Миры Брэма Стокера. Дракула. Свободные продолжения.

— И куда девали этих детей? — спросил я.

Вечер был совсем ранний, однако дневной свет уже превратился в зимние сумерки. Этот участок центрального проспекта Тимишоары не освещался. Где-то на путях прогудел тепловоз.

Дон Уэстлер молча покачал головой, Фортуна шагнул ближе.

— Сегодня вечером мы ехать на поезде в Себеш, Сибиу, Копша-Микэ и Сигишоару, — сообщил улыбающийся румын. — Вы узнаете, куда деваться дети.

Свет за окнами вагона медленно угас, зимний вечер перешёл в зимнюю ночь. Поезд ехал через горы, чьи острые вершины изрядно стёрлись от времени. То ли это был Фэгэраш, то ли Бучеджи[15] — по предыдущим поездкам я не запомнил. Унылая картина жавшихся друг к другу деревушек и покосившихся ферм скрылась во тьме, которую лишь изредка прорезали огоньки керосиновых ламп в далёких окошках. Внезапно до меня дошло, что сегодня канун Нового года, последняя ночь тысяча девятьсот восемьдесят девятого, и с рассветом наступит то, что принято считать последней декадой тысячелетия… однако за окном расстилался пейзаж века семнадцатого. Единственными проявлениями цивилизации после нашего вечернего отъезда из Тимишоары были военные грузовики, мелькавшие на заснеженных дорогах, да иногда ещё провода, змеившиеся над деревьями. Вскоре и эти разрозненные знаки исчезли, и остались только деревни, керосиновые лампы, стужа и редкие повозки на резиновом ходу, запряжённые тощими клячами, которых погоняли возницы, закутанные в тёмные кафтаны из грубой шерсти.

Потом опустели даже деревенские улицы, мимо которых без остановок мчал поезд. Хотя часы не показывали ещё и десяти вечера, многие деревушки были погружены в кромешную тьму. Прижавшись лицом к окну, я потёр заиндевелое стекло и увидел, что деревня, которую мы проезжаем, мертва: постройки снесены бульдозерами, каменные стены обвалены, фермы порушены.

— Систематизация, — шепнул Раду Фортуна, бесшумно возникнув в проходе рядом со мной. Он хрустел луковицей.

Я не просил пояснений, однако наш гид и уполномоченный с улыбкой предоставил их сам.

— Чаушеску хотел уничтожать всё старое. Он сносить деревни, переселять тысячи людей в город, в такие места, как бульвар Победа Социализма[16] в Бухаресте… Строить километры и километры многоэтажек. Только когда людей срывать с места и заселять туда, эти здания не быть достроены. Нет воды, электричества… Понимаете, Чаушеску продавать электричество другим странам. Крестьяне, они триста, четыреста лет жить с семьёй в свой маленький домик, а теперь оказаться в чужом городе, на девятый этаж, в плохой кирпичной коробке, где нет окон, задувать холодный ветер… Таскать воду за целая миля, потом вверх на девятый этаж. — Фортуна откусил изрядный кусок луковицы и с каким-то удовлетворением кивнул. — Систематизация. — Промолвив это, он ушёл по задымлённому проходу.

За окном мелькали тёмные очертания гор. Я начал клевать носом. Вчера я не выспался (уж не помню, снилось мне что-нибудь или нет), а до этого провёл бессонную ночь в самолёте — и всё же, вздрогнув, пробудился, когда ко мне подсел профессор Паксли.

— Холодина адская, — пробурчал он, плотнее кутаясь в шарф. — Казалось бы, от всех этих чёртовых крестьян с их козами, курами и прочей живностью, которой битком набит этот, с позволения сказать, вагон первого класса, должно стать хоть немного теплее. Как же! Тепла здесь не больше, чем в сиське покойной мадам Чаушеску.

Сравнение меня впечатлило.

— Вообще-то, — профессор перешёл на заговорщический шепот, — тут всё не так плохо, как принято думать.

— Вы насчёт холода? — уточнил я.

— Да нет, насчёт экономики. В двадцатом веке Чаушеску, пожалуй, единственный руководитель государства, который погасил внешний долг своей страны. Разумеется, для этого ему пришлось отправлять за границу продовольствие, электроэнергию и промтовары, зато теперь у Румынии нет внешнего долга. Совсем нет.

— Мм, — промычал я, вспоминая обрывки сна, увиденного в тот недолгий промежуток времени, пока дремал. Кажется, мне снилась кровь.

— Положительный торговый баланс — миллиард семьсот миллионов долларов. — Паксли, наклонившись ближе, дохнул на меня луком, который он, как я понял, тоже ел на ужин. — При этом Румыния ни цента не должна ни Западу, ни русским. Потрясающе.

— Но ведь люди голодают, — тихо сказал я.

Напротив нас похрапывали Дон Уэстлер и отец Пол.

Паксли небрежно отмахнулся:

— Знаете, сколько денег западные немцы собираются вложить в замену инфраструктуры Восточной Германии после объединения страны? — Не дожидаясь моего ответа, он продолжил: — Сто миллиардов дойчмарок… и это только для начала. В Румынии состояние инфраструктуры столь плачевно, что и ломать особо нечего. Нужно лишь избавиться от промышленного безумия, которым так гордился Чаушеску, использовать дешёвую рабочую силу… Боже, да они тут почти рабы!.. И создавать любую инфраструктуру, какую пожелаете: есть южнокорейская модель, есть мексиканская… Западным компаниям, готовым на риск, Румыния предоставляет широкое поле возможностей.

Я сделал вид, что снова задремал, и в конце концов профессор пошёл по проходу искать кого-нибудь ещё, с кем мог бы поделиться знаниями в области экономики. В темноте за окнами пролетали румынские деревни, а мы всё больше углублялись в горы Трансильвании.

В Себеш мы прибыли ещё до рассвета. Какой-то местный чиновник невысокого ранга встретил нас на вокзале и повёз в приют.

Нет, «приют» — это слишком мягко сказано. На самом деле нашим глазам предстал обычный склад, такой же неотапливаемый, как прочие мясохранилища, что мы видели раньше, и ничем не отделанный, за исключением грязного кафеля на полу да облупившейся краски на стенах: примерно до уровня глаз — тошнотворно-зелёной, а выше — лепрозно-серой. Главный зал, длиной не меньше ста метров, был забит кроватками. Опять-таки «кроватки» — чересчур громкое слово, так как это, скорее, были низкие клетки без верха. В клетках находились дети разных возрастов, от новорождённых до десятилеток. По-видимому, массово не способные ходить. Голые или в загаженных лохмотьях. Многие кричали или тихо плакали, и от их дыхания в воздух поднимался пар. По краям этого огромного скотного двора для человеческого молодняка стояли свирепого вида женщины в замысловатых чепцах. Дымя сигаретами, они время от времени подходили к клеткам, чтобы грубо сунуть ребёнку — порой даже семи-восьмилетнему — бутылочку, но чаще, чтобы шлепком заставить крикуна умолкнуть.

Чиновник и беспрерывно куривший администратор «приюта» разразились речами, которые Фортуна не соизволил перевести, после чего нас провели через зал и распахнули высокие двери.

Перед нами открылось ещё одно помещение, большее по размеру и словно бы занавешенное матовой пеленой холода. Тусклые лучи утреннего света падали на клетки и лица их обитателей. Здесь находилась по меньшей мере тысяча детей, и все не старше двух лет. Некоторые плакали — их надрывные младенческие крики эхом отражались от кафельного пола, но большинство настолько ослабели, что не могли даже издавать звуки и просто вяло лежали на тонких, перепачканных фекалиями подстилках. Кто-то от недоедания походил скорее на зародыша, чем на живое существо, кто-то вообще выглядел мёртвым.

Раду Фортуна обернулся и с улыбкой скрестил на груди руки:

— Теперь вы видеть, куда деваться дети?

Спрятанных детей мы нашли в Сибиу. В этом трансильванском городе с населением в сто семьдесят тысяч человек, расположенном в самом центре страны, было целых четыре приюта — больше и ужаснее того, что мы видели в Себеше. Доктор Эймсли через Фортуну потребовал показать нам детей, больных СПИДом.

Администратор приюта номер триста девятнадцать, старого здания без окон на Крепостной улице, притулившегося в тени городских стен шестнадцатого века, категорически отрицал, что дети со СПИДом вообще существуют, и наотрез отказывался пускать нас внутрь. В какой-то момент он пытался отрицать даже тот факт, что служит администратором приюта номер триста девятнадцать, несмотря на соответствующую надпись на двери своего кабинета и табличку на письменном столе.

Фортуна показал ему наши документы и «подорожные» с отметкой о необходимости оказывать нам всяческое содействие, подписанные лично премьер-министром переходного правительства Романом, президентом Илиеску и вице-президентом Мазилу. Администратор ухмыльнулся, затянулся куцей сигареткой, покачал головой и бросил несколько презрительных слов.

— Он подчиняться приказам Министерства здравоохранения, — перевёл Раду Фортуна.

Почти час мы пытались дозвониться до Бухареста. В конце концов нашему гиду удалось переговорить с премьер-министром, который связался с министром здравоохранения, в свою очередь пообещавшим незамедлительно набрать приют номер триста девятнадцать. Звонок из министерства раздался через два с лишним часа. Администратор что-то буркнул в сторону Фортуны, швырнул окурок на грязный кафельный пол, и без того ими замусоренный, рявкнул на подчинённого и вручил Фортуне огромную связку ключей.

Детей со СПИДом держали за четырьмя запертыми дверями, разделёнными коридорами. Здесь не было ни медсестёр, ни врачей… никого из взрослых. Не было тут и кроваток; младенцы и дети ясельного возраста сидели прямо на полу или дрались за место на одном из полудюжины голых, до крайности загаженных матрасов, валявшихся у дальней стены. Все до единого нагишом, с обритыми головами… Лишённая окон комната освещалась лишь несколькими сорокаваттными лампочками без абажуров, развешанными на расстоянии тридцати-сорока футов. Некоторые дети жались в кружках этого мутного света, подняв распухшие глаза вверх, словно к солнцу, однако большинство лежали, забившись в тень. Когда мы распахнули железные двери, дети постарше на четвереньках поползли прочь от света.

Видно было, что полы раз в два-три дня поливают из шланга — об этом свидетельствовали разводы и потёки на потрескавшейся кафельной плитке. При этом было столь же очевидно, что иных санитарно-гигиенических мероприятий здесь не проводят. Дон Уэстлер, доктор Паксли и Карл Берри бросились прочь, не выдержав вони. Доктор Эймсли глухо чертыхнулся и стукнул кулаком по каменной стене. Отец Пол сперва заплакал, а потом принялся ходить от малыша к малышу: он гладил их по голове, что-то тихонько шептал на непонятном им языке и брал на руки. У меня возникло стойкое чувство, что почти всех этих детей никто и никогда не держал на руках, более того, к ним ни разу не прикасались.

Раду Фортуна вошёл следом. Он не улыбался.

— Товарищ Чаушеску говорить нам, что СПИД — капиталистическая болезнь, — зашептал он. — В Румынии официально не зарегистрировано случаев СПИД. Ни одного.

— Боже мой, боже мой, — бормотал Эймсли, переходя от ребёнка к ребёнку. — У большинства уже поздняя стадия. Кроме того, они страдают от недоедания и авитаминоза. — Доктор поднял голову; за стёклами очков блеснули слёзы. — Давно их тут держат?

Фортуна пожал плечами:

— Многие здесь почти с рождения. Родители привозить их сюда. Деток не выпускать из комнаты, поэтому почти все не умеют ходить. Когда они пробуют вставать на ножки, никто не помогать им.

Доктор Эймсли выдал череду ругательств, от которых стылый воздух словно бы задымился. Фортуна согласно кивал.

— Но разве никто не зафиксировал в документах эти ужа… эту трагедию? — сдавленным голосом вопросил доктор Эймсли.

Фортуна опять заулыбался:

— О да, да. Доктор Патраску из Института вирусологии имени Штефана Николау говорить, это случаться три, может быть, четыре года назад. Он проверять первого ребёнка и узнавать, что тот заражён. Думаю, шестеро из других четырнадцати тоже болеть СПИД. Доктор Патраску объехать все города, все государственные приюты, везде много-много больных детей.

Доктор Эймсли погасил тонкий медицинский фонарик, которым светил в глаза ребёнку, находившемуся в коматозном состоянии, встал с корточек и сгрёб Фортуну за отвороты пальто. На миг мне показалось, что сейчас он ударит нашего гида по лицу.

— Во имя всего святого, неужели же он не сообщил об этом?

Раду Фортуна равнодушно уставился на Эймсли:

— Да-да, доктор Патраску доложить в Министерство здравоохранения. Ему говорить, чтобы он немедленно прекратил. Отменить совещание по СПИД, которое планировал доктор. Потом они сжигать все записи доктора Патраску и… как это называется? Такие листочки с планом собрания… программы. Они изымать все напечатанные программы и тоже их сжигать.

Отец Пол усадил на матрас ребёнка, которого держал на руках. Прозрачные ручки двухлетней девочки потянулись обратно к священнику, она тоненько, жалобно запищала, показывая, что хочет обратно. Отец Пол исполнил её просьбу: снова подхватил на руки и прижал к щеке бугристую лысую головку.

— Будь они прокляты, — зашептал он, словно читал молитву. — Будь проклято министерство и тот сукин сын внизу. Будь навеки проклят Чаушеску. Гореть им всем в аду!

Осмотрев годовалого малыша, состоявшего, казалось, сплошь из рёбер и вздутого живота, доктор Эймсли поднялся.

— Этот ребёнок мёртв, — заключил он и повернулся к Фортуне. — Как, чёрт побери, такое произошло? СПИД ещё не успел настолько распространиться среди основной массы населения. Или все эти дети родились от наркоманов?

В глазах доктора читался другой вопрос: откуда в стране, где среднестатистической семье не хватает денег на еду, а хранение наркотиков карается смертной казнью, так много детей наркоманов?

— Идёмте, — сказал Фортуна и вывел нас с доктором из этой тюрьмы обречённых.

Отец Пол остался, продолжая по очереди брать на руки и гладить каждого малыша.

На нижнем этаже, в «отделении для здоровых» (от приюта в Себеше это место отличалось лишь размерами: в бескрайнем море железных кроваток здесь было больше тысячи детей), медсёстры флегматично перемещались по залу, всовывая подопечным стеклянные бутылочки с жидкостью, по виду похожей на молочную смесь. Когда ребёнок принимался шумно сосать, ему делали укол. После этого сестра вытирала шприц тряпкой, заткнутой за пояс, заново наполняла его из большого флакона на подносе и делала инъекцию следующему ребёнку.

— Матерь Божья, — потрясённо прошептал доктор Эймсли, — у вас что, нет одноразовых шприцев?

Фортуна развёл руками:

— Капиталистическая роскошь.

Лицо Эймсли так побагровело, что я испугался, как бы у него не полопались сосуды.

— Неужели тут, чёрт побери, про автоклав не слышали?

Пожав плечами, Фортуна обратился к стоявшей поблизости медсестре. Та что-то буркнула и вернулась к своему занятию.

— Она говорить, автоклав неисправный. Поломаться. Его отправить в Министерство здравоохранения, чтобы починить, — перевёл наш сопровождающий.

— Давно? — рявкнул Эймсли.

Раду Фортуна переадресовал вопрос суровой медсестре — женщина ответила, не поворачивая головы.

— Четыре года пройти, — сказал Фортуна. — Она говорить, четыре года пройти до того, как его отправлять на ремонт год назад.

Доктор Эймсли подошёл к мальчику шести-семи лет, который лежал в кроватке и сосал бутылочку. Смесь напоминала грязно-серую воду.

— А что им колют, витамины? — осведомился доктор.

— О нет, — с готовностью отозвался Фортуна. — Это кровь.

Эймсли остолбенел, затем медленно повернулся:

— Кровь?

— Да-да, взрослая кровь. Чтобы укреплять здоровье деток. Министерство это одобрять. Они говорить: это очень… как вы такое называете… передовая медицина.

Доктор Эймсли размашисто шагнул к медсестре, потом к Фортуне и, наконец, встал рядом со мной, словно опасался прибить кого-то из этих двоих, окажись они слишком близко.

— Иисусе Христе, «взрослая кровь», Палмер! Эта теория канула в прошлое вместе с газовыми рожками и гетрами. Господи, разве они не понимают… — Он вдруг рывком повернулся к нашему гиду. — Фортуна, где они берут эту… кровь взрослых?

— Её даровать… нет, неправильное слово. Не даровать, покупать. В больших городах люди, которые совсем не иметь денег, продавать свою кровь для деток. Пятнадцать лей за один раз.

Доктор Эймсли издал какие-то булькающие звуки, которые затем перешли в сдавленное хихиканье. Он прикрыл глаза рукой, шатаясь, отступил назад и прислонился к передвижному столику, заставленному флаконами с темной жидкостью.

— Платные доноры… — забормотал он себе под нос. — Бездомные, наркоманы, проститутки… И эту кровь вводят младенцам… в государственных приютах… нестерильными многоразовыми шприцами! — Эймсли захихикал громче, согнулся пополам, опустился на грязные полотенца. Продолжая прикрывать глаза ладонью, он давился смехом. — Сколько… — пробулькал он, обращаясь к Фортуне. Закашлялся, попытался снова: — Сколько детей, по оценкам этого Патраску, инфицированы СПИДом?

Фортуна наморщил лоб:

— Кажется, из двух тысяч, которые он проверять сначала, заражённых быть семьдесят. Потом выявить больше.

Из-под козырька ладони донёсся голос доктора Эймсли:

— Почти пять процентов. А сколько всего… детей в приютах?

Румын пожал плечами:

— Министерство здравоохранения считать, около двести тысяч… Я думаю, примерно полмиллион. Может, и больше.

Доктор Эймсли ничего не ответил. Опустив голову, он хихикал всё громче, всё истеричнее, и вскоре я понял, что он не смеётся, а рыдает.

Мы сели в поезд и в угасающем свете дня отправились на север, в сторону Сигишоары. По пути Фортуна запланировал остановку в каком-то городишке.

— Мистер Палмер, вам понравиться Копша-Микэ, — пообещал он. — Мы ехать туда специально ради вас.

Не отрывая глаз от разрушенных деревень, проплывавших за окном, я спросил:

— Ещё приюты?

— Нет-нет. Точнее, да, приют там есть, но мы туда не ходить. Копша-Микэ — маленький город… шесть тысяч человек. Но это причина, по которой вы посещать нашу страну, понимаете?

Я всё же посмотрел на него:

— Промышленность?

Фортуна засмеялся:

— О да… Копша-Микэ — сильно промышленный город, как многие наши города. К тому же это очень близко от Сигишоары, где рождаться Тёмный Советник товарища Чаушеску…

Мне приходилось бывать в Сигишоаре.

— Тёмный Советник? — переспросил я. — Что за чушь вы несёте! Хотите сказать, советником Чаушеску был Влад Цепеш?

Сигишоара — прекрасно сохранившийся средневековый город, где даже редкие автомобили на узких мощёных улочках выглядят анахронизмом. Окрестные холмы пестрят полуразваленными башнями и укреплениями, куда более живописными, чем полдюжины не пострадавших от времени трансильванских замков, которые впечатлительным туристам с твёрдой валютой в карманах выдают за резиденцию Дракулы. Однако в старом доме на Музейной площади Влад Дракула действительно жил с 1431 по 1435 год. В мой прошлый приезд, десять лет назад, на верхнем этаже был ресторан, а в подвале — винный погреб.