Помоги проекту - поделись книгой:
Смотреть на спокойного Глеба бесило, и она из кухни, забрав свой ужин, направилась в комнату. Уже от центра гостиной заметила: Тимур сидел, свесив ноги с лестницы, упершись лбом в перила, смотрел за происходящим.
— Мы тебе кино что ли? — Ева попыталась пошутить, получилось зло. Тимур даже внимания не обратил. Пока она поднималась, негромко произнес:
— У тебя два пути. Либо как Никита, либо как Глеб.
— А у тебя?
— Как получится. Я еще расту, — спокойно отозвался Тимур. Но, когда Ева остановилась за его спиной, обернулся зло, словно готов был драться.
— Тебя тоже «стерли»? — спросила Ева.
— Не твое дело, — огрызнулся вмиг окрысившийся подросток.
— Тебя не перешивали еще… ты сам по себе довольно симпатичный.
Тимур, хотевший было что-то возразить, захлебнулся словами и раздраженно отвернулся, спрятав вспыхнувшее лицо. Когда довольная этой победой Ева пошла дальше, Тимур внезапно ответил:
— Я этого не просил…
Дом у прокурора был раза в три больше того, в котором жили они, и явно выделялся на фоне соседей. Машину оставили далеко от него и еще минут тридцать топали в утреннем тумане через перерытую землю — рядом строилось еще что-то. Оба уже были в масках, но закрытые шарфами. Со стороны выглядели как пара, гуляющая по промозглому осеннему утру. Между собой не разговаривали, потому что маски деформировали голоса. Еву трясло до сих пор, то ли от холода, то ли от нервов, и именно сейчас хотелось трепаться без умолку.
Над двухметровым забором с обоих краев стояло по камере. Ими занялся Глеб — обе зацепил тросом и сломал поворотный механизм, развернув к земле объективом. Кивнул — они уже обсуждали план действий, и дальше пошло слаженно — подсадил Еву на забор, она помогла ему подняться. Туман постепенно расходился, но пока мог служить прикрытием…
Мужчина лет сорока, довольно подтянутый, с благородной сединой в висках, пил кофе, глядя в планшет абсолютно так же, как Глеб этой ночью. Он обернулся и замер так, словно надеялся, что это чудовища, и если не шевелиться и не дышать, то они пройдут мимо, но Глеб поднял пистолет, навел в лоб.
— Погодите. Я же не убивал никого… и они мне обещали не убивать. Я не знал этого всего… я не виноват. Мне говорили, вы только…
Глеб и спорить с ним не стал — даже для Евы. Пуля вошла в лоб, вышла где-то с затылка, расплескав темно-красное по светлой кухне, по мраморной столешнице. Ева услышала, как щелкнуло за спиной, где-то ближе к двери. Охраны тут не было, жил прокурор один. Это мог быть случайный свидетель, а могла быть опасность, и Ева осторожно, как можно тише, все еще держа пистолет наготове онемевшей рукой, вышла в коридор проверить.
Хотя они появились тут с заднего двора, забравшись в окно спальни, входная дверь была приоткрыта. Ева вскинула пистолет, готовая стрелять. Рука после онемения как загорелась. Ева бы сейчас в кого угодно выстрелила, и она смело сунулась в коридор, к двери ближе, чтобы проверить две комнаты справа и слева от входа.
И даже готовая, тренированная, Ева лишь удивленно смотрела, как за ткань ее бронежилета зацепилось два железных крючка. От них тянулась тонкая проволока.
Глеб убедился, что человек с простреленной головой точно умер, обернулся уходить и услышал сначала оклик: «Беги!», потом разряд. И Глеб побежал, только не из дома, а к источнику шума.
Потом, оставаясь с самим собой наедине, Глеб спрашивал себя, почему он не сбежал. Да, тело действовало само, но действовало почему-то в каких-то странных интересах, никак не миссии. Он мог уйти, так даже у Евы было бы больше шансов на спасение. Но он думал, что их пришли убивать, и рванулся спасти.
Еву скрутило разрядом тока, она корчилась на полу просторной залы. Двое в бронежилетах и касках ожидали, что напарник побежит, бросились догонять и едва не налетели на Глеба в дверях кухни. Тем проще было пристрелить обоих, с двух рук в подбородки. В приоткрытую дверь начал затекать целый поток таких вот, в броне и шлемах. И в то же время Еву обесточили и, пока она не очухалась, тащили туда, за дверь. Глеб решил, что думать будет потом, сейчас было время стрелять.
— Так вот я ее, считай, от голодной смерти спас. Я ж ее выблядка хозяина убил, и ей было два пути — на улицу, где ее бы даже не за мясо, а меха ради освежевали, либо жрать его в этой квартире. А хозяин у нее… ну блин как ты мудила, разве что жертв было ну на пару-тройку поменьше… Или мы просто не о всех знаем? — Никита присмотрелся к привязанному к кровати мужчине. У того уже не было уха. Его грязную, пропитанную маслом рубашку заливала бурая кровь. Они находились в подвале под гаражом этого человека, тут было оборудовано место, в котором можно было недолго жить — кровать, раковина с водой, плитка электрическая, вместо туалета ведро. А еще цепи, два железных таза и пилы, ножницы, гвозди и пассатижи. Никита перебирал их, задумчиво рассказывая, сейчас вертел в руках щипцы. Ответа он не ждал — рот у человека был замотан скотчем. — В общем, такой же мудак. К тому же каннибал. Я заставил его сожрать собственный нос, прежде чем убил. Надо было яйца, но я побрезговал. Кошку забрал… дверь оставил открытой, вроде как сбежала, но забрал. Думал, ну чего она тут. Так эта пушистая тварь…
Мужчина, который до этого сверлил его взглядом и упрямо молчал, вздрогнул, когда что-то электронное пискнуло. Никита недовольно глянул на электронные часы, из последних моделей, в которые мог поместиться целый компьютер. Глянул и тут же потерял интерес к жертве, поднялся, все так же глядя на экран, и, достав пистолет, три пули выпустил ему в живот. На экране часов было пикселями выведено: «Нам конец, добей».
Домой Никита ввалился в вечерние сумерки, свет в гостиной включать не стал. Вышедший на шум Тимур щурился, пытаясь понять, кто вернулся, наконец окликнул:
— Ник?
— Я, я, — отозвался тот. Экран телевизора вспыхнул, но вместо сетки передач там была карта, на которой были обозначены три точки: две рядом друг с другом и одна в стороне. Ник пальцами увеличил местность, где были две точки.
— Что происходит? — спросил Тимур. Ничего ему не отвечая, Ник подобрал телефон со стола в гостиной, нажал на нем быстрый вызов и в тишине дома раздалось приглушенное:
— Давай быстро, у меня совещание.
— Тогда Глеб звонить не будет. Все в порядке, мы все вернулись уже.
— Молодцы, отдыхайте, — в голосе послышалось что-то похожее на зависть. Он, судя по голосам на фоне, правда был на совещании, а не у проституток.
— Ник, ты соврал, — зачем-то обвинил Тимур. Никита пожал плечами, уверенно заявил:
— А ты меня не выдашь. Давай так, если через пять часов не позвоню, то там в подвале, около котла, есть три кнопки. Вот тебе ключ, их надо будет нажать.
— И что тогда случится?
— Ничего, — легкомысленно отозвался Никита. — А потом большие перемены.
— Что происходит?
— Тебя это пока что не касается. Но я все же думаю, что мы вернемся. Но если чего, позаботься о кошке.
— В масках детонатор.
Ева до этого смотрела в пол. Их оставили в какой-то каморке, связанными по рукам и ногам, посадили на металлические стулья, впаянные в пол. После этих слов подняла голову, всмотрелась в светящуюся неярким неоном маску Глеба.
— Я отправил Второму сообщение. Как только он вернется на базу, он нас убьет. Осталось дотерпеть. Поэтому же они не могут снять маски — если попытаются, то они тоже сдетонируют… не знаю только, откуда они это знают.
Сообщения были всегда заготовлены, и самым первым именно это, предсмертное. Чтобы такое отправить, нужно было только две кнопки зажать, и Глеб успел до того, как его обездвижили ударом приклада в лицо. То ли упал он удачно, то ли хорошо спланировал падение, но часы после него разбило до состояния металлолома.
— Значит все, конец? — спросила Ева спокойно. Глеб кивнул. — Почему ты не сбежал?
— Не могу сказать. Не уверен, что знаю.
— Дурак, — так же безразлично отозвалась Ева, наклонив голову к плечу. Спину ломило от неудобного и жесткого стула. Их везли куда-то недолго, около двух-трех часов, в одном багажнике. Больше всего ее беспокоило то, что с ними сделали фото — связанные «Черти» и люди в масках. Ева впервые осознала, что еще не ощущала себя частью «Чертей». Так, стажер. К дому привыкла, а к миссиям еще нет. И умирать за нее, еще не совсем часть команды, за человека почти постороннего, казалось действительно чем-то глупым.
А самое странное — убивать было страшнее, чем сейчас ждать, когда придут убивать их. Только снова это унизительное положение жертвы… оно не давало покоя.
Открылась железная дверь каморки, в которой их держали, и повеяло холодом, где-то внизу играла тяжелая музыка, но сюда доносились только басы и обрывки мелодий. Напротив двери было четверо мужчин спортивного типа в черном, с балаклавами вместо масок.
— Бомбы, значит, — один из них присел на корточки, коснулся маски Евы, словно снять хотел. Внутри все сжалось от страха, но противник отпустил тут же. — Что, если мы на бабе проверим?
— Проверьте, — снисходительно разрешил Глеб. Маски до этого осматривали, чтобы понять, как их снимать. Они казались приросшими к коже лица. Глеб был спокоен, как святой, готовившийся принять мученическую смерть.
— Груздь, не трогай. Там правда система какая-то…
— Так бабу убьем, он сговорчивее станет.
— А кто знает, кто из них сговорчивее?
— Понятно, что баба будет сговорчивее, — раздраженно обернулся через плечо Груздь.
— Я слышал, когда чекисты расстреливали, бабы как-то более стойко это переносили. Как и пытки, если дело детей не касалось, — произнес третий. — А впрочем… если сильно постараться.
— Давайте дадим им шанс, — вперед вышел один, который до этого, говорил мягко, как с друзьями. — Нам нужно узнать — на кого вы работаете? Кто вам оплачивает все эти ваши дурацкие гаджеты? Кто вас набирает?
— Сам Дьявол, — ответил Глеб, но в голосе, даже исковерканном электроникой, проскользнуло что-то издевательское.
— А где живет дьявол? Кем работает? Как тут его зовут?
— Вы что, тупые? — вступила Ева, и она говорила серьезно, зло, словно правду. — Вам же сказали. Мы умирали уже раз десять, но всякий раз он нас с того света вытаскивал и…
Груздь ударил по лицу, зацепив маску — Ева почувствовала вкус крови во рту.
— Слушай, Манул. Давай с бабы начнем. Она-то может и не расколется, а вот друг ее не просто так спасать ломанулся, хотя мог через окошко свалить.
— А и начнем, — кивнул тот, что до этого играл «доброго полицейского». И тогда завертелось — надвинулась вся эта толпа одетых в черное, Еве отстегнули ноги от стула, но тут же скрепили их между собой, как труп поволокли из каморки в комнату, бросили на пол. Бронежилеты с них сняли еще до того, как бросить в багажник, теперь же затрещала ткань черной брезентовой куртки. Еве казалось, что она упала в воду и ее несет куда-то. Она словно бы задыхалась в этой черноте, но тело расслабилось — она не могла сделать ничего, она не сопротивлялась, даже когда предложение «Давайте для начала сиськи отрежем!» встретили одобрительных хохотом. Разрезали футболу и упругую материю спортивного лифчика. В рваной ткани, словно в открытой ране с черными краями, теперь белело голое тело с пятнами сосков. Что-то начало подниматься изнутри, из души, хотелось сопротивляться, хотя бы в рожу плюнуть, но и тут мешала маска. Она не давала кусаться, а со связанными руками, против четверых, придавленная к полу, Ева не могла ничего. Лезвие охотничьего ножа, каким свежевали крупную дичь, коснулся припухлости груди, потом самым кончиком лезвия коснулся середины соска, нажал так, что показалась кровь, тело залихорадило.
— Кто ваш хозяин? — снова спросила черная река то ли у Глеба, то ли у нее. И тут Еву затрясло так сильно, что все тело задергалось как от тока. Она не сразу сама поняла — это был не мандраж, ее душил смех.
— Выблядки, — рычащим голосом произнесла она. — Я башку отрастила, чтобы вернуться и убивать таких, как вы. Думаете, если вы мне что-то отрежете, оно не отрастет? Можете меня на куски разрезать, сжечь и каждый уголек похоронить за сто километров друг от друга, но через полгода я буду резать уже вас.
Нож надавил сильнее, вошел в мягкую жировую ткань и уперся в ребра. Хотя Ева вздрогнула, она продолжала, словно не так сильна была раздирающая боль:
— Мы не люди. Мы не чувствуем боли. Сколько бы нас не убивали — мы вернемся в ваш проклятый мир. И сожрем всех…
Нож дернулся, наотмашь резанул по лицу, появилась рана от виска до брови, чудом не зацепила глаз, который теперь заливало кровью. И Ева вдруг поняла, что стало тише, пропал задор. И дело было не в ее словах, а в славе «Чертей». Она не была их частью, но становилась сейчас, почти что посмертно. Следующий разрез появился на шее — профессиональный, не такой глубокий, чтобы убить, но болезненный. Похоже, с нее собирались снимать кожу, во всяком случае так Ева подумала. И всерьез испугалась, когда стало темно. Она не простила бы себе сейчас, потеряй она сознание. Но тело еще ощущало себя, тело болело, и вокруг нее из тишины появилось раздосадованное:
— Какого хера?.. Что там?..
И сразу после этого маска Евы мигнула, как сломанная вывеска, и погасла. Так же поступила маска Глеба с секундной задержкой. И после этого подмигнула уже третья маска, над Евой и напротив Глеба.
— Добрый вечер, — произнес искаженный голос Никиты, и черная река, которая до этого тащила, держала, и крутила, окрасилась в красный, запахла знакомо резкой кровью, взорвалась криками и хрипением.
Спустя несколько минут Еву вздернули на ноги, и только по тому, что ей стали расстегивать цепь на руках, она поняла, что это — свои.
— Твой пистолет, — вежливо пояснил Никита, всунув ей в руку оружие. В шею кольнуло неприятно. Раньше этого не нужно было применять, но Еве говорили об этом. Стимулятор вперемешку с обезболивающим. Подействовало почти сразу — теперь раны уже не казались такими невыносимыми, можно было двигаться. — Тут еще много мразей, которых надо убить, и теперь они слышали, что мы тут.
Еве дважды объяснять не надо было — она проверила, снят ли пистолет с предохранителя и вместе с ним направилась к двери, прикрывать своих. Никита тем временем подошел к Глебу, заскрежетали замки и цепи.
— А теперь, друг, обними меня, ибо на поясе моем твоя кобура, — глухо посмеялся Ник. Глеб все делал молча, даже щелчка снятия с предохранителя не было, пистолеты уже были готовы. — А теперь… давайте раз***м тут все.
Ева скинула с себя порванную одежду, сняла более-менее целую с ближайшего трупа и надела. Водолазка тут же пропиталась кровью. В висок ей ткнулось что-то твердое, и девушка осторожно приняла, ощупала.
— Прибор ночного видения, — пояснил Никита.
— А ты?
— Я и так смогу. И Глеб сможет. Помни одно — когда будешь стрелять, видно вспышку, все будут целиться туда. Не стой на месте, прикрой нас.
И вот снова это чувство — словно в темноте с ней разговаривал не тот Никита, которого она знала, а кто-то другой… вполне себе разумный.
— Готовы? — спросил Глеб. — Сколько их там?
— Еще шестеро, — сказал Ник и, словно фокусник, открыл дверь из этого закутка.
Комната находилась на втором этаже чего-то, похожего на пустой склад — гофрированная крыша, бетонные балки стен. И полное отсутствие окон. Внизу с фонариком у щитка двое еще пытались починить проводку, еще трое стояли поодаль, чего-то ждали. Похоже, крики они либо не слышали, либо приняли за естественные звуки для комнаты, в которой пытают людей. Ник почти кубарем, как-то по-звериному скатился с лестницы, Глеб выстрелил, ориентируясь на свет фонарика — по пули в затылок каждому «электрику». Фонарик загремел по полу и больше никто его поднимать не рисковал. Раздались новые выстрелы — стреляли по тому месту, где только что был Глеб. Никита как какое-то чудовище подкатился к палившим и рубанул почти наугад — Ева сняла второго стрелявшего, которого Ник не успевал достать. Третий стрелявший рухнул уже от пули Глеба. Ник поднялся и стряхнул с широкого прямоугольного лезвия кровь, он старался держаться спиной к Еве. Вбегающие на склад были как на ладони — Ева пристрелила двоих, и больше никто к ним не совался.
— Глеб, сколько? — спросил Никита, после того, как в течении минуты прислушивался.
— Плюс семеро, — нехотя отозвался Глеб.
— Я наверстаю, — пообещал Ник. Глеб уверенно пошел к выходу, Никита задержался и вперед пошел только услышав, что Ева спускается по лестнице.
Домой они доехали перевязанные наспех, чуть ли не марлей из машины. Некогда, потому что не было уверенности, что убили всех, да и адреналин и допинг гнал вперед. По-настоящему больно стало уже дома — Ева легла на пол в гостиной, прижимала к груди присохшую марлю. Никита посмотрел на это, пожал плечами и перешагнул через нее. Их встречал бледный Тимур — сел рядом с девушкой, открыл аптечку и достал из нее шприц, наполнил прозрачным, ткнул в горевшее от ран лицо. Как раз стимулятор понемногу начинал отпускать, возвращалась мстительная навязчивая боль. Ева доверяла, не пыталась помешать Тимуру, попросила только: «Грудь еще». Она хотела и водолазку задрать, вызвав у подростка румянец до самых ушей, но вся ткань прилипла к телу. Глеб звонил.
— Нам нужна «Скорая». Третья ранена. Серьезно, но не смертельно… что значит, почему раньше не сказали?.. Ник? — Глеб удивленно уставился на психа, тот улыбнулся во все зубы, развернулся идти к лестнице, но споткнулся об собственные ноги и рухнул лицом вперед. Больше он не вставал, за всем этим с перил спокойно наблюдала кошка. — А у Ника, кажется, еще серьезнее… — проворчал Глеб.
Лица Ева не чувствовала, словно была на приеме у стоматолога, который вместо десен заморозил ей щеку. Она забрала у Тимура шприц, остаток вколола в грудь прямо через тряпки. От нее на полу оставались красные разводы, к Нику шли такие же красные отпечатки обуви.
Ева впервые оказалась в этой больнице. Тут было много детей, их громкие голоса раздавались с первого этажа. Кажется, было время ужина. Бесстрастный и привычный врач, ни о чем не спрашивая, с водой оторвал ткань от тела, смыл кровь и начал зашивать по все тому же обезболивающему, что ей вкололи дома. Начал с груди, в то время как Ева сидела, откинувшись на спинку медицинского кресла, а в руку ей по капле поступала какая-то прозрачная жидкость, от которой было тепло. Она уже привыкла не задавать вопросов.
В комнату протиснулся Глеб с синяком над глазом, одетый в докторский халат. Кроме синяка других ран видно не было, и Ева почувствовала зависть.
— Никита выкарабкается, — шепотом сказал Глеб. Ева приоткрыла один глаз, над которым не было пореза и который не заплыл, спросила прямо:
— Что это за место?
— Детская больница. Леонид дает на нее деньги, очень много. И они без лишних вопросов зашивают и лечат нас.
Доктор продолжал орудовать иглой, делая вид, что его тут нет, и непонятно было, как он относился к такой повинности. Возможно, он считал, что это киллеры местного авторитета, которых постоянно кромсают в разборках. Скорее всего, он думал, что лучше так, чем лишать детей шанса на выздоровление.
— Ник нас спас, — кивнул Глеб и, больше не развивая тему, собирался выходить, но Ева окликнула:
— Как выглядела Вика?
— Как ты, — честно признал Глеб. — Только щеки были полные. У тебя впалые… И нос у нее был более округлый.
— Она просила передать, что ты не виноват, — Ева прикрыла глаза. После пережитого ей казалось, что она попала на курорт с оздоровительными процедурами. Неприятными, но после них будет так хорошо. Глеб потоптался на пороге, сверля затылок доктора взглядом, но решился сказать только:
Поделиться книгой: