Когда пробудились поля. Чинары моих воспоминаний. Рассказы

Старший надзиратель спросил вполголоса:

— Не хочешь ли поесть? Или попить?.. Чего-нибудь сладкого, может быть шербета? Только скажи, мы принесем.

— Мне ничего не нужно, — ответил Рагху Рао, — вот только… который час?

Надзиратель вышел в коридор, посмотрел на часы, висевшие в караульном помещении, и, вернувшись, сказал:

— Пять часов. Скоро стемнеет.

Рагху Рао молчал. Тюремщики, опустив головы, вышли из камеры. И снова заскрежетала дверь, снова раздался грохот задвигаемых засовов, точно большой камень рухнул в глубокий ров.

И потом тишина — как в колодце; полное безмолвие.

Рагху Рао медленно шагал по камере, стараясь пошире расставлять ноги: тогда цепь натягивалась и не так раздирала раны.

От стены до стены — четыре шага… Один, два, три, четыре… Потом — поворот и обратно: один, два, три, четыре…

С каким-то новым, странным чувством мысленно оглядел себя Рагху Рао, словно увидел со стороны, коснулся лица, носа, ушей, груди…

Живое, теплое, дышит…

А завтра этого тепла жизни уже не будет…

Он не боялся смерти.

Рождение человека, детство, юность, зрелость, потом постепенное увядание, старость и смерть — все это естественно и не страшит.

А завтрашняя смерть? Какова она? Почему должна случиться?

Ему еще далеко до старости, на теле нет следов увядания. Ведь еще не цвели деревья в его саду, не окропил их теплый дождь, не вставала над ним многоцветная радуга, не пел на ветвях соловей… А если в саду не поет соловей, там всегда чего-то не хватает…

Рагху Рао опустился на корточки — от пола веяло сыростью, холодом; он подпер рукой подбородок и задумался…

…Макбул послал его к врачу, и Рагху Рао вылечился; Макбул научил его читать и писать; потом помог ему найти новую работу, не такую вредную для здоровья, — устроил его на бумажную фабрику.

Здесь Рагху Рао постиг механику того бесчеловечного заговора, в котором участвуют и крупные капиталисты в городах, и помещики в деревнях; сети этого заговора опутали все области жизни, и для того, чтобы обновить, изменить эту жизнь, сделать человека лучше, нужно постоянно преодолевать сопротивление старого, отжившего мира. На фабрике Рагху Рао научился бороться, но самое главное — узнал много нового. Он увидел, как древесина и грязное, ветхое тряпье перерабатываются в белоснежную шелковистую бумагу; живя в городе, он узнал, как куски мертвой руды превращаются в мотор, который мерно стучит, словно чье-то огромное горячее сердце; как эта же руда, когда ее переплавят, превращается в плуг крестьянина, в мощную деталь машины, в тоненькую блестящую иголку.

Перед Рагху Рао открылась красота новой для него жизни. Он стал интересоваться тем, что было в глубокой древности. Он узнал, как образовался каменный уголь, откуда в недрах земли появилась нефть, какую энергию таит в себе радий. И, познав это, гордо поднял голову; теперь он крепко держал за руки своих товарищей и шел с ними в одном строю. Он навсегда соединен с ними, потому что только их руки способны вырвать из глубин земли ревниво хранимые сокровища, только они в состоянии сделать жизнь человека лучше, красивее, потому что это руки созидателей новой жизни — рабочих, а не торгашей и стяжателей.

За год, проведенный на фабрике, Рагху Рао узнал очень многое. Вряд ли перед ним открылось бы столько нового, работай он хоть десять лет в ином месте. Он боролся не в одиночку и полагался не только на свои силы. Теперь он знал, как руководить забастовкой, и не падал духом, когда терпел поражение. Ему пришлось иметь дело с прислужниками хозяина-фабриканта — они ничем не отличались от челяди заминдара. Но в городе было легче дать им отпор. Не раз ему приходилось отбиваться от хозяйских прислужников, нападавших на него с ножом и дубинкой. Потом его уволили с фабрики, и четыре месяца он отсидел в тюрьме.

К великому своему изумлению, Рагху Рао встретил в тюрьме земляка — пастуха Нагешвара. Нагешвар рассказал ему о переменах, происшедших в его родном Срипураме. Новые веяния проникли и в деревню. Ватти, смиренно терпевшие многовековой гнет, батраки, пастухи и лесные жители из племени койя — иначе говоря, весь безземельный люд — объединились в союз. А объединившись, потребовали свою землю у Джаганнатха Редди — хозяина сорока деревень со всеми их угодьями. Теперь в Срипураме что ни день то волнения, полицейские хватают ватти, бросают в тюрьму, издеваются над ними. Но пламя разгорается, ватти борются, как львы. Кое-где они стали засевать пустующие земли, не спрашивая разрешения заминдара. Именно за это и арестовали Нагешвара.

Рагху Рао не переставал радоваться этим вестям. Казалось невероятным, что даже полудикое лесное племя койя осмелилось восстать против рабства и прониклось духом единения.

— Койя у нас самые стойкие, — сказал Нагешвар. — Видел бы ты, какой это сплоченный народ! Ты бы глазам своим не поверил! Да и мы, пастухи, обогнали вас, ватти. Теперь держись!

Нагешвар, смеясь, машинально провел рукой по волосам, и лицо его вдруг омрачилось.

— Что с тобой? — спросил его Рагху Рао.

Нагешвар наклонил голову: ото лба до макушки тянулся глубокий рваный рубец. На этом месте не осталось ни одного волоса — совсем как после ожога.

— Кто тебя так изувечил? — изумился Рагху Рао.

— Всех арестованных заперли в конюшне заминдара. — Голос Нагешвара звучал глухо, устало. — Меня посадили отдельно… Два дня не давали есть, били… Но я не назвал имен товарищей. Тогда стали мне жечь волосы, потом гвоздем сдирали кожу с головы… Они смеялись и приговаривали: «Мы на твоей голове прокладываем дорогу в Москву. По ней ты прямо туда попадешь, понял?» Где тут понять… Это такая боль, что я потерял сознание… — Нагешвар долго молчал, не находил слов и Рагху Рао. Затем, поглаживая рубец, Нагешвар задумчиво сказал:

— А все-таки, брат мой, хотелось бы знать, где она, эта самая Москва?

— Неужели не знаешь?

— Не знаю, брат мой. — Нагешвар покачал головой.

— Москва — это город, — сказал Рагху Рао и, подумав, добавил: — Москва — это Идея.

Нагешвар беспомощно покачал головой:

— Брат мой, я темный человек, всего лишь пастух. Что я знаю? Только то, что ни у меня, ни у моего отца, ни у отца моего отца никогда не было земли. Но теперь мы надеемся получить землю, и, пока мы живы, будет жить в нашем сердце эта надежда.

— Имя твоей надежды — Москва!

— Если так, — решительно сказал Нагешвар, — пусть хоть по всему телу чертят гвоздем дорогу, я не отдам им свою надежду!

Рагху Рао крепко пожал руку Нагешвара.

— Как только нас выпустят, вместе пойдем в деревню!

Однако Нагешвар должен был еще две недели отсидеть в тюрьме, а Рагху Рао, получив освобождение, решил сразу же тронуться в путь.

У ворот тюрьмы его ждал Макбул с товарищами. Рагху Рао рассказал о своем намерении Макбулу, тот горячо поздравил его: он и сам считал, что Рагху Рао пора вернуться в деревню руководить крестьянским движением.

— Создалось серьезное положение, — сказал Макбул, — полиция низама уже не может собственными силами справиться с крестьянами, и поэтому на помощь призвана целая армия разакаров. Они вместе пытаются подавить восстание во владениях Джаганнатха Редди.

— Как же так? Джаганнатх Редди индус, а разакары мусульмане. Что же между ними общего?

— У богачей и насильников один бог. Когда реакционным силам в нашей стране грозит поражение, они забывают о религиозных распрях, — ответил Макбул.

Он снабдил Рагху Рао адресами людей, у которых можно остановиться и переговорить с товарищами, хорошо знающими обстановку на местах.

Выучив наизусть адреса, Рагху Рао обнял на прощание Макбула и зашагал по дороге.

На пути его попадались сожженные селения, развалины, все явственнее становились размеры народного бедствия. Вначале кое-где мелькали фигуры крестьян, работавших в поле, но чем дальше удалялся он от Хайдарабада, тем безлюднее становилось вокруг.

Смоковница, акация. Поля проса, заросли кустарников, а по обе стороны дороги, куда ни глянь, одна над другой громоздятся черные скалы, точно их, играя, сложили в кучу дети-великаны. Пейзаж, с детства знакомый Рагху Рао. Только не было здесь того, кто засеял поля просом, посадил на межах деревья, вырыл колодцы, протоптал дорожки от деревни к полю, того, кто изменяет природу, — не было человека. Оттого все казалось здесь чужим, как если бы в самом центре картины зияла дыра, пробитая по чьей-то злой воле.

От деревни Карим-Нагар, куда Рагху Рао пришел для встречи с крестьянином Иллой Редди, осталось одно пепелище. Раньше здесь насчитывалось домов пятьдесят — шестьдесят, теперь от них остались лишь кое-где уцелевшие глинобитные стены. Илла Редди был зажиточнее других крестьян, сумел выстроить хоть и одноэтажный, но прочный дом. Однако и от жилища Иллы Редди сохранились лишь стены. У водосточной канавы во дворе, вымощенном шахабадскими каменными плитами, валялась кружка, рядом с ней — два больших камня. Стены дома еще дымились. Посреди двора лежало обезглавленное тело Иллы Редди, а рядом отрубленная голова. Рагху Рао неотрывно смотрел в мертвые открытые глаза Иллы Редди. Усилием воли он заставил себя отвести взгляд и, подавленный, побрел дальше.

У Рагху Рао было письмо Макбула к Илле Редди. Илла Редди не довелось его прочитать, но своей смертью он доказал, что был достоин доверия Макбула.

Из сожженной деревни Рагху Рао направился к Бодханскому лесу. Перед ним тянулись выжженные посевы проса. Вдруг в кусты, росшие по обочине дороги, метнулся шакал. Рагху Рао подошел поближе и увидел труп девушки. Он подтащил мертвое тело к краю поля и зарыл труп.

Отряхнув с себя землю, Рагху Рао пошел дальше. Глаза его воспалились, в горле пересохло, мучила жажда.

Ему стало легче в прохладном сумраке Бодханского леса. В листве тенистых деревьев мелькали птицы. Лишь звуки его шагов да шорох прятавшихся в кустах зверушек нарушали лесное безмолвие. Едва заметная тропинка уводила в глубь чащобы. Рагху Рао шел осторожно, чутко прислушиваясь к тишине, готовый к любой неожиданности и все же не теряя надежды, что он сумеет связаться с нужными людьми. Порой ему казалось, будто из-за деревьев на него пристально смотрят чьи-то незнакомые глаза, будто за его спиной занесен кинжал. Рагху Рао то и дело оглядывался по сторонам, но в лесу никого не было.

Вдруг у большого холма, поросшего кустарником, он услышал окрик:

— Стой!

Рагху Рао замер на месте. На холме показалась высокая седая женщина с темным морщинистым лицом. В руках у нее было ружье.

Рагху Рао узнал ее:

— Канатамма!

Женщина опустила ружье и, приставив козырьком ладонь к глазам, всматривалась в пришельца.

— Я Рагху Рао! Рагху Рао! Товарищ Макбула!

Канатамма стала быстро спускаться с холма. Следом за ней выбежали несколько вооруженных мужчин.

Только оказавшись вблизи Рагху Рао, Канатамма поверила своим глазам. Она положила руку ему на голову:

— Отчего ты так исхудал, сынок? Я с трудом узнала тебя!

— Тюрьма не родной дом, мать!

— Ты давно на свободе?

— Позавчера выпустили.

— Здоров ли Макбул?

В голосе Канатаммы звучали материнская забота и ласка. У Рагху Рао перехватило дыхание.

Он еще видел перед собой мертвые глаза Иллы Редди, а Канатамма, его мать, так спокойно расспрашивала Рагху Рао о делах, о здоровье Макбула, будто ничего не произошло и ее единственный сын не сложил головы, защищая права крестьян.

Рагху Рао решился спросить:

— Когда это произошло?

Канатамма уклонилась от прямого ответа:

— То, что случилось у нас, — дело обычное! Так поступают во всех деревнях, где крестьянские союзы отказываются платить дань помещику. На нашу деревню напали ночью. Будь это днем, нам бы не сдобровать! А в темноте многим удалось бежать в лес. Сейчас здесь со мной уйма народу.

Канатамма говорила спокойно, но решительно. Рагху Рао слыхал от Нагешвара о мужестве и бесстрашии Канатаммы, о том, как смело и беспристрастно выступала она на собраниях крестьянского союза, иной раз даже против собственного сына. Случалось, Илла Редди расходился во взглядах с большинством бедняков. Тогда мать указывала ему на ошибки. Рагху Рао смотрел на мудрое, покрытое морщинами лицо Канатаммы, и на память ему приходили старинные поговорки на языке телугу, которые народ сложил во славу женщины.

Хорошая женщина, гласит одна такая поговорка, — это рабыня в работе, визирь в совете, жрица в любви, мать у колыбели и, подумал Рагху Рао, воин в бою. Теперь наступила пора новых поговорок и пословиц. Недаром в деревнях Андхры, в самой гуще народной, изменяются старые поговорки и пословицы, рождаются новые.

— Что делать дальше? — спросила Канатамма. — Крестьяне разбежались и прячутся в лесах…

— Макбул говорил, да и другие товарищи того же мнения, что крестьянские союзы должны немедленно приступить к разделу земли между бедняками. Отказываться платить налоги низаму и дань помещикам — этого теперь мало. Какой смысл отсиживаться в лесу? Нужно вернуться в свои деревни и защищать их. Пора дать землю крестьянам!

— Верно! — отозвался один из товарищей Канатаммы. — Нам, людям из племени койя, тоже нужна земля! Пора дать землю жителям леса! Тогда крепче будет наш союз с крестьянами!

— Да, вы заслужили право на землю, — поддержал его Рагху Рао.

Немало крови пролили жители лесов Андхры, с давних времен сражавшиеся с чужеземными захватчиками. Каждый ребенок здесь слыхал о вожде лесных племен Алури Ситараме Раджу. Из уст в уста передается легенда о том, что и поныне живет Алури Ситарам Раджу в лесах Андхры, воодушевляя храбрых койя в их борьбе с поработителями.

Среди людей, обступивших Канатамму, оказались чамар и малу. Они заговорили наперебой:

— Хорошо сказано. Когда земля будет нашей, пусть попробуют ее отнять! Надо, чтобы и чамар и малу получили свою долю!

— Они получат ее, — ответил Рагху Рао. — Ведь земля будет принадлежать тем, кто ее обрабатывает. Не так ли?

Подумав немного, Канатамма обратилась к стоявшему за ней койя:

— Рамул, оповести всех в лесу, что мы возвращаемся в Карим-Нагар. Будем делить землю.

Рамул, а вслед за ним чамар и малу отправились с радостной вестью о разделе земли.

— До чего мне пить хочется, — сказал со вздохом Рагху Рао.

Канатамма принесла глиняный кувшин с водой, и Рагху Рао припал к нему губами. Утолив жажду, он сказал:

— Мать! Мне кажется, ты и одна можешь сделать все, что нужно. Или мне остаться помочь тебе?

— Нет, Рагху Рао, — ответила Канатамма, — ступай, я сама управлюсь!

Рагху Рао зашагал было прочь, но почувствовал на себе взгляд Канатаммы и оглянулся. Она сидела на вершине холма, положив на колени ружье, лицо ее приняло незнакомое ему беспокойное и напряженное выражение. Рагху Рао не придал этому значения и пошел было дальше, как вдруг Канатамма окликнула его:

— Послушай-ка, Рагху Рао!

Он остановился. Но Канатамма умолкла и смотрела отсутствующим взглядом куда-то вдаль. Затем тихо спросила:

— Скажи, глаза у него так и остались… открытыми?

Перед Рагху Рао вдруг ясно предстала недавно виденная им картина: обгорелые стены, двор, мощенный шахабадским камнем, обезглавленное тело посреди двора, откатившаяся в сторону голова, открытые неподвижные глаза, в которых застыл немой вопрос…

Рагху Рао, ничего не ответив, опустил голову.

Канатамма по-прежнему смотрела куда-то вдаль. И вдруг она уткнулась лицом в колени, седые волосы рассыпались, тяжелые частые слезы закапали на ствол ружья.

Жалость захлестнула сердце Рагху Рао, но он подавил в себе это чувство и пошел дальше. Он поступил так не потому, что был черств душой. Нет, в душе его по-прежнему жила любовь к другу, и, конечно же, он испытывал сострадание к горю матери. Но сейчас его волновало другое! Он думал о том, что путь к будущему неизбежно будет мучительным. Сколько слез и крови прольется, сколько страданий должны будут перенести люди!

Канатамма — это человек нового типа. Мать, потерявшая свое дитя, обретет тысячи других детей, широко раскроет людям свое полное любви сердце. Вот почему Рагху Рао не тревожился за судьбу Канатаммы. Вот почему он не стал утешать рыдающую женщину.