Цвет моего забвения

— М-мне тоже, — признаюсь я. Господи, до чего же страшно! Эта паника похожа на февральский холод. — Н-но т-так д-д-даже л-л-л-л…

— Лучше? — подхватывает женщина.

— Л-лучше, — с благодарностью киваю. Я уже ненавижу себя за то, что язык отказывается слушаться. — Надо ч-что-то д-делать.

— Для начала, Нетти, — меня сражает её спокойствие, — давай поищем выход отсюда.

— А д-д-дальше?

— Полагаю, рано думать наперёд, — говорит она и улыбается, но в каждом её движении сквозит тревога. Моя новая знакомая прекрасно понимает, что произошло нечто выходящее за рамки. Как и я. — Пойдём же!

Я сжимаю её ладонь: так крепко, что на её коже остаются отпечатки. Малиновые, как скрытая опасность. Я втайне надеюсь, что незнакомка под номером двенадцать не замечает моего страха. Слишком уж искусственным он кажется. Я стыжусь его.

Когда мы преодолеваем порог комнаты, я с опаской оборачиваюсь. Малиновые тени ползут по обоям. Кажется, они вытянулись ещё сильнее.

Номер двенадцать

Нетти вцепляется в мою руку так, что кончики пальцев немеют. Каждый сантиметр её тела ходит ходуном. Испугана, бедолага. Ничего нового: я боюсь признаться себе, но и сама страшусь не меньше.

Когда мы выходим на свет, я замечаю пятна витилиго на лице девочки и седые пряди в волосах. Нетти выглядит грязной и неухоженной. Словно её трепали и кидали о стену два битых часа до нашей встречи. Может, так оно и было? Неспроста же её так трясёт.

— Чего ты боишься? — спрашиваю я, поглядывая на неё. — Тебя кто-то обидел?

Нетти пожимает плечами.

— Н-не думаю. Что-то в-внутри, — говорит она, спотыкаясь на согласных. — Ч-что-то осталось т-там.

Я знаю, о чём она говорит. У меня тоже есть это «что-то». Только оно ушло намного глубже, потому что я его не чувствую. Вместо запретной зоны расплывается слепое пятно.

— А в-вы? Разве н-не боитесь?

— Не думаю, — перевожу дыхание и пытаюсь ободряюще улыбнуться. Сейчас я вру, но эта ложь необходима нам обеим. — Посмотри вокруг. Бояться сейчас нечего. Воображения что ли? Домыслов? Неизвестности? Нужно решать проблемы по мере их поступления. Когда я встречу что-то, выходящее из ряда вон, тогда и бояться начну, пожалуй. Страшиться заранее — это глупость.

— А эт-то? К-к-к-к-как? К-к-к-к-к…

Нетти сбивается на полуслове и вытягивает руки ладонями вперёд. Гримаса бежит по её лицу, искажая черты. На лбу проступают капельки пота — как испарина на стекле между тёплым домом и суровой осенью. Несмотря на то, что я не слышу её слов, я понимаю, что она хочет сказать. Мы обе не помним ничего о прошлом. Мы обе оказались в странном месте. Обе облачены в балахоны с номерами. Скажите, вы часто обнаруживаете себя в незнакомом полуразрушенном доме и без имени? Это ли не экстраординарная ситуация?!

Сомнения вскрываются, как нарыв, порождая изжогу и пульсацию в темени. На самом деле, я боюсь не этого. Потеря памяти, наверняка, временна; руины вокруг — не самое жуткое место. Всё это можно перетерпеть.

Страшнее всего то, что от нас чего-то ждут.

Смотрю на огромную единицу на майке Нетти, и понимаю вторую важную вещь. Догадка приходит спонтанно, как снегопад в середине апреля. Осознание заставляет сердце пропустить удар, но я по-прежнему не показываю паники. От нас чего-то хотят, и мы — соперницы. И цель — вовсе не прохождение квеста «Найди выход из комнаты». И не игра в пейнтбол с цветными шариками.

Что мы должны делать?

Кто стоит за этим?

Прячу глаза и снова протягиваю Нетти руку. На этот раз — стыдливо. Потому что не осмеливаюсь сказать то, что стало для меня очевидным.

— Идём. Поищем выход.

Мы медленно спускаемся по лестнице. Ступень за ступенью, площадка за площадкой. Ближе к нижним этажам свет тускнеет, а пролёты заволакивает густая тень фиолетового отлива. Она сочится из углов и трещин, сгущается в дверных проёмах, лижет развороченные перила, как ненасытный монстр. Она живая…

Жирная двойка улыбается со стены в полутьму. Здесь даже не видно ступенек. Нетти жмётся ко мне ещё сильнее, словно боясь погружения во мрак.

— Т-тут кто-то есть, — замечает она.

— Брось. Здесь пусто.

— С-словно к-кто-то затаился в т-темноте, — поясняет Нетти. — И ж-ждёт.

— Чего ждёт?

— М-может и нас.

Она выдыхает слишком шумно. Замечаю, что её дыхание прерывистое, как пунктирная линия. Как длинное предложение с вводными словами и деепричастными оборотами, разорванное на куски запятыми. И только сейчас я замечаю, что Нетти оставила наверху свой рюкзак.

Мы идём сквозь тьму, считая ступеньки на ощупь. Когда мгла, обволакивающая нас, достигает пика, я начинаю понимать, о чём говорила Нетти. Мои глаза теряют способность видеть, и я начинаю явственно ощущать чужое присутствие. Кто-то контролирует темень за нашими спинами, сливается с ней, перетекает в неё. Кажется, что хозяину мрака по силам даже растворить нас в себе. Человек ли это? Невольно ускоряю шаг, пытаясь вытащить из капкана и себя, и Нетти. К первому этажу мгла редеет, и я чувствую, как камень падает с сердца.

Дверь подъезда распахнута настежь. Свет снаружи медовый, золотистый, густой и тягучий. Кажется, что его можно распробовать на вкус, и я даже ощущаю на языке оттенки дикого разнотравья. Он кажется частью другой реальности: той, в которой есть память, но нет нас.

Мы выходим в нагретую тишину, заросшую буйным кустарником. Вдалеке стрекочут цикады.

— Вот и всё, — говорю я, с облегчением выдохнув.

— Д-да уж, — с сомнением отвечает Нетти.

Я оглядываюсь. Мы стоим во дворе полуразрушенного дома в девять этажей. Остов строения делает несколько изгибов под разными углами и напоминает изломанную букву «М». Пустые окна с выбитыми рамами таращатся на нас со всех сторон — невольные свидетели, незримые палачи… В каждом из них — чёрная пустота. Такая же, как в моих воспоминаниях.

— Ты помнишь это место? — поднимаю взгляд на Нетти.

Она мотает головой. Взгляд её остаётся серьёзным и напуганным.

— Вот и я не помню. И что мы здесь забыли?

Мы идём по мелким осколкам асфальта. Сквозь трещины прорастает высокая трава — растрёпанные сорные колоски. Кое-где в зелёное буйство вклиниваются мелкие цветочки.

— Ч-что у т-тебя в рюкзаке? — неожиданно спрашивает Нетти.

— Ерунда какая-то, — фыркаю я. Потому что в моём багаже — бесполезная чушь. И где я только набрать умудрилась такого мусора! — Шёлковая нить, пустая пачка от таблеток «Армадол» и бутыль с водой.

— В м-моём б-была игрушка и д-две открытки, — делится Нетти. — З-зачем это мне?

— Я полагаю, — начинаю я осторожно, пытаясь донести до Нетти свои опасения, — что во всём здесь есть смысл.

— В-вот только к-к-какой?

— Это напоминает мне, — стараюсь тщательно подбирать слова, — квест! Погоню за целью. Это похоже на игру.

— Ч-что-то з-злая больно эт-та игра, — огрызается Нетти.

— Злая и жестокая, — добавляю я. — Но, если уж мы очутились здесь, то, возможно, сами на неё согласились. Не насильно же нас сюда приволокли.

— С-согласна.

Поросль кустарника расступается, открывая дорогу, и мы выходим к торцу дома. Здесь здание спускается ступенькой, переходя в пятиэтажный пристрой. За ним я вижу ребро ещё одной пятиэтажки, но путь туда закрыт. Высокая сетка с мелкими ячейками огораживает проход. Она тянется в никуда, изгибаясь, и теряется в чащобе молодых деревьев. При желании можно вскарабкаться наверх и перелезть. Однако меня очень смущают оголённые провода в пластмассовых держателях, вьющиеся по верхушке ограждения — местный электрический плющ.

— Что эт-то? — Нетти замечает то же, что и я, и её лицо неожиданно бледнеет. — Т-тюрьма?

— Не думаю, — выдыхаю я. И снова лгу.

На самом деле я знаю, что Нетти права. Только слово «тюрьма» подобрано неудачно. Это место больше похоже на западню. На ловушку. Я снова вспоминаю квест «Выйди из комнаты», но на этот раз с ужасом. То, что происходит с нами совсем не походит на весёлую игру. Я боюсь произнести это вслух, но уже убеждена, что нас хоронят заживо.

— Что эт-то?! — повторяет Нетти громче. В её глазах стоят слёзы.

— Всего лишь ограда, — звенит сзади незнакомый голос. — Разве это так сложно?

Оборачиваюсь на звук, повинуясь первобытным инстинктам. Щётка кустарника шуршит ворохом листьев. Ветки разлетаются лопастями веера, и из зелёного марева выныривает незнакомое лицо. Точнее, сначала появляются очки. Двухслойные линзы лучатся солнечным мёдом: кажется, что отражённый в них мир переворачивается вверх тормашками. Мне действительно сложно сказать, что больше: уродливые бинокли на дужках или голова.

— Кто ты? — вырывается у меня изо рта.

— А ты кто? — на тропинку выходит сутулая и совершенно несуразная девушка с огромной восьмёркой на майке. Глядя на её шаткую походку, жиблые плечи и отвисший живот, сложно поверить в то, что у неё хватило сноровки продраться сквозь густые заросли. Как только очки не перетянули её вперёд?!

— Полагаю, что у нас с тобой много общего, — отвечаю я, пряча за спиной перепуганную Нетти.

— Полагаю, что нельзя отрицать очевидное, — девушка высокомерно рассматривает номер на моей майке. Скрытое превосходство сквозит в каждом её жесте.

— Ты что-нибудь помнишь?

— Ровным счётом, столько же, сколько и ты, — номер восемь напыщенно хмурится. — Но, думаю, что ничего хорошего ждать не стоит.

Нетти жмётся к моей спине, не желая принимать ни спесивую незнакомку, ни факты, ставшие слишком явными. Я всё ещё чувствую её дрожь: крупную, пронизывающую. Сложно держать себя в руках, но я глотаю панику, как горькое лекарство. Хотя бы один человек здесь должен сохранять трезвость рассудка.

— И что, — возражаю я, пытаясь поймать глаза незнакомки сквозь толстые стёкла очков. — Отсюда разве выхода нет?

Девушка невесело усмехается и снимает свои бинокли. Её лицо, к моему удивлению, оказывается весьма симпатичным. «Что за идиотские вопросы?», — говорит её рассеянный взгляд.

Я поворачиваю голову туда, где сетка ограждения смыкается с дикими порослями деревьев. Ещё раз смотрю на оголённые провода, бегущие по верхней части преграды. И понимаю, что вопрос действительно более чем идиотский.

Номер одиннадцать

Шаги, звучащие из пролёта, осторожны и медлительны.

И они слышатся всё ближе. Только облегчения от того, что я не одинока, не появляется. Напротив: чувствую, как ужас сушит горло. Словно ко мне приближается сквозь мусор, пыль и обвалившиеся пролёты сама смерть.

Я крепче сжимаю перекладину лестницы. Ребристая арматура оставляет на пальцах кровавые татуировки. Набираю воздуха в грудь. Мышцы между рёбрами ноют от напряжения. Разум подсказывает, что этот кто-то внизу может стать моим спасителем, и я готова выплюнуть дикий крик. Интуиция шепчет: повремени… Только разуму я доверяю больше. Разжимаю губы и готовлюсь закричать, но горлом идёт лишь дребезжащий сип.

Незнакомец продолжает приближаться. Шаркающие шаги становятся громче и пронзительнее. Я слышу, как мелкие камушки летят из-под чужих подошв. Вот ритм на мгновение сбился, перекрывшись звонким ударом, и некто громко и с оттяжкой чертыхнулся. Понимаю, что моя гостья — женщина. И её голос не нравится мне.

Перехожу на сторону интуиции и затихаю под потолком, как летучая мышь. Всё, что ни делается — к лучшему. Должно быть, в моей немеющей ноге, что не может выпутаться из удавки, тоже есть плюсы. Только какие? Даже из пальца не высосешь: ведь оторвать руку от спасительной ступеньки будет проблематично. А тянуться за ней потом — ещё сложнее.

Я снова слышу шаги. Только на этот раз они не становятся громче, словно человек внизу уходит вбок, на этаж. Выдыхаю: то ли облегчённо, то ли разочарованно. Когда шаги, наконец, отдаляются и становятся похожими на мышиную возню, я начинаю корить себя за то, что не закричала. Я уже не уверена, что справлюсь сама. Я вообще ни в чём не уверена.

Я не знаю, как долго болтаюсь под потолком, удерживая себя железной хваткой у лестницы. Время словно закрутилось спиралью разнокалиберных витков. Кулаки отекли, покраснели и стали каменными. Они больше не принадлежат мне, как и часть моей ноги.

Из оцепенения меня выводит металлический лязг сверху. Это открывается заслонка чердачного окна. Кого бы ни несла мне судьба, я уже не боюсь. Я сполна хлебнула ужаса и паники, и теперь любой исход кажется мне благодатью — даже фатальный. Лишь бы не было неопределённости, качающейся надо мной ржавой тенью потолочных разводов.

Чёрный прогал расширяется клином. Из темноты высовывается существо неопределённого пола. Я вижу лохматый русый ирокез с розоватыми проплешинами, выбритые наголо виски и мочки ушей, растянутые донельзя полыми круглыми штуковинами. Существо смотрит на меня, с детским любопытством округлив глаза.

— Вау! — говорит оно восхищённо, и я понимаю, что моё спасение или разочарование женского пола.

Я смотрю на девушку с ненавистью. Вот уж высшая степень цинизма: смеяться, когда другой человек в беде. Между тем, моя гостья спускается по лестнице вниз, ловко, как обезьянка. Добравшись до площадки этажа, она застывает точно передо мной, уперев татуированные руки в бока. Я вижу глазные яблоки фантастических оттенков на её предплечьях, и внутри, в темноте прошлого снова дёргается червячок. Похороненный заживо элемент, который хочет прорваться наружу, но не может.

— Круто! — говорит она звонко.

— Тебе, может быть, круто, — не выдерживаю я. — А вот мне, знаешь ли, не очень.

— Заметно, — усмехается девушка.

— Издеваться пришла?! — внезапно обнаруживаю, что мысли о скорой кончине были преждевременны. Я совершенно не хочу умирать. А дохнуть от рук циничной незнакомки — вдвойне.

Девушка неторопливо ходит туда-сюда по площадке. На её майке — номер тринадцать. Несмотря на крупное спортивное телосложение, она плоскогруда, как мальчишка.

— Если потенциальная помощь кажется тебе издевательством, то я, пожалуй, пойду, — произносит, наконец, она. В её голосе не слышится ни сарказма, ни издёвки: скорее, детская прямолинейность.

— Ну и уходи! — цежу сквозь зубы, и тут же жалею о своих словах.

Незнакомка подходит вплотную к чердачной лестнице и нагибается. Потом тянет руки ко мне и подхватывает моё тело под мышки. Она сильная, и даже слишком для девушки.

— Перецепайся! — слышу я приказ.

— Что?

— Выше, что! — с раздражением говорит она. — Двигай выше!

Удивительно, но онемевшие от боли кулаки легко размыкают пальцы. Подушечки и ладони багровые от ссадин, но я совершенно не ощущаю саднения. Я карабкаюсь на ступень выше, морщась от натуги и отвращения. Потом — ещё и ещё, пока моё лицо не сравнивается с её.

— Хмммм, — девушка оценивает ситуацию. — Попробуй подтянуть ноги.

— Я тебе что, акробатка цирковая?!

Номер тринадцать хмурится и с раздражением указывает на балку под потолком, через которую перекинута верёвка.

— Она не перетрётся, — отмечаю я.

— Ты будешь меня слушать или нет?!

Она обхватывает меня за талию и прижимает к лестнице с другой стороны. Я реву от боли, пронзающей утомлённые мышцы.