Миры Брэма Стокера. Дракула. Свободные продолжения.

Он опустил веки с седыми ресницами, и Мина отложила миску. Снаружи снова шёл снег, и ветер по-волчьи выл в углах старого дома. Мина поёжилась и попыталась вместо этого слушать тёплое потрескивание камина и затруднённое дыхание профессора. Ван Хельсинг тут же снова закашлялся, и Мина помогла ему сесть, придерживая носовой платок.

— Сегодня ночью, мадам Мина, сегодня ночью… — он улыбнулся изнурённой улыбкой, и слова обрушились новым приступом мокрого чахоточного кашля. Когда он прошёл, Мина осторожно опустила профессора обратно на подушки, заметив ещё немного кровавых пятен на безнадёжно испорченном платке.

«Да, — подумала она. — Возможно».

В другой раз она попробовала бы заверить его, что он доживёт до весны, увидит свои проклятые тюльпаны, а потом — до следующей весны, но теперь Мина только отвела с его лба пропитанные потом пряди волос и снова закутала костлявые плечи в поеденное молью одеяло.

Она перебралась в Амстердам за неделю до Рождества, потому что в Англии её больше ничто не удерживало. Квинси забрала эпидемия гриппа, разразившаяся после войны. Теперь остались только Мина и этот сумасшедший старый ублюдок. А достаточно скоро останется только Мина.

— Хотите, я немножко почитаю, профессор? — они добрались почти до середины «Золотой стрелы» мистера Конрада. Она потянулась к книге — заметив, что поставила на неё миску с супом, — но сухая и горячая рука ван Хельсинга мягко обхватила её запястье.

— Мадам Мина.

Он отпустил её, разжал пергаментные пальцы, и Мина заметила что-то новое в его глазах, за катарактой и стеклянным лихорадочным блеском.

Он тяжело втянул воздух и резким толчком вытолкнул его обратно.

— Мне страшно, — скользнул сквозь ткань ночи, между нитями, заржавленный шёпот.

— Вам нужно отдохнуть, профессор, — ответила Мина, не желая ничего слушать.

— Каким же я был обманщиком, мадам Мина.

Ты хотя бы любила когда-нибудь?

— Это моя рука её унесла, это было сделано моей рукой.

— Прошу вас, профессор. Позвольте мне позвать священника. Я не могу…

Вспышка в его глазах — что-то дикое и горькое, нотка порочной шутки — заставила её отвернуться, истончив, оборвав её решимость.

— Ах, — вздохнул профессор. — Да, — он издал придушенный звук, который походил на смех. — Итак, я признаю свою вину. Итак, я стираю кровь с моих рук той другой кровью?

Ветер бился в окно и грохотал ставнями, пытаясь найти путь внутрь. И на миг в пустоте остались только тиканье каминных часов, ветер и прерывистое дыхание ван Хельсинга — и ничего больше. Потом он сказал:

— Мадам Мина, пожалуйста, я хочу пить.

Мина потянулась к кувшину и стакану со сколотым краем.

— Простите меня, милая Мина…

На стакане оказались пятна, и она резко протёрла его своей синей юбкой.

— …если бы ей выбирать… — он снова кашлянул, один раз — шершавый, сломанный звук, — и Мина ещё более яростно провела тканью по стакану.

Абрахам ван Хельсинг тихо вздохнул и она осталась одна.

Закончив, Мина осторожно вернула стакан на столик к кувшину, недочитанной книге и холодному супу. Повернувшись к кровати, она поймала краем глаза своё отражение в высоком зеркале, стоявшем на другом конце комнаты. Женщина, глядевшая из него в ответ, легко могла сойти за тридцатилетнюю. Выдавали её только пустые, бездонные глаза.

Май 1930

Когда на узкую rue de l’Odéon опустились сумерки, Мина Мюррей, отпивая шардоне из бокала, просматривала забитые полки «Шекспира и Компании»[41]. Вскоре должны были начаться чтения — какие-то отрывки из нового романа Колетт. Мина отсутствующе провела пальцами по корешкам собраний сочинений Хемингуэя, Гленвея Вескотта и Д. Х. Лоренса, по вытисненным на переплётах золотым или малиновым названиям и именам авторов. Кто-то, кого она едва помнила по кафе, вечеринке или какому-то другому вечеру чтения, прошёл близко, прошептав приветствие. Мина улыбнулась в ответ и вернулась к книгам.

А потом мадемуазель Бич попросила всех рассесться: между полками и сундуками были поставлены несколько кресел с прямыми спинками. Мина нашла себе место недалеко от двери и смотрела, как неторопливо, обмениваясь тихими репликами, смеясь над неслышными шутками, занимают кресла остальные. Большую часть собравшихся она знала в лицо, нескольких — по именам и случайным разговорам, одного или двоих — только по чужим словам. Месье Паунд и Джойс, а также Рэдклифф Холл в сшитом на заказ английском костюме с сапфировыми запонками. Присутствовала горстка несдержанных в поведении не слишком известных сюрреалистов, которых Мина знала по бистро на улице Жакоб, где она часто ужинала. Соседнее кресло заняла довольно высокая одинокая молодая женщина, которую Мина сперва не заметила.

Руки Мины задрожали, и она пролила на блузку несколько капель вина. Женщина сидела к ней спиной. Под желтоватым светом магазинных ламп её длинные волосы отливали красным золотом. Продолжающая разговор вполголоса группа сюрреалистов расставила кресла в кривую линию прямо перед Миной, и она быстро отвернулась. На лбу внезапно выступила испарина, рот пересох, накатил тупой прилив тошноты, и Мина поспешно и неуклюже поставила бокал с вином на пол.

Это имя, которое столько времени оставалось под замком, сказанное голосом, который она считала давно позабытым.

Люси.

Сердце Мины стучало заполошно, в рваном ритме, словно у испуганного ребёнка. Снова заговорила Сильвия Бич, вежливо утихомиривая шепчущихся людей и представляя Колетт. Когда автор вышла вперёд, раздались сдержанные аплодисменты — а один из сюрреалистов пробурчал что-то саркастическое. Мина плотно зажмурилась. Она дышала слишком быстро, ей было холодно, и вспотевшие пальцы впились в края кресла. Кто-то коснулся её руки, и Мина подпрыгнула, издав вздох, достаточно громкий, чтобы привлечь внимание.

— Мадемуазель Мюррей, êtes-vous bon?[42]

Она растерянно моргнула, узнав небритое лицо одного из магазинных служащих, но не смогла вспомнить его имени.

— Oui, je vais bien[43], — она попыталась улыбнуться, сдерживая слёзы, загоняя обратно головокружение и смятение. — Merci… je suis désolé[44].

Клерк с сомнением кивнул и неохотно вернулся к подоконнику за спиной Мины.

Колетт начала читать, мягко выпуская слова на волю. Мина бросила взгляд туда, где сидела рыжеволосая женщина. Она почти ожидала обнаружить кресло пустым или занятым кем-то совершенно другим. Она тихо, сама в это не веря, молилась, чтобы это оказалась всего лишь галлюцинация или какая-то игра света и тени. Но женщина всё ещё сидела в кресле, хотя и слегка повернулась, так что Мина теперь видела её профиль, её полные губы и знакомые скулы. С бледных губ Мины сорвался еле слышный приглушённый стон, и она представила, как встаёт, расталкивает людей и выбегает из книжного магазина, бежит сломя голову по тёмным улицам Парижа в свою крошечную квартиру на Сен-Жермен.

Вместо этого Мина Мюррей осталась сидеть, переводя взгляд с не знающих устали губ чтицы на изящные черты безымянной рыжеволосой женщины с лицом Люси Вестенра.

После чтения, пока остальные крутились и перемешивались, мотали прялку почтительных замечаний к «Сидо»[45] — и творчеству мадам Колетт в общем, — Мина осторожно двигалась к дверям. Казалось, что толпа за последние полчаса удвоилась, и Мина, внезапно ощутив приступ клаустрофобии, протискивалась в сигаретном дыму между плечами собравшихся. Но четверо или пятеро сюрреалистов с улицы Жакоб плотно столпились — в их обычной конфронтационной манере — у дверей магазина. Они уже позабыли о романистке, погрузившись в собственную шутливую перепалку.

— Pardon, — сказала она достаточно громко, чтобы перекрыть разговор. — Puis-je…[46] — и указала за дверь за их спинами.

К ней повернулся стоявший ближе прочих мужчина, сухопарый и немытый, такой бледный, что его почти можно было принять за альбиноса. Мина вспомнила это лицо, этот нос крючком. Она однажды видела, как этот мужчина плюнул в монахиню у «Двух маго»[47]. Он не пошевелился, чтобы дать ей пройти, и Мине подумалось, что даже его глаза выглядят грязными. Трупными.

— Мадемуазель Мюррей. Прошу вас, на минутку.

Мина ещё секунду смотрела в сердитые глаза сюрреалиста, потом медленно повернулась к Адриенне Монье. Принадлежавший Адриенне магазин «Maison des Amis des Livres»[48] находился на другой стороне улицы. Этой ночью его окна были темны. Было широко распространено мнение, что мадемуазель Монье внесла немалый вклад в успех «Шекспира и Компании».

— Я привела человека, который был бы очень рад с вами встретиться.

Рядом с Адриенной, потягивая вино из бокала, стояла рыжеволосая женщина. Она улыбнулась, и Мина заметила, что у неё каре-зелёные глаза.

— Это мадемуазель Кармайкл из Нью-Йорка. Она утверждает, что является большим поклонником ваших работ, Мина. Я как раз рассказывала ей, что у вас в «Небольшом ревью»[49] вышла очередная работа.

— Анна Кармайкл, — нетерпеливо добавила женщина мягким голосом и протянула руку.

Словно со стороны, Мина смотрела на то, как отвечает на пожатие.

Анна Кармайкл из Нью-Йорка. Не Люси.

— Благодарю вас, — голос Мины был мертвенно спокоен, как море перед шквалом.

— О, господи, нет, это вам спасибо, мисс Мюррей.

Не Люси, совершенно не Люси, — теперь Мина видела, насколько эта женщина была выше Люси, насколько более тонкие у неё руки, заметила родинку у уголка накрашенных губ.

Адриенна Монье исчезла в толпе, куда её затянула толстая женщина в уродливой шляпе, украшенной страусиными перьями, и Мина осталась наедине с Анной Кармайкл. За её спиной разделившиеся на группы сюрреалисты с утомительным пылом спорили о каких-то древних, избитых вещах.

— Я читаю вас с выхода «Белого ангела Карфакса», а в прошлом году — о, боже! — в прошлом году я прочитала в «Арфисте» Canto Babel. Мисс Мина, в Америке говорят, что вы — новый По, что на вашем фоне ле Фаню и все эти глупые викторианцы выглядят…

— Ну, я… — начала Мина, которая не была уверена, что собирается сказать, просто ей хотелось прервать собеседницу. Головокружение, обостряющееся ощущение нереальности быстро накатывали снова, и Мина прислонилась к книжному шкафу.

— Мисс Мюррей? — Анна Кармайкл осторожно шагнула ближе, протянув длинные пальцы, словно в готовности поддержать споткнувшегося человека.

— Мина, если можно. Просто Мина.

— С вами?..

— Да, — её снова пробил пот. — Извините меня, Анна. Просто слишком много вина на пустой желудок.

— Тогда разрешите мне пригласить вас на обед.

Поджав губы, Мина прикусила кончик языка с такой силой, что ощутила солёный привкус крови, и мир вокруг начал снова обретать чёткость. Сиропообразная чернота по краям поля зрения медленно, по градусу, отступала.

— О, нет, я не могу, — удалось ей выговорить. — Правда, это не…

Но женщина уже брала её за руку, обнажая похожие на два ряда жемчужин зубы в полукружьи улыбки. Властная американка до кончиков волос. Мина вспомнила о Квинси Моррисе и задумалась о том, бывала ли эта женщина в Техасе.

— Но, Мина, я настаиваю. Вы окажете мне честь, и в ответ… ну, я не стану ощущать чрезмерной вины, если нечаянно начну слишком много болтать.

Вместе, рука об руку, они протолкались через барьер из сюрреалистов. Мужчины предпочли не обратить на них внимания — за исключением костлявого альбиноса, и Мине показалось, будто что-то произошло между ним и Анной Кармайкл, что-то невысказанное или попросту непроизносимое.

— Ненавижу этих тупых ублюдков, — прошептала Анна, когда за ними с резким стуком захлопнулась дверь. Она крепко держала руку Мины, будто вливая тепло в липкую ладонь, и Мина к собственному удивлению ответила тем же.

Снаружи, на залитой светом газовых фонарей rue de l’Odéon дул тёплый весенний ветерок, а ночной воздух пах приближающимся дождём.

Блюда оказались хороши, хотя Мина едва ощутила вкус того немногого, что съела. Холодный цыплёнок с хлебом, салат с тимьяном и козьим сыром — она жевала и глотала, не ощущая разницы. И пила больше чем следовало какого-то неизвестного красного бордо из графина. Мина слушала речь женщины — которая говорила не как Люси — бесконечный поток изобильных мыслей Анны Кармайкл о смерти и о творчестве Мины.

— Я на самом деле отправилась в поместье Карфакс, — сказала та и сделала паузу, словно ожидала некой определённой реакции. — Прошлым летом. Знаете, там сейчас проводят какие-то реставрационные работы.

— Нет, — ответила Мина, пригубив вино, и отделила вилкой кусочек куриной грудки. — Нет, этого я не знала.

Наконец, официантка принесла счёт и Анна неохотно позволила Мине оставить чаевые. За время обеда дождь начался и прошёл, оставив после себя промозглую, холодную и необычно тихую улицу. Их каблуки словно отмеряли время по мокрым камням мостовой. Анна Кармайкл жила в номере одного из более дешёвых отелей Левого Берега[50], но они вдвоём отправились в квартиру Мины.

Когда Мина проснулась, снова шёл дождь, и сколько-то минут она лежала, прислушиваясь, ощущая запах пота и духов: оттенки розы и сирени на простынях. Наконец, от дождя остался только ритмичный стук капель, падавших из дырявых стоков старого здания и, может, с карнизов, о плитки дорожек маленького садика. Она всё ещё чувствовала запах Анны Кармайкл на своей коже. Мина закрыла глаза, раздумывая, не заснуть ли снова, очень медленно осознавая, что осталась в кровати одна.

Дождь закончился, и звук капели — этот регулярный и размеренный плеск воды по воде с точностью часов — исходил не снаружи. Мина открыла глаза и перекатилась в холодную пустоту, образовавшуюся в отсутствие Анны. Горел свет в уборной. Мина моргнула и позвала женщину по имени:

Люси…

— Анна? — горло Мины сжалось, и ощущение покоя, с которым она проснулась, внезапно смыло приливом страха и адреналина. — Анна, с тобой всё хорошо?

…ты позвала Люси, сначала, позвала ли я…

Кап, кап, кап…

Пол под ногами был холодным. Мина прошла мимо высокого комода по голым доскам пола, позже уступившим место сглаженной ногами, временем и плесенью мозаике керамических плиток. Некоторые плитки отсутствовали, оставив грязные красновато-коричневые дыры. Эмаль на большой ванне была кое-где сколота, обнажая чёрный чугун, когти львиных лап скорчились в литом ужасе, пытаясь зацепиться за скользкие плитки.

Люси Вестенра, вновь опустошённая, лежала в ванне, заполненной едва не до краёв. Капли воды надувались гнойниками, пока их не освобождал от латунного крана собственный вес, и тогда они падали, растворяясь в тёмно-красной воде. С краёв ванны безвольно свешивались руки со вскрытыми венами, голова склонилась назад под неестественным углом. В плоти были вырезаны три широкие улыбки, и все они обращались к небу — или только к Мине.

На полу, там, куда она выпала из руки Люси, лежала опасная бритва, мокрая, с лезвием, отсвечивающим липким пурпуром. И, подобно падающей воде, Мина стояла до тех пор, пока её не освободила гравитация. И тогда она упала.

Октябрь 1946

После войны, после пахнущих аммиаком и антисептиком комнат, где электроды быстрым притупляющим шипением заполняли пространство между её глазами, после долгих лет, на протяжении которых её спасали от самой себя, а мир самоубийств берегли от неё, Мина Мюррей вернулась в Лондон.

Новый город с Темзой цвета грязной воды. Лондон чрезвычайно изменился. Иссечённый шрамами от огненных бурь Люфтваффе, в отсутствие Мины он состарился на двадцать четыре года. Она провела три дня, блуждая по улицам, и разрушения были как лабиринт, головоломка, которую можно либо решить, либо выбросить, если ничего не получается.

У Олдерманбери она остановилась перед развалинами святой Марии и представила — нет, пожелала, — как её руки сжимаются на шее Ван Хельсинга. Его хрупкие, старые кости развалились бы, как обугленное дерево и разбитые церковные скамьи.

Ради этого, ты, старый ублюдок? Ради этого мы спасли Англию?

Вопрос, осознав собственную внутреннюю бессмысленность, саму собой разумеющуюся тщетность, повис в пустоте, как все эти выбитые взрывами окна, обрамляющие осеннее синее небо, как заканчивающиеся завалами коридоры. Как её отражение — женщина, которой до семидесяти остался год, смотрела из оконного стекла, избежавшего разрушения, казалось, специально для этой цели, для этой секунды. Мине Мюррей оставался год до семидесяти лет, и она выглядела почти на свой возраст.

Мальчишка, сидевший на стене, смотрел, как женщина выбирается из такси. Старая женщина в чёрных чулках и чёрном платье с высоким воротником. Её глаза скрывались за тёмными очками.

Он отвлёкся и упустил маленькую коричневую ящерицу, которую мучил, и та благодарно скользнула в трещину или расселину полуразрушенной кладки. Мальчик подумал, что женщина похожа на вдову, но интереснее притвориться, будто она шпионит на джерри[51] и явилась на тайную встречу, чтобы обменять тайные сведения на другие тайные сведения, получше. Она шла, делая короткие шаги — возможно, считая так пройденное расстояние. Холодным ясным утром её ботинки отчётливо стучали, словно давая кодированный сигнал, может, азбукой Морзе. Мальчишка подумал было, что ему стоит быстро спрятаться за осыпавшейся стеной, но тут женщина его заметила, и стало слишком поздно. Она помедлила, потом, когда такси отъехало, нерешительно махнула рукой. Прятаться было слишком поздно, поэтому мальчик махнул в ответ, и тут она снова стала просто старой женщиной.

— Привет, — сказала она, пытаясь выудить что-то из сумочки. Вытащила сигарету и, когда мальчик попросил, вдова достала ещё одну — для него. Зажгла его сигарету серебристой зажигалкой и повернулась, глядя на выпотрошенные руины аббатства Карфакс, на разрушенные, шаткие стены, ожидающие неизбежного падения. В ветвях обгоревших деревьев пели шумные жаворонки и ласточки, а дальше под солнцем блестел пруд для уток.

Женщина прислонилась к стене и выдохнула дым.

— Немного после них осталось, правда?

— Нет, мэм. Сюда в прошлом году попала одна из «жужжалок»[52], — он сымитировал для неё звук ракетного двигателя, всё понижая голос, пока не закончил низким звуком взрыва.

Женщина кивнула и затушила сигарету об обнажившийся цементный раствор, двигая её взад и вперёд, пачкая чёрным пеплом по серо-жёлтому, а потом бросила окурок себе под ноги.

— Знаете, тут появляются привидения, — сказал мальчик. — Правда, в основном ночами.

Она улыбнулась, и мальчик увидел за её напомаженными в цвет крови губами окрашенные никотином зубы. Женщина снова кивнула.

— Да, — сказала она. — Да. Полагаю, так и есть, верно?