ответа фея.

— Вы можете обезглавить меня одним движением, — заявил Клещ, проявляя твёрдость характера, — но он говорит, что если вы туда сунетесь, то получите по рогам.

Правой клешнёй фея взяла Клеща за горло.

— Ты забыл, что я могу обезглавить тебя одним движением.

— Я же сам это сказал, — возразил дипломат.

— На этот раз ты не ошибся, — сказала фея и откусила ему голову.

После этого эпизода её настроение заметно улучшилось.

— Я издаю закон об уничтожении Большого сада, — с важным видом провозгласила она. — Готовьтесь, господа. Через пять минут мы их атакуем.

Её приказ прозвучал совершенно неожиданно даже для представителей сословий и послов дружественных государств. Как все застигнутые врасплох политики, они начали говорить глупости.

Они заохали, что территория Большого сада непригодна для военных действий, что там слишком сухо для ползающих насекомых и слишком ветрено для летающих, что там слишком много птиц, и почти негде укрыться. Они дали понять, что большинство солдат пока что не рвутся в бой. Слизень заявил, что улитки боятся дроздов, владеющих зловредным искусством разбивать о камни раковины улиток. И что улитки передвигаются медленно, если вообще передвигаются, да и то только во время дождя. Слизень оказался способен лишь на жалобы и возражения, от которых не было никакого проку. А главная Тля напомнила, что тля бывает чёрная, красноватая и зелёная, и что чёрная тля, разумеется, готова воевать, но зелёную и красноватую придётся уговаривать.

Каждый хотел бы в один миг стать императором, но эти сословия и союзники — с ними просто беда!

Фея Гризла хладнокровно выслушала их трусливый ропот. Потом открыла свою челюсть и произнесла:

— Я прислушалась к вашим советам. Вы проявили любовь к моей особе и моему делу. Нужно повергнуть враждебный сад в такое состояние, которое лишило бы мужества его обитателей и вдохновило на подвиги наши войска.

— Какая возвышенная мудрость! — с облечением воскликнули собравшиеся.

— Итак, давайте вернём саду некоторую первобытность и первозданность, продолжила фея Гризла. — Подходящим местом я считаю Английский газон.

Во-первых, потому, что он граничит с нашей территорией, а во-вторых, потому, что, насколько мне известно, Овца так и не появилась.

Всех присутствующих охватило безудержное ликование. «Ура!» — вскричали эти господа. — Да здравствуете наша шестиногая императрица!»

— Мы начнём войну, как приказано, точно по графику, — заявила эта великая повелительница. — Но для начала мы её спрячем.

Дело в том, что войну можно спрятать так же, как шапку или носовой платок.

Глава седьмая. Изгнание Прилепы

В то же утро Прилепа постучалась в черепок Цветочного горшка, служившего дверью, и радостно крикнула:

— Можно войти?

— Не можно, а должно, — ответил изнутри Миловзор.

— Почему должно? — спросила, входя, Прилепа. — Ты мог бы выйти с таким же успехом.

— Нам с тобой нужно поговорить, — сказал Миловзор, всё ещё сидевший на земле. — Сегодня ночью я принял одно решение. И незачем подбирать подол и рассиживаться. Потому что решение принято и особому обсуждению не подлежит.

В таком мрачном тоне Миловзор ещё никогда с Прилепой не говорил. Она послушно остановилась и настроилась на короткий разговор, хотя предпочитала обстоятельные беседы.

— Прилепа, — сказал Миловзор. — Мы должны расстаться. Навсегда.

— Ты больше меня не любишь? — испугалась Прилепа.

— Глупости, — сказал Миловзор.

— Что в этом глупого? — сказала Прилепа.

— Если приходиться расстаться, да ещё навсегда, то больше не имеет значения, любишь или не любишь, — пустился в философию Миловзор. — Ведь тогда всё пройдёт, как будто ничего и не было.

— Ты меня прогоняешь? — сказал Прилепа.

— О боже, — заорал Миловзор. — Сколько раз повторять тебе одно и то же?

Прилепа расплакалась.

— Что я такого сделала? — рыдала она. — Это потому, что я иногда говорю лишнее?

В этот момент Миловзору больше всего на свете захотелось обнять её и погладить по голове. Вместо этого он сказал: