Филарет – Патриарх Московский (книга вторая)

Фёдор издевательски улыбнулся.

— Что значит: пустят-не пустят? Царь ты или не царь?

Царь скривился.

— Царь-то царь, да просят они слишком много. Нет у меня пока возможности такой, чтобы Исмаилу потакать. Спорит он с наместниками Астраханскими, что те людишек евойных привечают и под свою руку берут. С Иваном Черемисиновым лаялся, всё убрать просил, теперь на Выродкова пишет. Жалуется, что и с детьми, и с другими родичами из-за меня рассорился и, что де они его «русином» дразнят.

У Попаданца в голове снова что-то щёлкнуло.

— Русином, говоришь? — Фёдор отрицательно покрутил головой. — Что-то мниться мне, что он на твою сторону перешёл, когда захотел с твоей помощью своего брата Юсуфа ликвидировать и самому ханом Ногайской орды стать. И стал, между прочим. А теперь сыновей своих, как шакалят, на тебя натравливает. У него вроде, как есть обязательства перед тобой имеются, а дети его: Дин-Ахмед и Урус против тебя пойдут, государь. И долго против Руси воевать будут.

— Старший его сын Мухаммад мне присягнул.

— Убьют они его через год и Дин-Ахмед ханом станет.

— Ты знаешь, когда умрёт Исмаил?

— Через два года. Дин-Ахмед возьмёт четвёртой женой дочь Темрюка и станет тебе зятем, чем попытается уровняться с тобой. Ты же его отца Исмаила своим братом не называешь. И с тех пор ногаи станут отдаляться от тебя. А через десять лет пойдут вместе с крымским ханом на Москву и сожгут её.

— Вот бляди! — выругался царь. — И что делать?

— Да, что ж тут поделаешь? Этих ногаев, и других народов, из остатков золотой орды, подтянутых к твоим границам, ведь сотни тысяч, а то и миллионы. А у тебя людей сколько? И всех их крымский хан через своих посланников возбуждает против тебя. Сколько раз тот же Исмаил пытался послов к Гирею отправить? Думаешь зачем? Смог бы, давно бы под него ушёл.

— Дела-а-а…

Иван Васильевич остервенело вцепился в подбородок и стал драть его, струдом пробираясь к нему пальцами через спутанную бороду.

— Я из-за тебя, Федюня, весь чешусь.

— Помыться тебе надо.

— Ха! Как помыться-то, с дыркой в чреве?

— Можно помыться, если осторожно. Вместе сегодня пойдём. Я помою тебя, государь. А то козлом ты попахивать стал.

— Но-но! Я попрошу! — погрозил пальцем царь. — Не лай на царя!

— Да, кто же на тебя лает. Я же просто говорю, в баню сходить надо.

— Бабу бы, — вздохнул государь.

Вздохнул и Фёдор.

— Возьму, так и быть, — буркнул он.

— Англичанок своих? — скривился государь. — Тощие они у тебя, как селёдки.

— Нашёл, тоже мне, сутенёра, — буркнул Фёдор. — Откормились они уже. Пухлее с лета стали.

— Токма не тех, что с этими… с англичанами твоими… того…

— Ты, что это заладил: «твоими, твоими»? Какие они мои? Это твои англичане. Да и англичанок тебе привезли. По твоему же заказу, государь! Ты это чего с больной головы на здоровую валишь?

Его «понесло». Вероятно выплеснулось то напряжение, что он пережил, общаясь с английскими рзидентами. Фёдор расставил пальцы «веером».

— Я, видите ли, разруливаю его косяки, а он меня ещё и грузит! Рамсы попутал?

Попаданец и сам не заметил, как перешёл на тон разборок времён «девяностых». Коснулась и его эта «тема», как говорили в тех же «девяностых».

Глаза царя Ивана увеличились почти в двое, рот едва не приоткрылся от удивления. А Попаданец, поняв что его занесло «конкретно», упал перед царём на колени и заголосил.

— Ой, Иван Васильевич, прости Бога ради. Что-то я сам рамсы попутал. Не вели казнить, великий государь!

— Охренел, что ли? — спросил Иван Васильевич испуганно. — Напугал. Ты это с кем так разговаривал?

— Когда, сейчас? — тоже испуганно спросил Попаданец. — С тобой.

— Да нет. Не сейчас. Раньше ты с кем так разговаривал?

Фёдор скривился.

— Да было у нас времечко. С татями. Это на их языке.

— Сурово вас ломало, — покачал головой государь. — У нас тоже на думе так разговаривают. А если ещё на офеньском языке… У-у-у! Ничего не понять, но так страшно! Потом, правда, в бороды цепляются и кулаками в носы суют.

— У нас так же было, — вздохнул Попаданец. — Так, что… С ногайской ордой всё сложно будет. И идти за золотом в верховья Самарки, наверное, не получится. Даже если сейчас ногайцы пропустят, то потом могут с золотом не выпустить

и не дай Бог наши рудознатцы золото найдут. Там их ногайцы и похоронят. А по поводу Исмаила… Лучше бы тебе из под него его родичей к себе переманить.

— Юсуфовские все у меня в Астрахани. Из-за того Исмаил и злится. А те, не чтобы за стенами Астрахани сидеть, набеги на него учиняют.

Царь Иван рассмеялся, потом посуровел.

— Ладно. Подумаем ещё что с набегом на Москву делать. Одно понимаю, что ты прав про войну с Ливонией. Тут укрепляться надо. Заслоны ставить, крепости.

— А с другой стороны, — задумчиво произнёс Попаданец. — Если ты из Москвы уйдёшь в Александровскую Слободу, так и пусть её Гирей жжёт. Особливо, если в той Москве соберутся все твои недруги.

* * *

Глава 16

— Ты думаешь, ежели Гирей Москву пожжёт, он остановится? Не только Москву пожжёт, а и другие города и веси пограбит, до Слободы дойдёт. Тогда до Новгорода придётся бежать. А он, злодей, людишек в полон заберёт. Нельзя допускать крымчаков на Русь.

Фёдор пожал плечами.

— Ну, так не допускай. Я тебе сказал, когда Гирей придёт очень сильный: с ногаями, кабардой, а до того раз в три года нападать будет, пользуясь тем, что основные твои войска на Ливонском фронте топчутся. Да и ногаи твоего Исмаила каждый год за Волгу ходят и ходить не перестанут, ослабляя приграничье.

Иван Васильевич нахмурился. И нервно «забарабанил» пальцами по деревянному подлокотнику мягкого кресла, собранного из морёного дуба в казённых мастерских «конторы». Кресло, если поднять его за подлокотники, раскладывалось в спальное ложе и такая «механика» очень нравилась царю.

— Можешь ты смутить разум, Федюня. До разговора с тобой так всё понятно было, а теперь прямо не знаю куда бежать. Ведь страх то какой! Коли на нас со всех сторон кинутся, так растопчут. Разорвут Русь, волки позорные.

Попаданец удивился словосочетанию «волки позорные», но вспомнил, что очень много слов и выражений древности «дожило» до его времени. Может быть с несколько изменённом смыслом (а то и совсем противоположным), но дожило.

— Разорвут, государь. Я же тебе о том и толкую. И это, между прочим, исторический факт. Если её не изменить, то через сто лет Русь заплатит крымскому хану дань за всё то время, что не платила. Лишь бы крымчаки перестали грабить эти земли.

Царь страдальчески скривился и едва не заплакал. Иван Васильевич сдержался, но его глаза предательски заблестели.

— То есть, ты хочешь сказать, что мои реформы приведут к катастрофе?

Попаданец не стал его жалеть. В принципе, «самодержец», каким царь не был, но хотел видеть себя на троне России, уже был подготовлен к удару.

— Ну… В общем-то, да. Я тебе говорил. Сразу после твоей смерти, которая, кстати сказать, вызовет подозрение своей естественности.

Царь поморщился.

— Говори по-нашему. Не понимаю тебя.

— Ну… Станут подозревать Годунова, что он тебя задушил, чтобы самому сесть на царство.

— Бориску⁈ На царство⁈ Голову срублю! — вскипел царь.

— Его не станет, другие задушат.

Царь расширил глаза от ужаса.

— Тьфу на тебя! Что ж ты мелешь⁈ Ажно сердце захолонуло!

Фёдор пожал плечами.

— Что ж поделать? Ничего не попишешь! Сам приказал правду говорить.

— Дьявол! Точно — дьявол тебя ко мне прислал! — застонал Иван Васильевич и обхватил голову руками. — В голове всё кипит! Душа стонет…

— Давай я тебе взвара успокоительного налью? — будничным тоном спросил Фёдор.

Царь открыл один глаз и посмотрел на «советника».

— Лучше водки.

Фёдор отрицательно покрутил головой.

— Спиритус — это точно дьявольская водица. От неё лучше не станет. Водка — не лекарство, а удовольствие. Я тебе пиона накапаю.

Фёдор поднялся и, открыв свою «аптечку», — саквояж, где чего только не было — вынул тёмного стекла пузырёк, накапал из него в серебряную чарку и плеснул в неё водицы.

— Выпей и успокойся. Ничего не изменилось. Мы сидим, разговариваем и, заметь, знаем, где подстелить соломки. Пословицу помнишь?

— Какую? — спросил царь и выпил лекарство.

— Простую. «Знал бы, где упасть, подстелил бы соломки».

Царь удивлённо дёрнул головой.

— Не знал такую.

— А вот теперь знаешь. И не только поговорку знаешь, но и где соломку стелить.

Слова советника ложились ровно, словно кирпичи в стену. И Иван Васильевич вдруг почувствовал, что страх, сковывавший его душу и тело, проходит.

— А ведь действительно, — подумал он. — Что я теряю? Ничего. Всё идет так, как и шло. И даже если ничего не менять, жить мне ещё целых двадцать лет. А это много! А там… Можно будет и добровольно передать власть сыновьям. Лучше бы, конечно, Ивану, но «Он» говорит, что погибнет Иван…

Царь поднял глаза на «советника».

— Ты ни разу не сказал, отчего погибнет Иван.

Фёдор тоже посмотрел на царя и пожевав' губами, и посуровев лицом, произнёс:

— В истории сие есть загадка. Но мниться мне, что промеж вас свара случилась и в той сваре не малую роль сыграли мои родичи, коих ты приблизишь к Иванову двору.

— Твои родичи? Кошкины, что ли? Яковлевы и Юрьевы?

— Они, государь. Видишь, ничего от тебя не скрываю. Но не торопись гневаться на них. Сам видишь, что сын твой растёт зело упрямым, своенравным, завистливым и обидчивым. Ему шесть лет, а он спорит с тобой и гневается.

— Он горюет по матери, — вздохнул царь.

— Это — понятно, что горюет, но и когда Анастасия была жива, царствие ей небесное, — Фёдор перекрестился, — он и ей прекословил. Вздорный у тебя отпрыск растёт, государь. Хотя, может оно и к лучшему. Такие, ладными правителями становятся если умом не обижены. Тут, главное тебе тогда вовремя отойти в сторону.

— Когда он погибнет? — осторожно спросил государь и поправился. — Должен погибнуть…

— Через десять лет.

Царь задумался.

— Семнадцать лет? — он пошевелил пальцами. — Я был моложе. Пусть правит.

— Вполне возможно, что вы рассорились из-за опричнины, ибо уже на следующий год после его убийства, ты опричнину отменил.

— Убийства? Его убийства? Я его убил? О, Господи! — царь схватился за сердце.

Фёдор вскочил с кресла.

— Что ты, что ты, государь. Я же говорю, что не известно, от чего Иван погиб. Разное сказывали.

— О горе мне! — возопил Иван Васильевич. — Уйду! Уйду в монастырь!

— Ага, — саркастически ухмыльнулся Фёдор. — Правильно! А, здесь пусть всё зарастёт говном и мелкой ракушкой! И пусть бояре твоего Ивана харчат, а не тебя! Да и малого Фёдора заодно.

— Нет! Мы все уйдём в монастырь: и я, и сыны. А бояре пусть сами себе другого царя выбирают!