Миры Брэма Стокера. Дракула. Свободные продолжения.

Мина убила его вдали от дороги. Тайком достала из сумочки купленную в Чипсайде опасную бритву, пока мальчишка выискивал кусочки шрапнели, чтобы ей показать, — зазубренные сувениры приятного осеннего вечера в Пурфлите. Одна рука в перчатке быстро закрыла ему рот, и мальчик успел издать только слабый придушенный удивлённый звук, прежде чем она провела лезвием по его горлу, и тёмная и влажная жизнь выплеснулась на камни. Он стал первой жертвой с её возвращения в Англию, поэтому какое-то время Мина просидела рядом с ним в холодной тени накренившейся стены, чувствуя, как кровь засыхает корочкой вокруг её рта.

Один раз Мина услышала радостный собачий лай со стороны развалин, которые долгое время назад были убежищем Джека Сьюарда. Она вздрогнула от прилива адреналина, а сердце пропустило удар, а потом застучало быстрее: она подумала о том, что кто-то мог идти сюда, что её нашли. Но никто не пришёл, и она сидела с мальчиком и удивлялась тому, что всё ещё чувствовала внутри запутанный узел пустоты, неизменный и, очевидно, неизменяемый.

Часом позже она оставила мальчика под неряшливыми кустами и отправилась вымыть руки и лицо в сверкающем пруду. Если в Карфаксе и появлялись призраки, они обошли её стороной.

Август 1955

В тесном и суматошном кабинете в западном Хьюстоне было даже жарче чем обычно. Жалюзи были опущены, чтобы не впускать солнце, так что оставался только мягкий свет латунной настольной лампы Одри Кавано, ненавязчивая раскалённая белизна сквозь зелёный абажур. Но сумрак не учитывал липкого жаркого манхэттенского лета. В офисе стояла духота, и Мине снова хотелось в туалет. Еёмочевой пузырь зудел, она вспотела и морщила нос от застарелого запаха дорогих английских сигарет, которые психоаналитик курила без перерыва. Выцветшая фотография Карла Юнга в рамке болталась на крючке позади стола, и Мина чувствовала взгляд его серых, понимающих глаз, которые хотели пробраться внутрь, увидеть, узнать и вывести здравомыслие из безумия.

— Сегодня вы хорошо выглядите, Вильгельмина, — сказала доктор Кавано и скупо улыбнулась. Она зажгла очередную сигарету и выдохнула в оцепеневший воздух кабинета огромное облако. — Спите лучше?

— Нет, — ответила Мина, и это было правдой. — Не особенно.

Не с кошмарами и звуками уличного движения всю ночь у её квартиры в Южном Хьюстоне, с никогда не умолкающими голосами за окнами — она постоянно сомневалась, не к ней ли обращены слова. И не в эту жару.

Жара была словно живое существо, которое хочет её удушить, пытается вечно удерживать мир на грани разрушительного пожара.

— Мне очень жаль, — доктор Кавано покосилась на неё сквозь дымное облако, скупая улыбка уже уступила место знакомой заботливости. Одри Кавано, кажется, никогда не потела, чувствовала себя комфортно в костюмах мужского покроя, а её волосы были собраны в аккуратный тугой пучок.

— Вы говорили со своим другом в Лондоне? — спросила Мина. — Вы сказали, что собираетесь…

Может, психоаналитик услышала напряжение в голосе Мины, потому что она громко, нетерпеливо вздохнула и откинула голову, глядя на потолок.

— Да. Я говорила с доктором Бичером. На самом деле, как раз вчера.

Мина облизала сухим языком ещё более сухие губы, похожие на высохшую кожицу увядшего фрукта. После небольшой паузы, секунды молчания, Одри Кавано продолжила:

— Он смог отыскать некоторое количество ссылок, касающихся нападений на детей, совершённых «красивой женщиной», в газетных статьях, начиная с сентября тысяча восемьсот девяносто седьмого года. В «Вестминстер газетт» и некоторых других. Так же немножко про крушение в Уитби. Но, Мина, я никогда не говорила, что не верю вам. Вам не было нужды что-либо доказывать.

— У меня были эти вырезки, — пробормотала Мина сухим языком. — У меня когда-то были все вырезки.

— Я всегда считала, что так и было.

После этого снова наступила тишина, которую заполняли только уличные звуки десятью этажами ниже. Доктор Кавано надела очки для чтения и открыла жёлтый блокнот для стенографии. Карандаш черкал по бумаге, записывая дату.

— Эти сны — они всё ещё о Люси? Или в них снова приют?

Капля пота медленно сбежала по нарумяненной щеке Мины, скользнула к уголку рта, принеся с собой неожиданно резкий вкус соли и косметики — чтобы подразнить её жажду. Она отвернулась, глядя на потёртый пыльный ковёр у себя под ногами, на полки, забитые книгами по медицине и психологическими журналами, на дипломы в рамках.

— Я видела сон про мир, — она почти шептала.

— Да? — голос Одри Кавано звучал немного жадно, возможно, потому, что это было что-то новое, что-то неизвестное в утомительном параде иллюзий старой Мины Мюррей. — Что вам снилось о мире, Вильгельмина?

Ещё одна капля пота растворилась на кончике языка Мины, уйдя слишком быстро и оставив после себя мимолётный мускусный вкус её самой.

— Мне снилось, что мир — мёртв. Что мир закончился долгое, очень долгое время тому назад. Но он не знает, что он мёртв и всё, что осталось от мира — это сон призрака.

Несколько минут никто из них больше ничего не говорил; в тишине раздавался только звук карандаша психоаналитика, а потом стих и он. Мина прислушивалась к улице: машинам и грузовикам, к городу. Солнце прорезало узкие щели в алюминиевых жалюзи, и Одри Кавано чиркнула спичкой, зажигая ещё одну сигарету. Мина почувствовала, как запах серы обжигает внутреннюю поверхность её ноздрей.

— Вы думаете, что это правда, Мина?

И Мина закрыла глаза, желая остаться наедине с усталым, мерным стуком своего сердца, оставив остаточное изображение гореть во тьме за пергаментными веками подобно шраму от ожога.

Сегодня она была слишком усталой для признаний или воспоминаний, слишком неуверенной, чтобы облечь разбросанные мысли в слова. Она начала уплывать, и, без вмешательства терпеливой Кавано, через несколько минут погрузилась в сон.

Апрель 1969

После того как Бренда Ньюфилд в её белых туфлях выходит из больничной палаты, Мина, проглотив капсулы вместе с глотком имеющей вкус пластика воды из стоявшего на тумбочке кувшинчика, садится. Она с трудом опускает ограждение кровати и медленно, пересиливая боль, перекидывает ноги через край. Она смотрит на свои голые ноги, висящие над линолеумом, на уродливые жёлтые ногти, старческие пятна и слишком сильно растянутую тонкую кожу над костями — как на раме воздушного змея.

Неделю назад, после сердечного приступа и поездки на «скорой» из её дерьмовой маленькой квартиры, она оказалась в пункте неотложной помощи. Тогда доктор улыбнулся ей и сказал:

— Вы — живчик, мисс Мюррей. У меня есть шестидесятилетние пациентки, которые были бы счастливы выглядеть так хорошо, как вы.

Она ждёт, считая шаги медсестры — двенадцать, тринадцать, четырнадцать; наверняка Ньюфилд уже у стола, вернулась к своим журналам. И Мина сидит спиной к окну — трусость сойдёт за попытку сопротивления, — глядя в другой конец комнаты. Если бы у неё нашлась бритва, или кухонный нож, или больше ньюфилдовских пилюль с транквилизаторами.

Если бы ей хватило смелости.

Позже, когда дождь перестаёт и сирень успокаивается к ночи, возвращается сестра и обнаруживает Мину в полусне, всё ещё сидящей на краю кровати, подобно какому-то глупому попугаю или старой горгулье. Она укладывает Мину обратно. Раздаётся глухое щёлканье стоек ограждения. Сестра что-то бормочет себе под нос, так тихо, что Мина не может разобрать слов. И она лежит очень спокойно на жёстких от крахмала простынях и наволочке и слушает капель и бульканье на улице — бархатистые звуки, оставшиеся после грозы. Их почти достаточно, чтобы на пару часов сгладить звучание Манхеттена. Грубо поддёрнутое под её подбородок одеяло, шум колёс такси, гудок автомобильного клаксона, полицейская сирена в нескольких кварталах. И шаги на тротуаре под её окном, а потом — мягкие, такие, что их невозможно ни с чем спутать, звуки бега волчьих лап по асфальту.

 Кровавый ширится прилив и топит Стыдливости священные обряды… У. Б. Йейтс. «Второе пришествие»

Перевод: Денис Приемышев

Роберт Сойер

Пекинский человек

Robert J. Sawyer, "Peking Man", 1996

Крышка была прибита к деревянному ящику восемнадцатью гвоздями. Обратный адрес, синими чернилами по светлому дереву, гласил: «Отправитель: Факультет анатомии, Пекинский медицинский колледж, Пекин, Китай». Адрес получателя, выписанный буквами покрупнее, был таким:

Доктору Рою Чепмену Эндрюсу

Американский Музей Естественной Истории

Централ-Парк-Уэст, 79-я улица

Нью-Йорк, Н.-Й, США

На ящике была пометка «Хрупкое!», «ЗАРЕГИСТРИРОВАНО» и «Par Avion». А также выжжена надпись «Через Гонконг Воздушной Службой США[54]».

Эндрюс ждал этой посылки с нетерпением. Между 1922 и 1930 годами он сам возглавлял ставшую с тех пор знаменитой экспедицию в пустыню Гоби в поисках азиатской колыбели человечества. Хотя он вернулся с несказанными научными богатствами — включая первые в истории яйца динозавров — Эндрюсу не удалось отыскать ни единой окаменелости древнего человека.

Однако сейчас германский учёный Франц Вейденрейх прислал ему сокровище Востока: полный комплект ископаемых останков Sinantropus pekinensis. В этом самом ящике — кости пекинского человека.

Эндрюс буквально захлёбывался слюной, поддевая крышку гвоздодёром. Он так долго этого ждал, страшась того, что окаменелости не перенесут путешествия, страстно желая увидеть, как выглядели прародители человечества, тревожась…

Крышка поддалась и отскочила. Содержимое оказалось аккуратно упаковано в меньшие размером картонные коробки. Он подхватил одну и перенёс её на свой загромождённый стол. Он сгрёб книги и бумаги на пол, положил коробку на столешницу и открыл её. Внутри оказался шар рисовой бумаги, обёрнутый вокруг какого-то крупного объекта. Эндрю осторожно развернул листы и…

Белое.

Белое?

Нет… нет, быть того не может.

Но так было. Это, разумеется, череп — но не ископаемый череп. Материал был ярко-белый.

И весил гораздо меньше ожидаемого.

Гипсовый слепок. А вовсе не оригинал.

Эндрю открыл каждую коробку из деревянного ящика; его сердце падало каждый раз, как из неё появлялось содержимое. Всего было четырнадцать черепов и одиннадцать челюстных костей. Черепа сильно отличались от человеческих — низкие лбы, выступающие надбровные дуги, плоские лица и весьма непривычного вида отлично сохранившиеся зубы. К его удивлению, каждый из черепов также нёс следы явно искусственного повреждения foramen magnum.

Нет, какую-то работу, несомненно, можно провести и со слепками. Но где подлинные окаменелости? Сейчас, когда Япония вторглась в Китай, они явно были слишком ценными, чтобы оставлять их на Дальнем Востоке. Что такое задумал Вейденрейх?

Огонь.

Он был как кусочек солнца, спустившийся на землю. Он согревал племя ночью, отпугивал саблезубых кошек и делал с мясом нечто волшебное: оно становилось мягче, его было легче жевать, и в то же время в него словно возвращалась частица тепла, которым оно обладало, будучи частью добычи.

Огонь был самым ценным достоянием племени. Оно им владело уже одиннадцать лет, с тех пор, как Бок смелый принёс горящую ветку из горящего леса. Тлеющие угли постоянно раздували и никогда не позволяли им угаснуть.

А потом, однажды ночью, пришёл Чужак — высокий, худой, бледный, с красными ободками вокруг глаз, которые будто тлели под его надбровными дугами.

Чужак сделал немыслимое, то, чему не было прощения.

Он погасил пламя, бросив в него выдолбленную тыкву, полную воды. Дрова зашипели, и пар поднялся во тьму. Дети племени начали плакать; взрослые задрожали от ярости. Чужак повернулся и ушёл в темноту. Двое самых сильных охотников побежали за ним, но длинные ноги Чужака, по-видимому, быстро унесли его прочь.

Звуки леса стали ближе — стрекотание насекомых, шуршание мелких зверьков в подлеске и…

Хлопанье крыльев.

Чужак исчез.

И силуэт летучей мыши на мгновение возник на фоне убывающей луны.

Франц Вейденрейх родился в Германии в 1873 году. Коренастый и совершенно лысый, он сделал себе имя как эксперт в области гематологии и остеологии. Сейчас он был приглашённым профессором в Чикагском университете, но срок его пребывания там подходил к концу, и впереди маячила неприятная перспектива возвращения в нацистскую Германию — чего он, будучи евреем, всеми силами пытался избежать.

И в этот момент пришла весть о внезапной смерти канадского палеонтолога Дэвидсона Блэка. Блэк работал в Пекинском медицинском колледже, изучая фрагментарные находки древнего человека, обнаруженные в известняковом карьере в Чжоукоудянь. Вейденрейх, который однажды проводил исследование неандертальских костей, найденных в Германии, читал посвящённые синантропу работы Блэка в «Nature» и «Science».

Однако теперь, в пятьдесят лет, Блэк был так же мёртв, как и его находки — внезапный сердечный приступ. И, к восторгу Вейденрейха, Китайский совет по медицине Фонда Рокфеллера хотел, чтобы он занял его пост. Китай был странным и мрачным местом, а отношения между китайцами и японцами — хуже некуда, но по сравнению с возвращением в гитлеровскую Германию это предложение казалось манной с небес.

По ночам большинство людей племени сбивались в кучу под скальным навесом или заползали в сырую вонючую щель в известняковой пещере. Без огня, который держал бы животных на расстоянии, кто-то должен был каждую ночь стоять на страже, вооружённый большой дубиной и кучей камней, чтобы бросать их в пришельцев. Прошлой ночью была очередь Карта. Все спали крепко, потому что Карт был самым сильным охотником племени. Племя знало, что оно в безопасности, что бы ни таилось в ночи.

Однако когда наступил рассвет, люди племени были поражены. Карт заснул. Его нашли лежащим на земле рядом с холодной чёрной ямой, в которой раньше пылал огонь. И на шее Карта виднелись две маленькие дырочки с красными ободками; они были похожи на глаза Чужака…

Во время своей работы гематологом Вейденрейх познакомился с необычным человеком по имени Бранкузи — костлявым, бледным, с устрашающего вида острыми клыками. Бранкузи страдал от необычной анемии, которую Вейденрейх оказался неспособен вылечить, и от почти патологической фотофобии. Тем не менее, он был весьма образован и начитан, и Вейденрейх с тех пор поддерживал с ним переписку.

Когда Вейденрейх приехал в Пекин, работы в карьере ещё продолжались. Пока что были найдены лишь зуб и фрагменты черепа. Дэвидсон Блэк провёл отличную работу по описанию и каталогизации части материала, однако когда Вейденрейх стал знакомиться с находками, то был удивлён, обнаружив среди них небольшой набор заострённых ископаемых зубов.

Блэк, по-видимому, счёл их не имеющими отношения к синантропу и не включил их в свои описания. И на первый взгляд оценка Блэка была полностью оправдана — зубы были гораздо длиннее обычных человеческих клыков и гораздо сильнее заострены. Но устройство зубных корней показалось Вейденрейху похожим на гоминидное. Он написал письмо своему другу Бранкузи, в котором полушутя сообщил, что обнаружил его пра-пра-пра-в-n-ной-степени-дедушку в Китае.

К безмерному удивлению Вейденрейха, через несколько недель Бранкузи приехал в Пекин.

Каждую ночь ещё кто-нибудь из племени стоял на страже — и каждое утро его находили без чувств и с парой крошечных ранок на шее.

Люди племени были в ужасе. Вскоре на ночь стали оставлять нескольких охранников одновременно, и на какое-то время подобные случаи прекратились.

Но потом случилось нечто ещё более необычное…

Они охотились на оленя. Конечно, без огня мясо было не то, но племени всё равно нужно было есть. Четверо мужчин, включая Карта, возглавляли охоту. Они бесшумно двигались в высокой траве, выслеживая крупного самца с огромными ветвистыми рогами. Охотники общались жестами, тщательно координируя свои перемещения, окружая оленя с двух сторон.

Карт поднял правую руку, готовясь подать сигнал к последней атаке, когда…

…светло-коричневое пятно стремительно скользнуло сквозь траву…

…сверкнули клыки, раздался рёв гигантской кошки, олень шарахнулся в сторону, и потом…

…крик Карта, которого саблезубый схватил за бедро и злобно встряхнул.

Остальные три охотника бежали так далеко, насколько хватило сил, желая лишь убраться подальше. Они не останавливались, чтобы оглянуться, даже когда кот странно взвизгнул…

В ту ночь люди племени прижимались друг к другу и пели песни, прося для души Карта спокойного пути на небо.

Один из работников-китайцев нашёл первый череп. Сразу же вызвали Вейденрейха. Бранкузи по-прежнему страдал от фотофобии, а также, по-видимому, не смог привыкнуть к смене часового пояса и спал днём. Вейденрейх подумал было разбудить его и показать находку, но потом решил оставить его в покое.

Череп всё ещё был частично заключён в известняковые отложения на дне пещеры. У него была толстая черепная стенка и нависающие брови — определённо более примитивное существо, чем неандерталец, вероятно, родственное явантропу…

Потребовалась большая осторожность, чтобы извлечь череп из известняка, однако когда это было сделано, стали очевидными две поразительные черты.

Зубы, которые исключил Дэвидсон Блэк, на самом деле принадлежали здешним гоминидам: новый череп сохранил все свои верхние зубы, и клыки были длинными и заострёнными.

Ещё более поразительным оказался его foramen magnum — большое отверстие в основании черепа, в которое входит позвоночный столб. По его обколотой и зазубренной кромке было ясно, что foramen magnum данного индивида был искусственно расширен…

…что означало, что его обезглавили, а потом на что-то насадили его череп, разрушив мозг.