Наследница старой башни

-- Не ворчи. Присаживайся, будем есть и думать, что да как. Нора спит еще?

-- Сейчас выйдет, как жеж спать-то, когда солнце в глаза. А малышка еще спит, пусть отдыхает, сиротинка.

В башне и в самом деле было довольно светло – сквозь запыленные узкие окошки попадало достаточно света. А самым приятным было то, что пока Леста жарила нам на щепках хлеб, я, у противоположной от входа стены, обнаружила кухню.

Пол на первом этаже был каменный, а вот люк в полу – из широких досок. Вместо ручки – толстенное, позеленевшее от старости кольцо. Я думала, что там – погреб, или что-то похожее, но Леста, принесшая мне подогретый хлеб, покачала головой:

-- Нет, госпожа Любава. Гляньте, эка лестница-то широкая. В погреб бы ить попроще сделали. Да ить и не совсем там темно, видать – окно есть. Вы кушайте, кушайте, пока тепленько. Посмотрим, что там да как опосля.

«Опосля», оставив Нору завтракать, мы спустились вниз и обнаружили кухонное помещение. Мне показалось странным, что оно находится под землей, но Леста, покачав головой, сообщила:

-- Видать тюрьма раньше туто была. А как народ перестал в башне-то умещаться, так и переделали.

Помещение сразу стало казаться мне неприятным, хотя я и понимала, что здесь просто грязно. Комната была не такая уж и маленькая – метров двадцать, но вытянутая, как коридор. Света в нее попадало очень мало -- крошечное окошечко под самым потолком находилось ниже уровня земли. Вид из него открывался совершенно непонятный – нужно будет снаружи глянуть, что там такое.

Когда-то стены были побелены, но сейчас выглядели ужасно – серая, местами обвалившаяся штукатурка, видна грубая кирпичная кладка, покрытые слоями пыли котлы и горшки на двух толстенных навесных полках, кухонный широкий стол, одну ножку которого заменяло толстенное полено. Большая колода, возможно – для рубки мяса, и в нее воткнут ржавый топорик. Сильно проржавевшая плита, довольно большая, с двумя топками. В целом, пожалуй, ничего страшного, нужно только отремонтировать и отмыть все, что уцелело. Из плюсов то, что здесь, на кухне – сухо.

Чай пить сели у огонька.

-- Ты, Нора, останешься с Элли, а мы с Лестой прогуляемся до деревни. Нужно нанять женщин для уборки и стирки.

-- Да госпожа Любава! Ить зачем же вам самой-то бегать? Я ить схожу до старосты, да и велю сюда придтить. – всполошилась Леста.

-- Нет, Леста. Сходим вместе. Я хоть гляну, как там местные живут. Надо бы мне только платье попроще.

Леста недовольно поджала губы, но спорить не стала. После завтрака отправилась разбирать сундуки, бурча про себя, но так, чтобы я слышала:

-- Мыслимо ли дело! Баронесса, а пешком идтить собралась! Ить этак вовсе негоже.

Я мысленно поставила себе галочку в пункте транспорт. Нравится мне или нет, а нужно какое-то средство передвижения. И, наверное, придется купить коня? А к нему нужен конюх, корм и все остальное. Ничего, разберемся со временем.

Леста, покопавшись в сундуках, выложила мне одежду, от которой я отказалась наотрез. Сюда я ехала в темно-коричневом длинном бархатном платье. Толстая мягкая ткань, теплое, но не слишком удобное, со шнуровкой на спине. В знак траура на руке крепилась широкая черная повязка.

Стирки такая одежда не перенесет – красители не стойкие. Потому такие платья и не стирают вовсе. Зато под него одевается тонкая батистовая или полотняная одежда, которую называют «нижним» платьем. В общем-то, на платье и похоже, даже рукава до локтя имеются. Вот эту сорочку меняют ежедневно, так же как и свободные, широкие «трусы». Больше, конечно, они похожи на короткие «бермуды».

Судя по тому, как хотела сестрица заполучить эти самые сундуки, ткани здесь не самые дешевые. Таскаться в таких по деревне – не лучшая идея. Леста ворчала, но все же пошла искать одежку попроще.

Я представляла себе что-то вроде ее платья или платья Норы: простая гладкая шерсть, скучноватого тусклого цвета, серого или коричневого. Так одевались горничные в замке. Но самое простое, что у меня нашлось, было явно сильно дороже. И ткань другого качества, да и кружева на отделке хоть и узки, но шелковые.

-- Леста, а еще попроще нет одежды?

-- Госпожа Любава! Дак кудысь еще проще?! Домашнее платье, самое что ни есть простое! Чай ить не чернавка идет, а баронесса!

-- Леста… -- начала было я, но потом замолчала. Спорить с ней нет смысла. Судя по всему, одежды попроще баронессам не положено. Благо хоть, платье не по полу волочится. Такая длинна называется миди.

Переодеваться пришлось прямо здесь, у сундуков. Леста выложила и чистое белье, и новые чулки. Вязаные, теплые, они имели специальные длинные ленты, которые крепились к плотному поясу. Потому одевалось все в таком порядке: сперва, прямо на голое тело, пояс с чулками, затем -- нижнее платье, потом нижняя юбка, и только потом – верхнее.

Надо сказать, что в карете в чулках было достаточно тепло – я ведь сидела. Но вот выходя на улицу, всегда ощущала неудобство: попу прикрывал только тонкий батист. Мысленно я поставила еще одну галочку – проверить одежду Элли. Так и застудить ребенка можно.

Леста подала мне легкую меховую накидку с капюшоном, накинула на шею длинный шнур, на котором держалась муфта, помогла зашнуровать довольно удобные ботинки, и, довольно оглядывая, заявила:

-- От! Ить и не видно под шубкой-то, что платье простое! Сейчас, госпожа Любава, сейчас. Быстренько я оденусь, да и отправимся.

-- Не торопись, одевайся спокойно. – Я хотела обойти башню, и понять, как выглядит кухня снаружи.

Глава 15

На улице было по весеннему хорошо, но еще прохладно. Я сладко зажмурилась от солнца и первый раз за все время подумала о том, как здорово быть молодой: когда нет больных суставов, нет нужды бесконечно проверять давление, да и зрение, как у орла. Подумаешь, хозяйство расстроенное досталось. Разберусь!

Оглядела плохо мощеный двор, деревянные постройки, отметила, что нужно будет сделать канавку, чтобы вода быстрее стекала, и заложить камни там, где они отсутствуют. Ну, это не срочно. Пошла искать кухню.

Выглядела снаружи она странно, надо сказать. Сама башня располагалась на невысоком холме, на его плоской вершине. Родник находился где-то ниже по склону. Сейчас из-под снега даже выглядывали три ступени, ведущие к нему. А ведь вчера никто их не заметил: спускались рядом, протоптав тропинку.

А в самом холме был прокопан длинный узкий ров, который и упирался в кухонное окно. Получается, кухня расположена в цоколе. На дне рва еще лежал недотаявший снег, торчали травяные засохшие стебли. Я так и не поняла, зачем его сделали. Чтобы свет попадал на нижний уровень? Так ведь достаточно было яму рядом вырыть. Ладно, разберемся.

Вышла Леста, закутанная в большой овечий тулуп и шерстяной платок, и мы отправились в деревню. Видно было, что в домах топят печи или камины: в высокое весеннее небо улетали серые столбики дыма.

Дорога была просто отвратительной. Судя по всему, по ней давным-давно не ходили. Скорее даже, не дорога, а заросшая травой широкая тропа. Сейчас эта самая трава, перезимовавшая под снегом, выкидывала первые, еще бледные и тонкие стебельки. Что ж, значит, ее тоже нужно приводить в порядок.

Мы подходили ближе, и выяснялись некоторые подробности. Дома каменные, побелка прямо по камню, без штукатурки. Крыши черепичные, цвет только непривычный – черно-серый, а так почти обычная черепица. Во дворах на привязи собаки мелкие и гавкучие. Заборы низенькие, где каменные, а где и дощатые, серые от старости, самые стандартные.

В крайнем доме отворилась дверь, на ступеньку вышел пузатый мужик и, поднеся к глазам руку козырьком, всмотрелся в нас. Посмотрел, как мы бредем по тропе, еле выдирая ноги из грязи, и скрылся в доме.

Снова вышел через минуту, уже накинув тулуп, и двинулся к нам навстречу. До его дома оставалось метров тридцать, когда мы подошли друг к другу.

-- Добрева утречка, барышня, – поклонился он мне. – Случилось чего, или заплутали? Откель такие будете?

Внешность у него была не самая приятная: маленькие настороженные глазки-буравчики, пухлые щеки подрагивали, как желе. Под красноватым носом свисающие неряшливые усы: пополам рыжего и седого. Рта не видно. А завершали портрет косматые брови, как занавеска, прячущие выражение глаз.

-- Не барышня это, а самая что ни есть баронесса Розер! Ить хозяйка ваша приехала, а не просто так! – важно ответила Леста.

Я кивнула, подтверждая ее слова и одновременно здороваясь. Взгляд мужика мог во мне дырку прожечь, но кланяться он начал еще любезнее:

-- Хозяйка – это хорошо! Очень даже замечательно, что хозяйка! Вы, ваша милость, уж не побрезгуйте, зайдите в дом-то ко мне. Жена сейчас и чаек спроворит, с холоду-то самое оно-то – чайку испить.

-- Да ты сам-то кто такой будешь? – Леста смотрела подозрительно, даже вышла на шаг вперед передо мной. Явно собиралась защищать, случись что.

-- Дак я староста местный, Пронтом кличут.

-- Ну, раз староста, ить грамоту разумеешь?

-- А то как же. Разумею малость, – мужчина весьма ощутимо напрягся, а я протянула ему открытый конверт. Мэтр Фонкер отдал мне все бумаги: и на земли, и копию завещания, и договор на содержание Элли и еще кучу бумаг. Посмотреть их у меня времени еще не было, но конверт для старосты деревенского мэтр мне отдельно в руки подал.

Читал староста по слогам, долго, смешно шевеля даже не губами, а усами своими. Наконец вздохнул, смахнул пот со лба и пригласил:

-- Пойдемте, госпожа Розер, в дом-то. Студеный нынче ветер. Тамочки и поговорим, и обсудим, что надобно.

Ветер не был таким уж холодным, но Леста, посмотрев на меня и дождавшись кивка, велела:

-- В тепле-то и говорить сподручнее. Веди уж.

Пронт, чуть переваливаясь, как утка, шел впереди, а я высматривала подробности. У крыльца дома дорожка камнем выложена. У собаки, хоть и мелкой, добротная крепкая будка и подстилка соломенная, толстая, для тепла. У двух узеньких окошечек, что украшали фасад дома, огороженный камушками маленький палисадник. Похоже, просто для красоты тут цветы растят.

Сам дом встретил нас небольшими сенями и довольно уютной горницей. Печь-плита заставлена горшками и чугунками, возле нее женщина невысокая хлопочет. Волосы прибраны под беленький платочек, сама щуплая и маленькая, как воробышек. Коричневая тусклая кофта и юбка синяя. Точнее, была когда-то синей, а сейчас уже изрядно вылинявшая.

-- От, Нийка, смари, – хозяйка наша приехала. – отдуваясь сказал Пронт.

-- Ой, батюшки! Да ведь это никак, госпожа Любава?

Я растерялась, а женщина, держась за щеку, продолжала причитать: