– Ну все равно, веди его сюда, – сказал Бун.
Кухарка и негр подошли и тоже влезли на заднее сиденье, рядом с жестянкой с бензином и сложенным брезентом. Нед и я стояли перед раскрытой дверью, откуда падал свет лампы, и смотрели на автомобиль, на его красный задний фонарь, и как он покатил по дороге, потом остановился, дал задний ход, развернулся и промчался мимо нас; Бун сигналил рожком, мисс Болленбо, чуточку напряженная, прямая, сидела спереди, Элис и Нфем, пролетая мимо, махали нам с заднего сиденья.
– Эге-гей, парень! – заорал Ифем Неду. – Вот это лошадка!
– Пыль в глаза пускает, – сказал Нед; он имел в виду Буна. – Пусть спасибо скажет, что Хозяин Прист не стоит здесь с нами. Он бы из него пыль выбил.
Автомобиль остановился, дал задний ход, и снова развернулся, и подкатил к нам, и затормозил. Минуту спустя мисс Болленбо произнесла:
– Так. – Затем она пошевелилась, сказала деловито: – Пошли, Элис.
И мы сели ужинать. И тут-то я понял, почему охотники и рыболовы возвращались сюда опять. Потом Нед с Ифемом ушли, а я вежливо поблагодарил мисс Болленбо, и мы с Буном (он нес лампу) отправились наверх, в помещение над лавкой.
– Ты что ж, ничего с собой не взял? – спросил Бун. – Так-таки ничего, даже чистого платка?
– А мне ничего не надо, – ответил я.
– Не можешь же ты спать прямо так, как есть. Погляди, простыни-то какие чистые. По крайней мере хоть башмаки сними и штаны. И мамочка заставила бы тебя почистить зубы.
– Не заставила бы, – сказал я. – Ничего бы не вышло. Все равно чистить нечем.
– Это бы ее не остановило, сам знаешь. Если б ничего не нашел подходящего, пришлось бы сделать подходящее, а то сам был бы не рад.
– Ладно, – сказал я. Я уже лежал на своем тюфяке. – Спокойной ночи.
Он стоял, протянув руку к лампе, собираясь ее загасить.
– Ну, как ты? – спросил он.
– Заткнись, – сказал я.
– Скажи только слово. И мы поедем домой. Не сейчас, а утром.
– Мы для того столько проехали, чтобы ты теперь струсил? – сказал я.
– Спокойной ночи, – сказал он. Он потушил лампу и лег. И сразу же нас обступила весенняя ночь, темнота: басы больших лягушек с болот, звуки леса, большого леса, дикой глуши, населенной дикими тварями – енотами, и кроликами, и норками, и ондатрами, и большими совами, и большими змеями, мокасиновыми и гремучими, и, может, даже дыхание деревьев, и дыхание самой реки, ну и, разумеется, призраки – древние чикасо, которые дали имя этой земле намного раньше, чем ее увидели белые люди, и эти белые люди, пришедшие позднее, – Уайэт, и старик Сатпен, и охотники майора де Спейна, и плоскодонки, груженные хлопком, и затем вереницы фургонов, и горлодеры погонщики, и череда разбойников и убийц, породивших мисс Болленбо; и вдруг до меня дошло, что за звуки издает Бун.
– Над чем ты смеешься? – спросил я.
– Думаю про низину Адова ручья. Мы будем там завтра к одиннадцати утра.
– Но ты, кажется, говорил, мы там хлебнем горя.
– Хлебнем, можешь не сомневаться, – ответил Бун. – И топор, и лопата, и колючая проволока, и лебедка, и все жердины из всех заборов, и я, и ты, и Нед, и все мы трое – все в ход пойдет. Вот над кем я смеюсь – над Недом. К тому времени, как мы завтра одолеем Адов ручей, Нед еще пожалеет, что сделал, как он выражается, неприличность, и наелся, и не пролежал смирнехонько под брезентом до той самой минуты, когда под колесами почует Мемфис.
Разбудил он меня рано. И всех остальных на полмили вокруг тоже, хотя ушло еще порядком времени на то, чтобы поднять Неда, который спал у Ифема, и заманить его в кухню позавтракать (и еще больше времени на то, чтобы потом выманить его из кухни, раз там находилась женщина). Мы позавтракали, и после такого завтрака, будь я охотник или рыболов, я бы уж никуда не смог идти пешком, и Бун еще разок прокатил мисс Болленбо, но уже без Элис и Ифема, хотя Ифем мотался поблизости. Затем мы, то есть Бун залил бензину в бак и воды в радиатор, не потому что в этом была надобность, а потому, я думаю, что мисс Болленбо и Ифем стояли и смотрели, и затем мы двинулись в путь. Солнце как раз вставало, когда мы по Железному мосту проезжали над рекой (и над призраком пароходика тоже, я ночью забыл про него) и въезжали в чужую страну, в другой округ; к ночи это будет уже другой штат и – Мемфис.
– Если одолеем Адов ручей, – сказал Бун.
– Может, хватит болтать про него, – сказал я.
– Пожалуйста, – ответил Бун. – Адову ручью горя мало, болтают про него или нет, плевать он хотел. Сам увидишь.
Немного погодя Бун сказал:
– Вот и он.
Было всего только начало одиннадцатого; мы очень лихо промахнули холмы, дороги, сухие и пыльные между зеленями, поля, безлюдные и по-воскресному тихие, мимо жителей, уже одетых по-воскресному и праздно сидящих на верандах, мимо детей и собак, бежавших к изгороди или на дорогу поглядеть на нас; и, наконец, мимо дрожек, и двуколок, и фургонов, и верховых на лошадях и мулах, и даже по двое и по трое на одной лошади, но не на муле (чуть позже девяти мы обогнали другой автомобиль, и Бун сказал, что это «форд», у него был наметан глаз на автомобили, как у мисс Болленбо), и все они двигались к белым церквушкам, мелькавшим в весенних рощах.
Перед нами лежала широкая долина, и дорога спускалась вниз, к полосе ив и кипарисов, окаймлявших ручей. На мой взгляд, ничего страшного, намного уже поймы реки, которую мы пересекли раньше, даже виден был пыльный шрам дороги, взбиравшейся снова вверх на том берегу. Но Бун принялся чертыхаться и ехал все быстрее вниз по склону, будто ему не терпелось, до зарезу нужно было доехать до ручья и схватиться, вступить с ним в единоборство, будто это было нечто одушевленное, не просто недружелюбное, а и не заслуживающее пощады, как равный враг, человек.
– Ты только посмотри на него, – сказал он. – Вид такой невинный, как у свеженького яичка. Даже дорогу дальше видать, будто он смеется над нами, будто говорит: «А вот доберись туда, а там, гляди, и Мемфис увидишь, только вот, гляди, – доберешься ли».
– Если он такой вредный, почему нам его не объехать? – спросил Нед. – Я бы объехал, сиди я там, где ты сидишь.
– Потому что низину Адова ручья не объедешь, – с остервенением сказал Бун. – Поедешь в одну сторону – вкатишься в Алабаму, поедешь в другую – свалишься в Миссипи.
– Я раз видел Миссипи в Мемфисе, – сказал Нед. – И ежели говорить о Мемфисе, то его я тоже видал. А вот в Алабаме никогда не бывал. Я, может, и туда не прочь прокатиться.
– Ты и в низине Адова ручья тоже не бывал, – сказал Бун. – А ведь ты за этим и прятался под брезентом – для образования. Почему, думаешь, между этим местом и Джефферсоном только и было, что две машины – наша да «форд»? Потому что в штате Миссипи по эту сторону Ручья нету других машин, вот почему.
– Мисс Болленбо насчитала тринадцать за два года, – сказал я.
– Две из них – это тоже наша, – сказал Бун. – А остальные одиннадцать… – считала она их после того, как они втяпались в Ручей? То-то и оно.
– Может, это смотря кто за рулем сидит? – сказал Нед. – Хи-хи-хи.
Бун резко затормозил. Потом повернул голову.
– Ладно. Давай вылезай. Ты же в Алабаму торопишься. Значит, уже пятнадцать минут зря потерял, пока чесал языком.
– Человек провел с тобой целый день, и ты его только за это вон выкидываешь? – сказал Нед. Но Бун не слушал его. Пожалуй, он и говорил-то с Недом просто так, не думая. Он уже вылез из машины, открыл ящик с инструментами, который дед велел приделать к подножке, чтобы держать там лебедку, и топор, и заступ, и фонарь, и выгреб оттуда все, кроме фонаря, и свалил в кучу на заднее сиденье рядом с Недом.
– Так что не будем зря время тратить, – сказал он скороговоркой, но не повышая голоса, спокойно, не злясь, даже не настаивая, закрывая ящик и садясь за руль. – Поехали. Чего мы ждем?
Но мне пока не казалось, что все так уж страшно – еще одна проселочная дорога, которая пересекает еще один болотистый ручей, дорога не то чтобы сухая, но и не вконец раскисшая, и те, что проезжали здесь до нас, завалили для нашего удобства лужи и болотистые участки валежником и ветками и кое-где даже уложили крест-накрест жерди по грязи (да, да, я вдруг понял, дорога – а как ее иначе назовешь? – уже не то чтобы не сухая, а именно вконец раскисшая), так что, может, виноват был все-таки сам Бун; он сам придумал эту в застывших кипарисах, и гнутых ивах, и ноющих москитах преисподнюю и населил ее духами застрявших машин и потных, все на свете клянущих людей. Потом я подумал – проскочили, притом что не видел впереди не только подсыхающего склона, который означал бы, что мы приближаемся, подъезжаем к другому берегу, но не видел даже самого ручья, не говоря уже – моста. Машина опять забуксовала, накренилась, и мотор заглох, как накануне около Ураганного ручья, и опять Бун сразу стал снимать башмаки и носки и закатывать брюки.
– А ну, – сказал он через плечо Неду, – давай вылазь.
– А я не умею, – сказал Нед, не двигаясь. – Я еще насчет автомобилей не обучен. Только мешать тебе буду. Лучше посижу тут с Люцием, не буду болтаться под ногами.
– Хи-хи-хи! – уже в бешенстве, в ярости передразнил его Бун. – Хотел путешествовать – вот и получай путешествие. Давай вылазь.
– Я в воскресной одёже, – сказал Нед.
– Я тоже в воскресной одёже, – сказал Бун. – Но над парой штанов не трясусь и тебе не советую.
– Ишь какой умный нашелся. У тебя небось есть мистер Мори, а мне сперва деньги надо заработать. Испорчу костюм или порву – надо покупать новый.
– Да ты ни разу в жизни не то что костюма – башмаков или шляпчонки какой не купил. Один сюртук тебе еще от старого Люция Маккаслина достался. А уж о хозяйских, или генерала Компсона, или майора де Спейна и говорить нечего. Хочешь – закатывай штаны и снимай обувку, не хочешь – дело твое. Но из машины вылазь, и поживей.
– Пусть Люций вылазит, – сказал Нед. – Он помоложе меня и толще, если сравнить по росту.
– Ему править придется, – сказал Бун.
– Всего и делов? – сказал Нед, – Я сам буду править. Всю жизнь, можно сказать, правил лошадьми, и мулами, и волами, а тпрукать и нукать этим колесом, верно, не трудней, чем вожжами и кнутом. – Потом ко мне: – Вылазь, парень, помоги мистеру Буну. И лучше тебе разуться…
– Вылезешь ты, или взять тебя за загривок и вытащить машину у тебя из-под зада? – сказал Бун. И тут Нед зашевелился, и довольно проворно, потому что наконец проникся сознанием, что ему не отвертеться, и только кряхтел, разуваясь, и закатывая брюки, и снимая сюртук. Когда я снова посмотрел па Буна, он уже тащил из зарослей шиповника и сорняков две жердины, толщиной с молодое деревцо.
– А лебедка тебе не нужна? – сказал я.
– Еще чего! – сказал Бун. – Когда до этого дойдет, ты вопросов задавать не станешь. Сам поймешь что к чему. –
Потом я понял, что он имел в виду, но не тогда. Нед брезгливо опустил ногу в воду.
– Больно много грязи в этой воде, – сказал он. – Прямо не терплю, когда грязь промеж босых пальцев.
– У тебя просто кровь еще не разогрелась, – сказал Бун. – Бери жердь. Говоришь, автомобилям не обучен? Ну, больше ты на это до самой смерти жаловаться не будешь. Ладно, – обращаясь ко мне: – Поставь на первую, а когда стронется, давай полный. – Мы так и сделали; Бун с Недом засунули жердины под заднюю ось и действовали как рычагами, так что машина рывками продвигалась на два, на три, а то и на пять футов, пока опять не забуксовала, и тогда задние колеса, вращаясь вхолостую, окатили их с ног до головы грязью, и вид у обоих; стал такой, словно над ними потрудились распылители, которые сейчас в ходу у маляров. – Теперь ты меня понял? – сказал Бун, отфыркиваясь, и со страшной силой нажимая на жердину, и опять толкая буксующую машину вперед. – Насчет того, что не обучен автомобилям. Что они, что лошади и мулы: если уж подняли заднюю ногу, то берегись.
И тут я увидел мост. Мы добрались до такого сухого (относительно) участка дороги, что Бун с Недом, уже неразличимые под слоем грязи, бегом бежали со своими жердинами и все равно отставали, и Бун, задыхаясь, орал: «А ну давай! Только не останавливайся!», пока я не увидел ярдах в ста впереди мост, а потом то, что еще было между нами и мостом, и понял, что Бун имел в виду. Я остановил машину. Дорога (или переправа, называйте как хотите) не то чтобы ухудшилась, а как бы подверглась метаморфозе, изменила свой состав, природные элементы. Теперь она превратилась в большое вместилище, наполненное до краев кофе с молоком, из которого кое-где торчали жалкие, бесприютные и бессильные обломки сучьев, ветки, коряги и даже комки самой настоящей земли, которые выглядели точь-в-точь так, словно их нарочно вывернули плугом. И потом я увидел еще кое-что и понял, о чем с год назад уклончиво говорил мне Бун и о чем с какой-то боязливой, одержимой настойчивостью твердил с той самой минуты, как мы выехали из Джефферсона. Чуть поодаль от дороги (канавы), привязанные к дереву, стояли два мула в полной плужной запряжке – узды, и хомуты с гужами, и цепи, накрученные на гужи, и аккуратно свернутые нашильники, свисающие с тех же гужей; к соседнему дереву был прислонен тяжелый двухлемешный плуг – листер – заляпанный – стойка и даже грядиль – той самой грязью, которая сейчас быстро засыхала коркой на Буне с Недом, а к плугу было прислонено дышло, тоже в грязи; поодаль – новенький некрашеный, на скорую руку сколоченный двухкомнатный домишко, и на крытой веранде сидел, откинувшись на плетеном стуле, босой мужчина, подтяжки у него были спущены, а грубые (и тоже грязные) башмаки стояли рядом у стенки. И тогда я понял, что не возле Ураганного ручья (как говорил Бун), а здесь пришлось ему с мистером Уордвином взять взаймы в прошлом году лопату, которую (как говорил Бун) мистер Уордвин забыл потом вернуть, хотя им прок от нее (лопаты) был такой, что лучше бы мистер Уордвин забыл взять ее взаймы.
Нед тоже все рассмотрел. Он уже окинул недобрым взглядом грязь, а теперь глядел на мулов в запряжке, как они стоят там, и помахивают хвостами, и отгоняют москитов, и поджидают нас.
– Вот это я называю – со всеми удобствами… – сказал он.
– Заткнись, – сказал Бун остервенелым шепотом. – Чтоб я слова не слышал. Не дыши. – Он говорил с накаленной, сдержанной яростью, прислоняя грязную жердину к машине и вытаскивая лебедку, и колючую проволоку, и топор, и заступ. Он трижды сказал: – Сучий сын! – Потом сказал мне: – Ты тоже.
– Я? – сказал я.
– Да ты на мулов погляди, – сказал Нед. – У него же и дышло наготове.
– Оглох ты, что ли? Я, кажется, сказал – заткнись, – сказал Бун тем же остервенелым, любезным шепотом. – Прошу прощения, если непонятно выразился. Я хочу сказать только одно – заткнись.
– А на кой дьявол ему понадобился листер? – сказал Нед. – И по самый верх в грязи. Точно на нем… Выходит, он притащился сюда со своими мулами и пашет это место, чтобы грязь не просыхала?
Бун держал в руках заступ, и топор, и лебедку. Я подумал – вот сейчас он стукнет Неда чем-нибудь одним или всем вместе. Я сказал скороговоркой:
– Ты хочешь, чтобы я?…
– Да, – сказал Бун. – Тут все трое понадобятся. Я – мы с мистером Уордвином – немного поспорили с этим типом здесь в прошлом году. Но сейчас хоть тресни, а надо выбраться…
– Сколько он содрал с вас в прошлом году, чтобы перетащить на тот берег? – сказал Нед.
– Два доллара, – сказал Бун. – Так что лучше давай снимай штаны и рубаху тоже. Здесь на тебя смотреть некому.
– Два доллара? – сказал Нед. – Выгодней хлопка, пожалуй. Вот она, его ферма, а он сидит себе в холодке и пальцем не шевельнет. Эх, подарил бы мне Хозяин вот такую хорошую проезжую грязищу!
– Ну-ну, – сказал Бун. – Сейчас поучишься, как ее обрабатывать. – Он отдал Неду лебедку и проволоку. – Иди к той иве, видишь, к высокой, и укрепи как следует. – Нед размотал веревку и отнес головной блок к дереву. Я снял штаны, и разулся, и влез в грязь. Она была приятная, прохладная. Может, и Буну было приятно. Может, ему – да и Неду тоже – просто стало легче, свободнее, что уже не надо тратить время на старания не извозиться в грязи. Во всяком случае, с этой минуты он уже начисто игнорировал грязь и, сидя в ней на корточках, монотонно и непрерывно повторяя: – Сучий сын! – прикручивал проволоку к передку машины и делал петлю, чтобы прицепить потом блок. – А ты, – сказал он мне, – бери вон там валежник и тащи сюда, – и потом, словно бы опять прочитав мои мысли: – Не знаю, откуда он тут взялся. Может, сучий сын сам его сюда и подкидывает, чтобы люди еще больше восчувствовали, в каком они перед ним долгу.
И я подтащил валежник – ветки, целые кусты – прямо к машине и положил в грязь, а Бун с Недом выбрали слабину, и мы с Недом взялись за веревку, а Бун со своей драгоценной жердиной стал позади машины.
– Разве у вас работа, – сказал он. – Только перебирать руками, да подтягивать, когда я нажимаю. Ну, ладно. Начали.
В этом было что-то призрачное. Не кошмарное, а именно призрачное: безмятежная, неподвижная, замкнутая в себе, дремучая, почти первозданная гуща ила и тины, и тропические заросли, и зной, и тут же безмятежно били копытами и отгоняли хвостами мириады бесконечно малых, незримых жизней, составлявших тот воздух, который наполнял наши легкие и окружал нас, эти самые мулы, не то что не чужеродные, но как-то поразительно уместные здесь, потому что, будучи биологическим тупиком, они, еще не успев родиться, были уже обречены на вырождение; автомобиль – дорогая бесполезная механическая игрушка, равная по силе и мощности десяткам лошадей, но беспомощная, пи на что не годная в ребячески слабых тисках тонкого слоя двух заключивших временный союз мирных и податливых стихий – воды и земли, с которыми, сами того не ведая, сочетались бесчисленные поколения наислабейших из неделимых единиц и целостностей, несущих в себе движение и рожденных на свет древними немеханическими способами; мы трое, три двуногих, одинаковых, неузнаваемых теперь существа цвета грязи, вступившие с этими стихиями в смертельную схватку, причем успех – если и был успех – измерялся мучительными, подобными движению ледника дюймами. А тем временем на крытой веранде, откинувшись на плетеном стуле, мужчина смотрел, как мы с Недом сражались за каждый дюйм веревки, уже такой скользкой от грязи, что ее было не удержать в руках, а Бун, стоя позади машины, боролся как демон, и с титанической силой нажимал на жердину, и поднимал автомобиль, и поддавал вперед, и один раз он даже бросил, откинул жердь и, наклонившись, руками приподнял его и фута два катил перед собой, как обыкновенную тележку. Такого человек выдержать не может. И не должен. Я, наконец, так и сказал. Перестал тянуть и, задыхаясь, сказал:
– Нет. Ничего у нас не выйдет. Не может выйти. – И Бун умирающим голосом, слабым и нежным, как любовный шепот:
– Тогда убирайся с дороги или я наеду на тебя.
– Нет, – сказал я. Погружаясь в грязь, скользя, я заковылял к нему. – Нет, – сказал я. – Ты надорвешься.
– Я не устал, – сказал Бун все тем же негромким бесцветным голосом. – Я только сейчас и взялся как следует. А вы с Недом передохните малость. Но пока ты собираешься с силами, не хочешь ли подтащить еще валежника?
– Нет, – сказал я, – нет! Вот он как раз едет. Хочешь, чтобы он стоял тут и смотрел? – Потому что теперь мы не только видели его, но и слышали, – мулы, хлюпая и чавкая копытами, аккуратно пробирались краем лужи, цепи как-то музыкально позвякивали, мужчина, верхом на одном муле, вел другого, привесив связанные шнурками башмаки к одному из гужей, уравновесив и держа перед собой дышло, как на старинных картинах держат ружья охотники на буйволов – поджарый мужчина, куда старше, чем нам – мне по крайней мере – показалось сначала.
– Доброе утречко, ребята, – сказал он. – Похоже, вы уже готовы для меня. Как дела, джефферсонец? – сказал он Буну. – Похоже, прошлым летом ты все-таки перебрался.
– Похоже на то, – сказал Бун. Во мгновение ока он совершенно преобразился, как перевернутая страница: игрок в покер, который только что увидел, что партнер напротив получил вторую двойку. – Мы и сейчас перебрались бы, если бы вы, местные, не разводили тут такую грязищу.
– А ты на нас не обижайся, – сказал мужчина. – В наших местах лучшие урожаи как раз вот эта грязь и дает.
– По два доллара с лужи – уж наверняка не больше, – сказал Нед. Прищурившись, мужчина взглянул на него.
– Тебе лучше знать, – сказал он. – На вот, возьми дышло. Сразу видать, ты не спутаешь, где у мула перед, а где зад.
– Слазь и сам запрягай, – сказал Бун. – Не затем мы тебе два доллара платим, чтобы ты нам знатока разыгрывал. В прошлом году ты сам все делал.
– Так то было в прошлом году, – сказал мужчина. – Я все нутро надорвал, ревматизм нажил, бултыхаясь в воде и прицепляя к дышлу эти ваши штуковины. Если так плевать на здоровье, то и обезножеть можно. – И он пальцем не пошевелил, просто подвел мулов поближе, повернул их и поставил рядом, меж тем как Бун с Недом пристегивали постромки к валькам, а потом Бун, сидя на четвереньках в грязи, прицеплял машину к дышлу.
– Как тебе удобнее, чтобы я ее прицепил? – спросил Бун.
– А мне все равно, – сказал мужчина. – Какую часть хочешь вытащить из лужи, за ту и зацепляй. Если хочешь вытащить всю сразу, я на твоем месте зацепил бы за ось. Но сперва я сунул бы все ваши заступы и веревки в автомобиль. Они вам без надобности, здесь по крайней мере. – И мы с Недом так и сделали, а Бун прицепил машину, и потом мы все трое отошли в сторону и стали смотреть. Он, конечно, был знаток, да и мулы к этому времени тоже стали знатоками, и они вытащили машину из грязи, балансируя дышлом с ловкостью акробатов, и повезли ее, и при этом не нуждались в указаниях, разве что изредка в каком-нибудь словечке мужчины, который ехал на ближнем к нам муле, или в прикосновении его прута, и привезли к тому месту, где земли уже было больше, чем воды.
– Все в порядке, Нед, – сказал Бун. – Отцепляй.
– Рано еще отцеплять, – сказал мужчина. – У самого моста еще одна лужа, через нее я задаром перетаскиваю. Ты тут год не был, а за год мало ли перемен. – Он сказал Неду: – Запасной участок – мы это здесь так называем.
– Рождественская середка, так, что ли? – сказал Нед.
– Может, и так, – сказал мужчина. – А что это такое? Нед объяснил ему:
– Это у нас, у маккаслинских, такой обычай был до войны, еще когда старый Люций Квинтус Карозерс был жив, а у молодого Эдмондса его и сейчас соблюдают. Каждую весну на лучшем участке посередке межу проводят, и весь урожай хлопка от этой середки и до крайней межи идет в рождественский общий котел, и потом его на Рождество хозяин между неграми делит. Вот это и есть рождественская середка. Вы тут грязь пашете, а о таком деле и не слыхали. – Мужчина с минуту пристально смотрел на Неда. Через минуту Нед сказал: – Хи-хи-хи.
– Так-то лучше, – сказал мужчина. – Я было подумал, мы с тобой перестали понимать друг друга. – Он сказал Буну: – Лучше бы кто-нибудь за руль сел.
– Ладно, – сказал Бун. – Садись, правь, – сказал он мне. И я полез в машину и потащил с собой всю грязь, что была на мне. Но покамест мы еще не двинулись с места. Мужчина сказал:
– Я раньше забыл предупредить вас, так лучше сейчас предупрежу. Цена-то с прошлого года в два раза выросла.
Поделиться книгой: