Миры Брэма Стокера. Дракула. Свободные продолжения.

— Хотите, чтобы я поверил, будто Тёмный Советник и есть Влад Дракула? — с нескрываемым презрением бросил я.

Фортуна молча пожал плечами и отправился на поиски съестного. Доктор Эймсли, слышавший наш разговор, плюхнулся рядом со мной.

— Вы ему верите? — шёпотом поинтересовался он. — Теперь он собирается пугать нас байками о Дракуле. Боже правый!

Я кивнул и устремил взор на серую ленту гор и долин, однообразно тянувшуюся за окном. Здесь ощущалась некая первобытная дикость, какой я не встречал больше нигде в мире, хотя объехал бессчётное множество стран. Горные склоны, глубокие лощины и деревья — всё выглядело покорёженным, уродливым, искривлённым, словно стремилось вырваться с мрачного полотна Ван Гога.

— Лучше бы нам пришлось иметь дело с Дракулой, — продолжал славный доктор. — Вообразите, Палмер: наша группа объявляет, что Влад Колосажатель жив и мучает людей в Трансильвании… Да сюда моментом примчится толпа репортёров! Фуры со спутниковым оборудованием запрудят центральную площадь Сибиу, новости будут лететь по всем каналам Америки. Покусай один монстр дюжину-другую человек — и весь мир затрепещет от возбуждения, а тут… Десятки тысяч мёртвых мужчин и женщин, сотни тысяч детей, заточённых в жутких приютах, где их… Чёрт!

Глядя в окно, я прошептал:

— Банальность зла.

— Что?

— Банальность зла. — Я с горечью улыбнулся и посмотрел на доктора. — Дракула стал бы сенсацией, а страдания сотен тысяч жертв политического безумия, бюрократизма и глупости — это всего лишь… неудобство.

В Копша-Микэ мы прибыли незадолго до темноты, и я сразу понял, почему это «мой» город. Уэстлер, Эймсли, отец Пол и Паксли на время получасовой стоянки остались в поезде; дела здесь были только у меня и Карла Берри. Фортуна повёл нас за собой.

Деревня — для города поселение было слишком мало — расположилась меж крутых гор. На склонах лежал снег, но не белый, а чёрный. Сосульки, свисавшие с тёмных карнизов, были чёрными. На грунтовых дорогах под ногами хлюпала чёрно-серая каша, а сверху нависала плотная пелена чёрного воздуха, словно в меркнущем дневном свете колыхались миллионы крохотных мотыльков. Мимо нас проходили мужчины и женщины в чёрных пальто и платках; они волокли тяжёлые тележки или вели за руку детей, и лица у этих людей тоже были угольно-чёрными. Уже в центре деревни я обнаружил, что мы шагаем по слою пепла и сажи толщиной не меньше четырёх дюймов. В Южной Америке и в других местах мне приходилось видеть действующие вулканы — пепел и ночное небо там выглядели так же.

— Это… как правильно называть… завод автопокрышек. — Раду Фортуна жестом указал в сторону промышленного комбината, занимавшего почти всю долину, словно распластавшийся на земле дракон. — Он делать чёрный порошок для резиновых изделий… работать круглосуточно. Небо здесь всегда такое… — Фортуна горделиво обвёл рукой чёрную мглу, которая окутывала все вокруг.

Карл Берри закашлялся:

— Бог мой, как же тут можно жить?

— Тут не жить долго, — ответил Фортуна. — Большинство старых людей, как вы и я, у них отравление свинцом. У деток… как это по-вашему… всё время кашлять…

— Астма, — подсказал Берри.

— Да, маленькие детки болеть астма. Рождаться с сердцем… вы называть это… деформатированное?

— Деформированное, — поправил Берри.

Я остановился в сотне ярдов от чёрного забора и чёрных стен завода. Деревня позади нас напоминала карандашный эскиз в чёрно-серых тонах. Сквозь закопчённые сажей окна не пробивался даже свет ламп.

— Фортуна, почему это «мой» город? — спросил я.

Он вытянул руку, показав на завод. В линиях его ладони уже чернела сажа, манжет белой сорочки стал серым.

— Чаушеску больше нет. Завод больше не производить шины для Восточной Германии, Польши, Советского Союза… Вы хотеть? Хотеть делать вещи для вашей компании? У нас нет… как это вы говорить… надзор за охраной окружающей среды, нет запрет на вредное производство… вы бросать отходы куда угодно, делать всё, как вам угодно. Вы хотеть?

Я долго стоял на чёрном снегу и, наверное, простоял бы ещё дольше, если бы гудок поезда не возвестил, что до отправления осталось две минуты.

— Возможно, — сказал я. — Но только возможно.

Мы побрели по пеплу назад.

Назавтра Дон Уэстлер, отец Пол, доктор Эймсли, Карл Берри и наш нобелевский лауреат, профессор Леонард Паксли, рейсом компании «Таром» улетели из Сигишоары в Бухарест. Я остался. Утро выдалось пасмурное: тяжёлые тучи, бежавшие над долиной, окутывали горные хребты рваной туманной дымкой. Серый камень городских стен с их одиннадцатью башнями сливался с серым небом, накрывая средневековое поселение плотным куполом мрака. Закончив поздний завтрак, я наполнил термос, пересёк старую площадь и одолел сто семьдесят две ступеньки крытой Лестницы Школяров[17], что вела к дому на Музейной площади. На железных дверях винного погреба висел замок, узкие двери первого этажа были забраны тяжёлыми ставнями. Старик, сидевший на другой стороне улицы, рассказал, что ресторан уже несколько лет закрыт, что власти собирались превратить этот дом в музей, но потом решили, что иностранные туристы не захотят платить валютой за осмотр какой-то развалюхи, пусть даже и той, в которой пятьсот лет назад жил Влад Дракула. Иностранцы предпочитали большие старинные замки на сотню миль восточнее, поближе к Бухаресту, — замки, построенные несколько веков спустя после исчезновения Влада Цепеша.

Я снова перешёл улицу, дождался, пока старик покормит голубей и уйдёт, а потом отодвинул тяжёлый затвор ставней. Окошки в дверях были такими же чёрными, как душа Копша-Микэ. Двери оказались заперты, но я поскрёбся в вековое стекло.

Раду Фортуна впустил меня и провёл внутрь. Почти все столы и стулья были сгружены на грубую деревянную стойку, и от них к закопчённым потолочным балкам тянулась паутина. Фортуна взялся за один стол, поставил его в центре помещения, потом смахнул пыль с двух стульев. Мы уселись.

— Вам понравилась поездка? — спросил он на румынском.

— Да, — ответил я на том же языке и добавил: — Но, по-моему, вы слегка переигрывали.

Фортуна пожал плечами. Он зашёл за стойку, протёр от пыли две пивные кружки и поставил их на стол.

Я кашлянул:

— Вы ещё в аэропорту признали во мне члена Семьи?

Мой бывший гид расплылся в улыбке:

— Разумеется.

— Но как? — Я нахмурил брови. — Я провожу много времени на солнце, чтобы поддерживать загар. Я родился в Америке.

— Манеры, — пояснил Фортуна, употребив румынское слово. — Ваши манеры слишком хороши для американца.

Я вздохнул. Пошарив под столом, Фортуна достал винный бурдюк, но я сделал отрицательный жест и извлёк из кармана пальто свой термос. Разлил содержимое по кружкам. Раду Фортуна кивнул. Вид у него был столь же серьёзный, как и в последние три дня. Мы чокнулись.

— Будем здоровы, — сказал я. Напиток оказался хорош: свежий, сохранявший температуру тела. До свёртывания, когда появляется привкус горечи, было ещё далеко.

Фортуна опорожнил кружку, вытер усы и удовлетворённо кивнул.

— Ваша компания купит завод в Копша-Микэ? — осведомился он.

— Да.

— А другие заводы… в других Копша-Микэ?

— Да, — подтвердил я. — Либо же наш консорциум обеспечит им европейские инвестиции.

Фортуна улыбнулся:

— Инвесторы из Семьи будут счастливы. Пройдёт четверть века, прежде чем эта страна позволит себе роскошь волноваться об экологии… и о здоровье нации.

— Десять лет, — сказал я. — Экологическая сознательность заразна.

Фортуна шевельнул руками и плечами — особый трансильванский жест, которого я не видел много лет.

— Кстати, о заразе, — продолжал я. — Ситуация в приютах просто кошмарная.

Маленький человечек кивнул. Тусклый свет из дверного проёма падал на его лоб, за спиной чернела темнота.

— В отличие от вас, американцев, мы не имеем возможности использовать плазму… или частные банки крови. Должны же были власти создать хоть какой-то запас.

— Но СПИД… — начал я.

— Будет локализован, — произнес Фортуна. — Благодаря гуманистическим порывам вашего доктора Эймсли и этого священника, отца Пола. Целый месяц в новостных программах «Шестьдесят минут», «Двадцать на двадцать» и всех остальных, какие появились на вашем телевидении со времени моего последнего приезда в Штаты, будут идти спецвыпуски. Американцы сентиментальны. Общественность разразится негодованием. В Румынию рекой потечёт финансовая помощь от различных организаций и скучающих богатых бездельников. Резко подскочит число усыновлений, семьи станут выкладывать бешеные деньги, чтобы переправить больных детей в Америку, местные телеканалы будут брать интервью у рыдающих от счастья мамочек…

Я кивал.

— Медики — ваши американские, британские, западногерманские — толпами потянутся в Карпаты, Бучеджи и Фэгэраш… Ну а мы «выявим» много других приютов и больниц, найдём такие же изоляторы. Через два года с распространением СПИДа будет покончено.

Ещё раз кивнув, я негромко заметил:

— Но вместе с детьми из страны уедет значительная часть ваших… запасов.

Фортуна с улыбкой пожал плечами:

— У нас есть ещё. Всегда есть ещё. Даже в вашей Америке, где подростки убегают из дома, а фото пропавших детей печатают на молочных пакетах, так ведь?

Я опорожнил кружку, встал и шагнул к свету:

— Эти времена прошли. Выживание равняется умеренности. Всем членам Семьи пора это усвоить. — Я повернулся к Фортуне, и мой голос прозвучал злее, чем я ожидал: — А иначе что? Снова массовое заражение? Бурный рост Семьи, более быстрый, чем рост раковых клеток, более агрессивный, чем СПИД? Ограничивая свою численность, мы поддерживаем баланс. Если допустить… бесконтрольное размножение, то в мире не останется добычи, одни охотники, обречённые на вымирание, как когда-то кролики на острове Пасхи.

Фортуна поднял руки, выставив перед собой ладони:

— Не будем спорить, кузен. Мы и сами это знаем. Потому-то и убрали Чаушеску, потому-то и закрыли ему доступ к туннелям, не дали добраться до кнопок, с помощью которых он мог уничтожить весь Бухарест.

— Значит, Тёмный Советник всё-таки существует, — чуть слышно пробормотал я.

Фортуна улыбнулся:

— О да.

Прошло полминуты, прежде чем я смог вымолвить:

— Отец… здесь?

Фортуна встал и направился к тёмному коридору, в котором смутно виднелась ещё более тёмная лестница. Он указал наверх и повёл меня во мрак, в последний раз выполняя обязанности моего гида.

Раньше это была одна из просторных кладовых над рестораном. Пять столетий назад помещение могло быть спальней. Его спальней.

Существо, лежавшее под серыми простынями и укрытое пёстрыми ковровыми покрывалами ручной работы, было настолько древним, что казалось не только лишённым возраста, но и бесполым. Ставни были закрыты, пыль и паутина покрывали всё, кроме того места, где на жемчужно-белой подушке покоились голова и плечи существа. На пыльном полу темнела дорожка, протоптанная прислужниками; света, проникавшего сквозь щели в ставнях, хватало ровно для того, чтобы глаза привыкли к сумраку.

— Боже мой, — прошептал я.

Фортуна улыбнулся:

— Да.

Я подошёл ближе, невольно опустился на одно колено. Уловить сходство с фотографиями, которые мне показывали другие члены Семьи, было очень сложно. Тот же высокий лоб, те же глубоко посаженные глаза и благородные острые скулы, однако все остальные черты разительно изменились. Годы превратили плоть в жёлтый пергамент, волосы — в тонкую паутину, глаза — в мутно-белые мраморные шарики, затерявшиеся где-то между складками иссохшей кожи. Беззубый рот; руки на одеяле, похожие на мумифицированную обезьянью лапку, виденную мной в Каирском египетском музее много лет назад. Ногти — жёлтые, не меньше шести дюймов длиной.

Я наклонился и поцеловал перстень на пальце его правой руки.

— Отец… — прошептал я. По спине побежали мурашки: я испытывал отвращение и благоговение одновременно.

В груди существа родился какой-то скрипучий звук, из щели рта вырвалось облачко зловонного тумана.

Я встал. Теперь, когда мои глаза привыкли к темноте, я разглядел бесчисленные чешуйки и бляшки, царапины, ссадины и струпья гниющей кожи — всё это указывало на саркому Капоши в терминальной стадии. Мне не требовалось познаний доктора Эймсли, чтобы увидеть характерные признаки; все члены Семьи — специалисты по СПИДу и его симптоматике. Лучше уж сесть на кол или заживо сгореть на костре, чем подхватить СПИД.

— Он заразился здесь? — шепотом спросил я и только потом сообразил, что шептать попросту глупо: существо в кровати давно ничего не слышит.

Раду Фортуна усмехнулся:

— Если бы. Отец вёл себя очень беспечно. Не забывайте, ВИЧ относится к ретровирусам, он существовал тысячелетия назад. Ученые не знают, ни откуда он возник, ни как передался людям.

Я отступил на шаг от кровати, волоски у меня на шее встали дыбом от страха.

— А Отец?..

Фортуна пожал плечами:

— Проявил легкомыслие. Давно. Семья уговаривала его не ехать в Африку, однако он был уверен, что это лучшее место, чтобы… уйти на покой. Дать начало новой ветви Семьи. Воскресить славное карпатское прошлое.

Я пятился, пока не упёрся спиной в дверной косяк.

— Он сошёл с ума…

— Именно. — Фортуна шагнул к кровати и натянул покрывало повыше, так что теперь из-под него торчал только крючковатый нос и гниющий лоб существа. — Члены Семьи гонялись за ним по четырём континентам, умоляя вернуться домой. К тому времени, как это им удалось… у него не было выбора.

Я покачал головой. Комната перед моими глазами словно бы задрожала, начала растворяться в воздухе, и я понял, что плачу. Резким движением я вытер слёзы.

— Я не знал…

— Не важно, — сказал Фортуна. — Западная медицина, западная наука и западные технологии победят эту чуму, как до того побеждали другие болезни. Мы на это рассчитываем. Семья сделала всё, чтобы устранить барьеры — межгосударственные, идеологические… так что это вполне осуществимо.

Я кивнул и, коснувшись ладонью руки Фортуны, двинулся за ним к лестнице. Повинуясь безотчётному внутреннему порыву, обернулся, на секунду замер, потом снова преклонил колени перед тьмой за порогом и только потом последовал за своим гидом и консультантом.

Моя рука лежала на его сильном плече. Вместе мы оставили старый мир позади и спустились по лестнице — встречать новый.

Перевод: Н. Сечкина

Филип Фармер

Никто не идеален