Многоножка

— Да кого там… Ушёл в запой и месяца три уже не появляется, вот клуб и развалился окончательно. Людей-то и так было не очень много… после предыдущих придурков.

— А почему Света сама не станет руководителем? — Тамара прошла вперёд и присела на большой предмет, покрытый пыльной тканью.

Ей ответил Костя Соломин:

— Она говорила, что у неё склад ума не такой, чтобы кем-то руководить. Человек она хороший, но просто не подходит для такого.

Тамара вздохнула носом. Стикер ехидно ухмылялся, чувствуя, как стремительно падает её уверенность. И это злило.

— Видишь, в чём ещё проблема? — подытожил Серёжа. — Не столько в людях, сколько в тех, кто всех соберёт вместе, сплотит и скажет, что делать. В театральном без таких людей — никуда.

— Ну так давайте сами попробуем, — сказала Тамара негромко, — иначе «Стаккато» закроют. Ведь если сюда может прийти кто-то… ну совсем уж отстойный. То давайте делать всё сами. Сами будем ставить спектакли и играть их. И тогда клуб снова заживёт.

— А если кто-то не захочет играть — кто его заставит? — задала резонный вопрос Нюра, до сих пор не слезающая с Гардеробуса.

Вопрос был настолько неожиданным, что Тамара замолчала.

— Она права, — кивнул Костя, зевая и прикрывая рот ладонью. — У самих у нас ничего не получится.

— Но зачем заставлять, если человек сам хочет играть?

— Ну хорошо, — согласился Серёжа. — Вот смотри: ставим мы, например, «Алладина». Я играю роль джина из лампы. Появляюсь во втором действии, но вот что-то мне сегодня ну никак не хочется… Давайте-ка лучше без меня отрепетируете, кем-нибудь замените меня, а я потом отыграю…

— А у меня парень вдруг приехал, — присоединилась к нему Нюра, — я его так давно не видела, так не видела! Давайте сегодня без Жасмин сыграете…

— И как я буду играть один? — возмутился Костя. — Может, отменим репетицию да чай пить будем? Авось завтра отыграем как надо…

И вся троица посмотрела на Тамару в ожидании.

Та сникла, поняв, что ей пытались сказать ребята.

— Но… как тогда вас всех заставлять, если то один не хочет, то другой…

Ей ответили тройным хором:

— А у Виктора Саныча получалось!

3. На ноги!

Тамара знала меру, поэтому давала имя далеко не каждой вещи.

К примеру, каждой вилке и ложке в доме своё прозвище придумать сложно: в квартире Суржиковых все столовые приборы были одинаковыми на вид, так что Тамара даже не пыталась выделить среди них какие-то необычные. Кружку свою — высокую, прозрачную, с нарисованной змейкой, — она тоже никак не называла, оставив её просто кружкой. А вот саму змейку назвала Лисовиной. Про себя, конечно — потому что обращаться к нарисованной змейке не приходило в голову даже Тамаре.

В чём была разница? В том, что имена получали лишь предметы, единственные в своём роде. Каждый из Тамариных стульев был совершенно неповторимым, не говоря уж о её Стикере и Зонтулье, а уж Чаёвникер и вовсе настоящий раритет, откопанный на чердаке на даче. Как же такой — и никак не назвать?!

А ещё у Тамары был фотоаппарат. Совсем небольшой, старенький, (хоть и цифровой), но настоящий, её собственный фотоаппарат, на который Тамара фотографировала всё, что ей нравилось. Только не людей. Потому что фотографии людей Тамаре совсем не нравились. Камера носила гордое, и даже слегка зловещее имя Люциорус.

История появления в «Стаккато» Ксюхи Денисовой связана именно с ним.

Во вторник Тамара впервые привела в «Стаккато» Агату, до сих пор не очень уверенную в том, что она куда-то хочет. Поддавшись уговорам, она согласилась, что всё равно ничем особым не занята после школы, и стала первым человеком, которого Тамара завербовала в клуб.

— Ты сюда что, ещё кого-то приведёшь?! — спросил у неё под конец дня Серёжа.

Тамара утвердительно тряхнула головой.

— Ещё четырёх человек — и «Стаккато» будет жить! Поставим что-нибудь и выступим! А уж «гуру» найдётся, не волнуйтесь!

Костя и Нюра переглянулись.

— Плакало наше спокойствие, — вздохнул «глупый» Соломин. От его замечания Агата ещё больше смутилась.

За весьма короткое время — всего лишь день с небольшим — Тамара поняла, что между Костей Соломиным и Серёжей Селезнёвым были удивительные отношения. С первого взгляда казалось, что эти двое недолюбливают друг друга и спорят по любому поводу — однако споры эти проходили с таким обоюдным артистизмом, с такими выразительными жестами, с такими вычурными интонациями, что в них просто невозможно было поверить.

Когда спор достигал пика, Костя, как правило, принимался якобы всерьёз обижаться, закатывать глаза и всячески обзывать Серёжу, а также часто просил Нюру встать на его сторону в противостоянии. Нюра Колодкина, всегда ходящая за ними хвостиком, редко поддерживала кого-то из них, а если и выражала какую-то точку зрения — то сугубо нейтральную.

К примеру, когда Тамара только зашла в клуб, Костя и Серёжа спорили о романе «1984»: Костя утверждал, что революцию против режима Старшего Брата можно было поднять, просто никто не осмеливался. Серёжа же напоминал, что любого, кто посмел просто думать о подобном, тут же ловили, так что оппозиция была попросту невозможно.

Подобные споры возникали между ними в периоды скуки и не носили решительно никакого значения. Потому что всегда кончались одним и тем же: Костя закатывал глаза, вздыхал и изрекал какие-нибудь умные слова в адрес своего оппонента или Нюры.

— А что такое «детерминированный»? — спросила Тамара под конец второго дня. Она даже не заметила, как пролетело три часа за разговорами с этой троицей.

— Это человек, который отказывается сам решать свою судьбу и сваливает всё на высшие силы, — пояснил Серёжа. — Да ведь, Нюр?

— Да, — кивнула та, — примерно так.

— Вот Нюра у нас детерминированная, — как бы невзначай проронил Костя. Нюра только улыбнулась:

— Почему?

— Не хочешь против Старшего Брата бунт поднимать.

— У меня просто хорошие братья… — неуклюже попыталась пошутить она.

Тамара понятия не имела, про какого брата идёт речь, потому что на тот момент не читала Оруэлла. Но тогда ей подумалось, что, наверное, обсуждается какая-то семейная ссора.

Во вторник, как уже было сказано, в «Стаккато» пришла Агата, а в среду после школы Тамара задумалась, где взять ещё людей. И уже тогда она почувствовала, что сильно устаёт: постоянные спуски и подъёмы по школьным лестницам и так не давали покоя её ногам, а после этого нужно было с рюкзаком на спине тащиться до остановки и ехать в «Стаккато»…

Тамара уставала, но всё равно необъяснимо чувствовала, как сильно её туда тянет. Она сама не вполне понимала, почему так сильно привязалась к едва знакомому месту. Может быть, в этом бардаке дешёвых декораций чувствовалось что-то для неё родное? Может быть, в «Стаккато» столько хороших вещей до сих пор не носили имён, и это требовалось исправить?

* * *

В среду, уже почти что привычно доехав до Сухоложской, Тамара пошла тем же маршрутом, что и раньше, пыхтя под тяжестью натёршего плечи рюкзака и мечтая его побыстрее снять. В среду учебники были, как назло, особенно тяжёлыми. Преодолевая несколько «жёлтых» дворов, она вспоминала, как отреагировали родители на её слова.

— Ты с ума сошла?! — негодовала мама. — Ездить в такую даль?! Пожалей себя хотя бы! Ну хочется тебе в театр — ну запишись в школьный…

— Туда меня не взяли, я же сказала.

— Ну и всё тогда! Зачем себя мучить?!

— Потому что мне хочется именно туда, в «Стаккато».

— Тамара, ну ничего ты там не сделаешь! Пускай без тебя разбираются, а не вешают на тебя проблемы!

Сколько ни упрашивала мама отказаться от этой затеи, Тамара была непреклонна. И к самой себе безжалостна. И какая жалость могла быть, когда «Стаккато», только-только появившийся на горизонте, уже так сильно влёк её к себе?

Путь Тамары пролегал возле старых гаражей, которые осень засыпала жёлтой листвой. В ту пасмурную среду на краю гаража сидели вряд три голубя, что-то себе курлыкая и поворачивая неуклюжие головы. При этом двое голубей по краям были самыми обычными — серыми, а в середине сидел белоснежный, без единого пятнышка. Встав невдалеке, Тамара залюбовалась, а потом, кряхтя, сняла рюкзак (плечи вздохнули от облегчения), и медленно, чтобы случайно не спугнуть троицу голубей резким движением, достала Люциорус, лежащий в чехле в боковом кармане.

Тамара всегда носила его с собой. На всякий случай.

Включив, она навела объектив на голубей и щёлкнула кнопкой, сделав снимок. Затем ещё один. А когда она готовилась щёлкнуть третий раз — неразличимая тень порхнула на крыше гаража, спугнула голубей и взлетела с его края.

Конечно же, не взлетела. Просто кое-кто, совершив прыжок, секунду или меньше был в воздухе, а затем рухнул в кучу листьев внизу и глухо взвыл.

Положив Люциорус обратно в рюкзак, Тамара поспешила на помощь (хотя в её случае слово «поспешила» звучало чуть ли не анекдотично).

В листьях обнаружилось тело в чёрной куртке, в чёрных узких брюках, белых кроссовках и с тонкими бледными ладонями. Эти ладони, выглядящие почти что неестественно — первое, что запомнила Тамара, прежде, чем посмотреть на лицо, сморщившееся от боли.

— Уффф, — раздалось из кучи листьев, и Тамара поняла, что перед ней девушка. Или очень женственный парень — таких она иногда встречала.

— Ты как?

Незнакомка посмотрела на неё сердито — сама, мол, не понимаешь, как я? Она попыталась подняться, и у неё почти получилось — но затем, зашипев, она села и, всё так же морщась, схватилась за колено. Кажется ушибла.

— Больно-то как, ух-ух-ух…

Она подняла глаза.

— Здорово.

Тамара не нашла, что ответить, кроме как:

— П-привет… Что с тобой?

— Неудачно приземлилась. Подмогни по-братски, а?

Тамара неожиданно прыснула, показав сидящей девушке Стикер. Она хотела сказать что-то вроде «я не самая лучшая кандидатура, кого можно попросить об этом», но незнакомка и так это поняла, тоже неловко улыбнувшись.

Упираясь в листья тростью, Тамара слегка присела, подав руку девушке. Та схватила её, кряхтя, поднялась на ноги.

Ладони её были очень-очень мягкие, но холодные.

— Ух-ух-ух… — сказала девушка, словно раненый филин, — больно-то как.

— Сильно ушиблась? — участливо спросила Тамара. — Можешь опереться, пойдём. Здесь недалеко есть клуб, там, может быть, найдётся аптечка…

— Угу… Будет здорово, — согласилась девушка.

Тамара мысленно поблагодарила небо за то, что незнакомка не столь упряма, как она сама, и не настаивает на том, чтобы справляться с трудностями самостоятельно.

Они медленно двинулись к «Стаккато» по дороге.

— Вот не думала, что ты настолько сильная, хромоножка, — беззлобно усмехнулась незнакомка как-то по-пиратски.

— Меня Тамара зовут.

— Да, извини… Не хотела обидеть. Я правда тебе благодарна, типа того… Ух-ух-ух, — она снова болезненно поухала. — А меня Ксюха.

— И как тебя занесло на гаражи?

— Залезла.

— А зачем прыгала?

— Люблю прыгать, прикинь, — Ксюха рассмеялась так, будто объяснила очевидную вещь. — Доставляет.

— Любопытные у тебя хобби.

— Ну куда уж мне до тебя, хромоножка… Ой, блин, прости… Тамара, да? То есть, я реально люблю прыгать, не дуйся. Этот момент, когда ты на секунду отрываешься от земли… Это ж просто охерительно, да ведь? Ух-ух-ух, только бы не перелом…

— В следующий раз будешь думать, прежде, чем голубей пугать.

— Да брось, говоришь, как моя бабка! Зачем думать, если можешь прыгать?

— Ну ты не подумала — и теперь не можешь…

— Забей, заживёт. На мне как на собаке заживает.

У Ксюхи был бодрый, с лёгкой хрипотцой, мальчишеский голос. В любой момент времени она говорила так, будто проверяла собственное горло или демонстрировала окружающим его возможности. Такой, в целом, был и её характер, но тогда Тамаре только предстояло его узнать.

— А ты чего хромаешь? Тоже сломала чего-то?

— Да, вроде того… Давно уже. Теперь хожу со Стикером.

— Стикером? Это как наклейка?

— Нет… Это моя трость. Я зову её Стикер.

— Зачёт! А почему не Достоевский?

— Чего?..

— Почему ты не назвала её, например, Достоевским?

— Тебе не кажется, что называть трость Достоевским — это странно?

— А Стикером — так зашибись!..

— Да брось, кто вообще может назвать трость Достоевским? Почему не Бродским или Чарльстоном? Нам сюда, давай открою…