Цвет моего забвения

— Как тебя зовут? — спрашивает она.

— Вилма, — представляюсь я, протягивая руку.

— Ты что, — девушка пожимает мою руку. В её единственном глазе плещется искреннее изумление. — Помнишь?!

— А почему я должна не помнить? — фыркаю в ответ.

Странная девушка. Очень. Может, зря я с ней связалась?

— Так ведь, — одиннадцатая мнётся, обрывая фразу. — И ты помнишь, как мы здесь очутились? И из-за чего всё?

— Я увидела, как ты болтаешься вниз головой, и решила помочь, — вспоминаю я. — А потом мы залезли на крышу.

— А что было до? Ты помнишь?

Я вгрызаюсь в память, как в свежий хлеб. Мгновения отматываются назад. Последнее, что я вспоминаю — лохматое небо над головой и солнце, плывущее на запад. Нити лучей на моей коже, похожие на золотую паутину, и горячий гудрон крыши под задницей. А потом я просто встала и направилась к чердачному окну, словно так оно и было нужно.

— Ммм, — тяну я. — Наверное, меня по голове ударили. Память вышибло.

Вот это номер! Я ничего не помню о своём прошлом, но забыла о том, что забыла! Забыть о том, что чего-то не помню, могла только я — Вилма. Как там моя фамилия? Должно быть, Вилма Непомнящая, или Вилма Склерозная.

Одиннадцатая смотрит на меня с ухмылкой. Я растягиваю губы в ответ. Так мы и общаемся: улыбками, как две новорожденные девочки. Этого так много, чтобы остаться на плаву. Этого так мало, чтобы понять, к чему это всё.

Ладно. Главное — не поддаваться панике. Вот я, Вилма: здесь и сейчас, и неважно, что было до. Может, ничего и не было?

— Значит, меня тоже по голове ударили, — бормочет одиннадцатая в ответ. — Это — единственный вывод, который напрашивается.

Ох, не нравится мне эта тема!

Мы стоим у ограждения и смотрим на город в клетчатом узоре. Если быть предельно честной, то, что лежит под нами, назвать городом можно лишь с большой натяжкой. Асфальт, вздувшийся буграми, сквозь который прорастают деревья. Диагональные улицы, обрамлённые сгоревшими частными домиками: стопками чёрных угольков. Вдалеке торчат покосившиеся трубы завода, на котором давно никто не работает. Разбитые окна цеха отражают закатный свет. Одним словом, тлен. Лишь цветущее озеро садов вокруг руин внушает непонятную радость.

— Ну, так как тебя зовут? — хмурю брови.

— Не помню, — она разводит руками. — Даже намёка.

— Как же нужно не уважать себя, чтобы забыть своё имя! — удивляюсь я.

— Ровно настолько же, насколько нужно, чтобы забыть о наличии памяти в принципе, — ох! А она занудлива! И остра на язычок, нужно отметить.

— Я буду звать тебя Одноглазой! — вырывается у меня изо рта, но я ничуть об этом не жалею.

— Почему так грубо? — растягивает девушка обиженно.

— Потому, что ты себя не уважаешь.

— Одноглазой? — переспрашивает одиннадцатая. — Вот, значит, как?

— Могу ещё Занудой. Или Акробаткой. Выбирай!

К моему удивлению, она смеётся. И её хохот заразителен. Я подхватываю его и чувствую, как напрягается диафрагма.

Диск солнца плющится у горизонта. Закат насыщается чистой кровью. Звонкий смех летит по крыше, распугивая жирных птиц и летучих мышей.

Вот они мы: здесь и сейчас. Какое значение имеет то, что было до?

Десять

— Скажи, почему мы здесь? — вздыхает Лорна непонимающе.

— Мне жаль, — я не нахожу слов лучше. Но лучше уж признаться, что ничего не знаю, чем изобретать несуществующие истины. — Мне правда очень жаль.

— И ты тоже ничего не помнишь?! Но как же так?!

Наши шаги хлюпают по густой грязи. Я пожимаю плечами и отворачиваюсь. Состояние Лорны понятно мне: двумя часами ранее, когда меня разбудила Лили, я и сама пребывала в ярости и недоумении. Когда я впервые открыла глаза и увидела облезлую стену, кишащую муравьями, отдельные фрагменты прошлого ещё проглядывали из памяти. Но всё это сравнялось с пустотой, стоило мне лишь открыть рот. Сейчас внутри теплится лишь тень глубокой и чистой эмоции — единственное смутное воспоминание о былом. Как стёртая позолота на стекле, за которым — вечная мерзлота и полярная ночь. И всё. Но эта тень позволяет надеяться, что там, в забытой жизни, которой я жила, меня ждут. Этого так много. Этого так мало.

— Я знаю только одно, — начинаю я осторожно. — Мы в опасности. Ничего хорошего нас не ждёт.

— Но отсюда же должен быть выход! Я уверена, мы могли бы что-то придумать.

— Должен, — соглашаюсь я. — Но всё, что мы видели — сетка, которой огорожен этот участок. Под напряжением.

— Мы?

— Я и девочки, — поясняю я. — Наверху нас ждут ещё двое. И здесь, судя по всему, есть ещё люди. Остаётся только догадываться, опасны ли они.

— Здесь кто-то может быть опасен? — Лорна шумно выдыхает и непонимающе разводит руками. — Не хотела бы я драться!

Кусты сирени машут нам цветастыми кистями. Горьковатый запах мая потихоньку вытесняет болотистый смрад. Вдалеке показалась стена дома, и я даже вижу то злополучное окно первого этажа. Рама приоткрыта: из тёмного прогала выбивается уголок пелёнки. Значит, не показалось: мне ответили. Сердце съёживается в комочек, но уже через несколько мгновений расширяется до предела, вбирая новый поток крови.

— Знаешь, чего я боюсь? — решаюсь, наконец, озвучить самые страшные предположения. — Что на нас охотятся.

— С чего бы? Как на дичь, что ли?

— Вроде того. Подумай сама! Сначала нас лишили памяти и личности, посадили на закрытую территорию. А потом они пустились по нашим следам. У них, наверное, своя игра на количество пойманных душ. Думаю, скоро зазвучат выстрелы.

— Мне не кажется это правдой, — говорит Лорна без тени сомнения.

— Почему? — ну вот, единственная стройная гипотеза раскритикована в хлам. Но мне легче от этого, как ни странно. Не хочу умирать от ружья элитного мракобеса на глазах у его зажравшихся дружков.

— Если бы они хотели охотиться на нас, — поясняет Лорна, — нас не стали бы лишать памяти. Охотник получает удовольствие от того, что жертва предчувствует смерть заранее. От её гнетущих эмоций. И от саморазрушения. Выстрел — лишь итог. Как оргазм, полученный от этого морального онанизма.

— Стреляют лишь для того, чтобы стрелять, — возражаю я. Мне отвратительна до тошноты одна лишь мысль о том, что можно осознанно издеваться над живым существом. — Откуда такие кровожадные мысли?

— А разве нет? — Лорна сжимает губы. — Ради результата пострелять можно и в тире. И в яблоки. Охотник — это тот, кому нужен процесс.

— Садист? — ужас ложится на плечи ледяным покрывалом.

— Или просто обиженный, — добавляет Лорна. — Тот, кто уничтожен сам. У каждого есть причина поступать именно так, а не иначе.

— Какая может быть причина для того, чтобы заставлять кого-то мучиться?! — внутри закипает злость. — Да ещё и удовольствие от этого получать! Такие поступки нельзя оправдывать!

— Оправдать можно всё, — отрезает Лорна холодно. — Представь, что из тебя вытянули душу наживую. Или обидели того, кто дорог тебе.

— Я не помню, кто мне дорог, Лорна. Но считаю, что любую боль надо принимать достойно, а не уподобляясь тем, кто её причинил.

Мы продираем заросли и выходим к нужному подъезду. Я благодарю судьбу, что за пять минут не подбросила нам нежданных гостей. Если в тот момент, когда я выбегала из нашего убежища на пятом этаже, я мечтала встретить хоть одну живую душу, то сейчас я желаю прямо противоположного. Одиночества. Чтобы пережевать свои страхи и проглотить, запив слезами. И, возможно, понять, что всё не так плохо.

Перед тем, как зайти в подъезд, Лорна оглядывается. Уверенность в её взгляде на мгновение пропадает, перетекая в настороженность, и я перестаю обманывать себя. Всё действительно плохо. Очень плохо. Мы участвуем в жутком действе, о котором не имеем представления. И нет гарантии, что Лорна не всадит мне нож в спину за следующим поворотом.

— Ты напугана! — выводит она меня из оцепенения.

— А ты — нет? — на автомате отвечают мои губы. — Уже решила, что делать будешь?

— Больше всего хочу найти комфортное местечко и отоспаться. Что-то вспомнить. А потом уже думать, как поступать дальше. Ненавижу принимать решения.

— Не думаю, что получится, — окидываю взглядом лестницу и облупившуюся краску на стенах. — Здесь сплошной мусор и вонь. Сложно назвать это комфортом.

Мы добираемся до пятого этажа без происшествий. На лестнице к нам выбегает Лили. У неё озабоченный вид.

— Семь, — машинально произносит Лорна, глядя на майку девочки. — Сколько же нас тут?

Лили останавливается на лестнице и робко поднимает лицо. Удивлённый голубоглазый взгляд ходит между нами, как маятник. Словно я распочковалась, как дрожжевая клетка.

— Это Лорна, — говорю я, пытаясь прервать молчание. — Я нашла её в зарослях под окном.

Лорна улыбается ей: так же, как улыбалась мне на поляне. И от неё снова веет уверенностью и силой. Однако, это не та мощь, в ауре которой приятно находиться. Это — ореол хищника. Охотника. Та сила, что способна ранить, но никогда не протянет руку.

— Лорна? — произносит Лили, приподняв бровь. — Как в «ПТУ для зомби»?

Я понятия не имею, что такое «ПТУ для зомби», но мне становится смешно. Одинокий хохоток в тишине, пахнущей пылью и пеплом, звучит колко и устрашающе.

— Я Лили, — представляется девочка. — А это — Десять. Она не помнит своего имени.

— Тут я должна сказать, что мне приятно познакомиться, — отрезает Лорна, не спуская с лица улыбки. — Но боюсь, что в нашем положении это прозвучит, как сарказм.

Номер восемь

И навязались же они на мою голову…

Зачем, скажите, мне два прицепа? Ладно, громила с номером двенадцать ещё ничего: проскакивают у неё здравые мысли. И в морду дать сможет если будет угроза, я уверена. Короче, выгоду из её присутствия извлечь можно. Но эта пятнистая Нетти! Набитая дура же! И ещё вечно трясётся. А уж как раздражает её заикание — до колик просто! Каждый лишний слог — как пенопластом по стеклу.

Ладно. С этим можно смириться. Я привыкла думать за двоих. Могу и за троих, и за четверых постараться, без ущерба для себя… Но нужно понять, что она сможет сделать для общего блага. Тащить балласт не в моих принципах.

Стоп! Откуда у меня это знание? Нужно обязательно записать.

Я останавливаюсь на хлипкой тропке и сбрасываю рюкзак с плеча. Грязь втягивает подошвы кед и пружинит.

— Кого ждём, Принцесса? — голос двенадцатой накрывает меня, укутывая колкой шубой. Огромная тень нависает надо мной, и я вижу ироническую усмешку в её глазах. Даже в том, что скрывается за плёнкой бельма.

— Отстань, — я достаю из рюкзака блокнот и карандаш. Открываю плотную обложку, слюнявлю грифель. Деревянный привкус тает на языке. — Это важно.

— Насколько важно?

— Это очень, очень важно!

Я шатаюсь на грязи, как на батуте. Пальцы комкают бумагу. Клетчатый листочек уже порядком измят по краям. Даже потемнел на уголках. Быстро же у меня вещи из строя выходят! Приподнимаю колено, чтобы положить на него блокнот, и едва не теряю равновесие. Двенадцатая ловит меня за плечо, не давая упасть, и мне впервые хочется расцеловать её. Карандаш дрожит в руке, но я пишу, выводя неразборчивые каракули. У меня дурацкий почерк. Настолько дурацкий, что им можно пугать врачей.

— Вот, — выдыхаю я удовлетворённо, когда работа завершена.

— Ч-ч-ч-что? — балласт высовывается из-за плеча двенадцатой и начинает корчить смурные рожи. Я, видимо, должна умиляться, но не тянет.

— Я могу думать за двоих, троих и четверых, — читает двенадцатая, перевалившись через моё плечо. — У меня дурацкий почерк… Ты дневник ведёшь?

— Ты что, разобрала, что я пишу?! — я не столько возмущена вторжением в личное пространство, сколько удивлена тем, что громила распознала мои каракули.

— Пфф, — фыркает двенадцатая, словно для неё это обычное дело. — Зачем это тебе?

— Неужели непонятно?! — возмущаюсь я, показывая записи.

Мурашки бегут по коже, когда двенадцатая начинает с пристрастием разглядывать мои кривые буквы. Словно меня раздели и поставили посреди площади, затопленной народом.

— Я — женщина, — продолжает читать она. — У меня близорукость. Я свободно множу в уме трёхзначные числа… Извини если что, но это похоже на самохвальство в письменной форме. Как психологический тренинг от заниженной самооценки. Но, как я заметила, ты этим не страдаешь.

— Я пишу сюда то, в чём уверена, — с недовольством поясняю я. — Этот листок — то, что я знаю о себе и своей личности. Следующий — то, что я вижу вокруг. Я думаю, что когда фактов наберётся больше, у меня получится вспомнить, кто я.

— Это к-к-к-ак? — недоумевает Нетти. — Я т-тоже х-хочу вспомнить!

Впрочем, дальше метать бисер перед свиньями у меня нет ни малейшего желания. Я захлопываю блокнот и кидаю его в рюкзак. Карандаш летит следом.

— Принцесса пишет туда то, что может сказать точно, — перехватывает номер двенадцать, и я даже благодарна ей за инициативу. Я лучше умру, чем буду объяснять тому, кто не способен понять и постоянно переспрашивает. — Это поможет ей сопоставить обрывки памяти. Она думает, что поможет.

— Конечно, поможет, — с уверенностью говорю я. — Иначе и быть не может. И вам советую.

Я надеваю рюкзак на плечи. В тишине слышится кваканье лягушек, стрекотание мелких насекомых и свистящее сопение Нетти. Сбивчивое и пятнистое, как её кожа.

Ивовые прутья смыкаются над нами, прыгая по ветру. За ними не видно ничего. Непонятно, в какую сторону идти и где искать ориентиры. Ещё более прозаичный вопрос — где искать выход, и есть ли он вообще.

— Мы не з-з-заблудились? — отгадайте, кто подаёт голос первой.

— Нужно было идти вдоль дома, — замечаю я. — Я же вам говорила! Дома полагается строить на хорошем грунте. И мы не сбились бы с пути.

— Думаю, здесь не так много места, чтобы заплутать, — подаёт голос двенадцатая.

— Но мы же потеряли путь! — раздражение переполняет меня.

— Р-р-рано п-п-паниковать, — вмешивается Нетти, и её реплики снова подливают масла в огонь. — М-можем п-пойти н-назад по н-н-нашим следам.

— А это хорошая мысль, — двенадцатая хмурит брови. Они у неё густые, в добрую половину лба. Как у йети.