Наследница старой башни

Везти меня в город собирался сам Прон. За эти несколько дней я стала относится к нему лучше. И убедило меня в его «хорошести» даже не то, что он всегда отстаивал интересы своих селян, а то, как он с женой общался. Спокойно, по-человечески, без приказного тона. Я была у них еще пару раз и заметила очень тронувшую меня штуку: они любят друг друга. Да, вот эта маленькая добродушная худышка любит своего постаревшего и расплывшегося Прона. И еще одна деталь: тот самый наш разговор о дороге. Закончился он так:

-- Ну, можно и на телеге, раз вы, госпожа Розер, так велите. Сам вас повезу и присмотрю, чтобы худого не вышло. Только вот хоть с места меня гоните, а поедем длинной дорогой.

-- Нет, короткой! Я не буду тратить столько времени! Я же сказала: если что случится, я все потери оплачу.

-- Оплатите… это, конечно, добро. Только ведь ежли коняга ногу сломает, его прирезать придется.

-- Еще и сверху дам… В смысле – прирезать?!

-- А вот так, – он развел в стороны пухлые руки и пожал плечами. – Ежли человек ногу сломает, так оно того, лечить будут. Даже ежли хромой останется, родные не бросят. А ежли конь? То ить как его лечить? Сказывают, при герцогском-то дворе в Энгерте есть отдельный лекарь для коней. Вроде как герцог привез его издалече. Только ведь лекарь-то лошадиный к нам не поедет. Деньги ить всегда хорошо, а вот животину-то так и сгубить можно…

Он не указывал мне. Просто объяснял неразумной барыне, к чему может привести спешка. Упираться я не стала, куда уж тут. Я не вегетарианка, знаю, откуда котлеты на столе берутся. Но и губить животину от собственной дури – это уж слишком. Вздохнув и смирившись с потерей времени, я сказала:

-- Хорошо, Прон. Едем так, как ты говоришь. Может, подскажешь, что еще в дорогу нужно взять?

-- От и ладненько! От и славно! А в дорогу, госпожа баронесса, накидку теплую надобно. Еды поболее: в городе, конечно, есть что купить, но тут-то у нас подешевле всяко будет. Хлеб там можно брать, а яичек здесь сварим. Ну и спать на чем тоже надобно. Даже если там в трактире ночевать станете, то в дороге ить все одно придется или в избе, или в телеге.

-- Я поняла. Через два дня платье дошьем и поедем. И не зови меня баронесса. Говори просто: госпожа Розер.

-- Оно и верно, – он согласно закивал головой. – Ни к чему этак внимание-то привлекать. От разживетесь каретой да кучером, тогда уж и все почести ваши будут.

Я уже собиралась домой, Леста встала и накинула на плечи тулуп, когда вспомнила, что есть еще один вопрос:

-- Прон, а не подскажешь, что за странная канава от окна кухни идет? Снег там сошел, я посмотрела – дно плотно камнем гладким выложено. Это зачем такое?

-- Это, госпожа Розер, грязную воду сливать. Конечно, ее почистить нужно, траву повыдергать. А как кухарка у вас появится, так ей полегче будет. Открыла окошечко и плеснула туда.

-- В жару ведь вонять будет?

-- Нет, светлая госпожа, ежли следить, не будет. То дождем промоет, а то и золы в горячей воде развести и слить. Оно грязь-то всю и смоет. Прежняя кухарка, что при господах жила, при родителях ваших, оченно хвасталась!

Утром третьего дня к башне подогнали телегу, наполовину засыпанную соломой, и Леста натаскала туда подушек и тряпок. Взяли с собой и ее тулуп, и мою меховую накидку. Вроде днем тепло, но мало ли что. В ногах укрепили две корзины с простецкой едой: такой, что может пару дней не портится.

Прон, оглянувшись и заметив, что мы уселись, спросил:

-- Ну, госпожа… Едем?

-- Трогай!

Глава 18

Дорога вытрясла мне всю душу. Прон ворчливо объяснял, что весной всегда так.

-- Дороги размывает, госпожа Розер. Иногда ить и вовсе не проехать. Потому ярманка и проводиться после святого Николаса, а не за месяц до него!

Святой Николас, как я поняла, это какой-то местный покровитель науки и почему-то заодно торговли. Пояснения я не просила, побаивалась.

Ночевали в крестьянской избе, и тут цены меня поразили окончательно. Приятно, надо сказать, поразили. За еду и ночлег спросили с нас очень скромно. Поужинав, я разговорилась со старостой, пытаясь понять, почему так. Почему в трактире спрашивали серебро, а здесь за все расплатилась медяшками.

-- Ну ить вы и сравнили, госпожа Розер! Это вы зараньше-то на торговом тракте останавливались. Тамо-то, ясное дело, цены завсегда лютые! А здеся простая деревня. Окромя наших селян никто и не ездит.. Ежли тут хозяева серебром начнут брать, так и вовсе без доходу останутся. А денежка-то, она завсегда нужна.

В общем-то, это было логично. В центре Москвы и такси, и чашка кофе будут дороже, чем в подмосковном городке. Сильно дороже.

Разглядывая местные дома, я понимала, что мне сильно повезло с попаданием. Нельзя сказать, что крестьяне тут жили очень богато, но и уровень развития мира не был самым уж примитивным. Когда я дома слушала аудиокниги о викингах, например, то поражалась их быту. Даже если в книгах авторы и не стремились создать идеально точную реальность, но все равно можно было понять, что окна не стеклили даже в богатых домах, что печей не знали, что костер разводили в открытом очаге и прочее.

А здесь были даже масляные лампы, некое подобие керосинок, со стеклом и возможностью убавить-прибавить свет. Пусть это дорого, и за лампу хозяин потребовал лишнюю медяшку, но уж всяко лучше, чем при лучинах и факелах сидеть.

Понятно, что остановились мы не в самой нищей избе, но на ужин нам предложили яичницу с ветчиной. Не думаю, что сами хозяева ежедневно мясо едят, но даже если хранили его к праздникам, и то хорошо. Да и не выглядели они изможденными и голодающими. И кровати нормальные, и подушки-одеяла есть. И половички на полу, да и дома – не избы курные*.

Хозяйка дома Телья, расторопная женщина лет тридцати пяти, шустро управлялась и с хозяйством, и с двумя мальчишками-близнецами лет пяти, и с мужем. Тот, напротив, был крупный, чуть медлительный и очень основательный. Когда с ужином мы покончили, Телья предложила взвару попить и даже присела ко мне за стол. Прон вышел коней посмотреть: их передали подростку лет пятнадцати.

-- Я, госпожа, проверю, как оно тама…

Хозяин отправился следом за гостем, буркнув, что скоро вернется.

Ну, хоть Леста и поморщилась недовольно, что я с крестьянкой собралась чаевничать, но я строго-настрого велела ей еще в начале пути баронессой меня не звать. Едет горожанка из небогатых, по собственной надобности, и всё! Так что горничная моя уселась чуть в стороне. Сама от чая отказалась, но беседу нашу с хозяйкой слушала.

А сама беседа, надо сказать, ввела меня в некий ступор. Хозяйка жаловалась на старшую дочку-вдову. Мужа своего при этом называла уважительно: сам. Хозяин, значит.

-- Ерка-то у меня красивая дюже, коса вона в руку толщиной. Оно и понятно, что хоть и вдова с дитями, а кружат вокруг жонихи-то. Ить мальчишкам-то уже по пять годков, доколь она при нас сидеть будет? Сам-то мой и не против, говорит: «Пущай живет, покуль замуж не выйдет», а сколь она еще перебирать станет? За первого не пошла – бедный. Ну, тут ладно, и впрямь, не больно справно парень жил. А теперь чего не хватает? И дом свой, и коровка есть, и хозяйство доброе! И в город ездит, торгует. А она уперлась, заладила: старый да старый! А какой старый?! Под семьдесят ему, аккурат самый сок мужик! – Телья налила чай из кружки в широкое блюдечко, подула и принялась «сёрбать»**.

Сколько?! Я с великим трудом удержалась, чтобы не ойкнуть. Семьдесят – самый сок?! А сколько же тогда всем остальным?! А мне?! А сколько тут вообще живут?! Надо бы как-то аккуратно спросить.

-- Телья, а самой-то дочери сколько лет?

-- Ить прошлый год тридцать семь уже и набежало. Просидит при моей юбке еще годков десять, ить и не возьмет никто!

Я чувствовала, что чего-то не понимаю. Если дочери столько, то сколько самой Телье? Я бы, навскидку, ей лет тридцать пять дала, не больше. Да и внуки у нее пятилетние, а я думала, что это ее дети.

-- Телья, а самой-то тебе сколько лет?

-- Ой, ить старуха я уже! – с улыбкой отмахнулась хозяйка. – Ерка-то у меня последыш, это уж я под старость годков родила себе утеху. От сам-то ее и набаловал! Ить той год восемьдесят годочков стукнуло. – вздохнула она. – Летит время-то, летит…

Я отхлебнула из кружки чай, чтобы сделать паузу и прийти в себя. Что-то у меня местная математика никак не складывалась в голове. Тут в сенях кто-то завозился, а затем распахнулась дверь в избу, и вошла крупная молодая девушка. Двадцать лет, ну, край, двадцать три. Высокого роста, пышная, но не рыхлая, а как будто литая. Та самая коса, о которой говорила ее мать, тяжелым жгутом переброшена на грудь. На Телью не похожа: в отца пошла.

Хозяйка обрадовалась:

-- Ой, приехала! А мы вас завтрева ждали только!

-- Быстро управились в этот раз, – она приветливо кивнула Лесте и мне и попросила Телью: -- Мам, чайку бы с дороги.

-- Может, покушать?

-- Нет, ели недавно, чайку бы, – она возилась у дверей, расшнуровывая обувь.

Мальчишки высунулись из угла, в котором тихонько играли, но не побежали, а ждали, пока мама подойдет. Только улыбки до ушей говорили, что они соскучились. Ерка прошла в дом, присела на корточки и обняла сыновей. Что-то тихо наговорила им на ушки, погладила-пообнимала и, вручив непонятные пестрые штучки, какие-то сувениры, присела к столу на свободный табурет.

В углу сейчас раздавались тихие шепотки и смешки. Сыновья Ерки что-то обсуждали. На редкость славные мальчишки. И воспитанные такие! Понимают, что в доме гости: не лезут, не шумят. Да и вся семья довольно мирная. Я решила, что стоит привезти им из города какую-нибудь приятную мелочь.

Хозяйка возилась у плиты, наливая травяной отвар в кружку и подрезая хлеб. Я смотрела на девушку и поражалась: какие тридцать семь? Шутят они, что ли? Телья, как будто не она только что суетилась для дочери, ворчливо проговорила, обращаясь ко мне:

-- Тридцать семь годков ей надысь набежало. Не маленькая ить уже! Еще бы и родить успела, а она ить так и провыбирается!

-- Ой, мама! Не ворчи ты, заради всего святого! – добродушно отмахнулась дочь. – Сговорились мы, сговорились. На красный день сватов зашлет.

-- Ох ти мне! – всплеснула руками Телья. – Надобно тесто ставить!

-- Мам, какое тесто?! Пять дней еще есть.

-- Молчи! Много ты понимаешь! Гостинный хлеб ить отлежаться должон!

Понимая, что дочери и матери есть, о чем поговорить, я попросила показать, где мы спать будем. Комнатка крошечная, беленая и чистенька. Две кровати и две табуретки, больше мебели нет. Простыни свежие хозяйка постелила и дверь закрыла.

-- Леста, а сколько тебе лет?

Леста с удивлением глянула на меня, на секунду даже задумалась и сообщила:

-- Девяносто восемь, вроде бы, госпожа. Али девяносто семь?! – она развела руками и призналась: -- Не помню я точно.
___________________

* Курной или чёрной избой называется изба с топкой по-чёрному. Во время топки дым идет из устья печи прямо в помещение, а затем уж выходит или в деревянную трубу-дымницу в потолке, или в открытую дверь.
Считается, что в таких избах все было покрыто слоем сажи. Это не совсем так. Точнее, совсем не так. И рушники на стенах белые висели, и посуда на полочках стояла, и стены были чистые достаточно. Закопчёнными были только устье печи и два-три венца под самой крышей. Печь ставилась таким образом, чтобы дым, уже отдавший тепло избе, уходил четко в одном направлении, как раз в дымницу. КПД таких печей был максимально высок, до 95%. Был и еще один плюс в черной топке -- дым выполнял дезинфицирующую функцию, в курных избах никогда не заводились тараканы и клопы.

**Сёрбать – шумно прихлебывать. Можно чай, даже бульон или суп.

Глава 19

К городу мы подъехали ближе к вечеру третьего дня. Дорога между второй деревней, где мы ночевали, и городом была в отвратительном состоянии. Да и сама деревенька не выглядела опрятной. Земли какого-то обедневшего дворянина, который здесь и не появлялся. Следить за ними некому. Прон переживал: