Охотничий праздник

— Кое-чего, что должно расти здесь поблизости, если я не ошибаюсь, — ответил Дик, указывая на болотистую местность.

Я последовал туда за Диком, и вскоре его радостный крик возвестил мне, что он нашел то, что искал.

— Вот оно — нужное мне растение! — воскликнул он, срезая высокий стобель, росший на краю болота. Это была так называемая коровья петрушка.

Я хорошо знал, что корни ее обладают возбуждающими свойствами, но никак не мог сообразить, что было общего между этим растением и охотой на оленя.

Тем временем Дик отрезал кусок от стебля я сделал из него обыкновенную дудку, какими забавляются маленькие дети.

Когда Дик приложил ее ко рту, то она издала звук, донельзя похожий на тот, каким олени дают знать о своем присутствии.

— Теперь, — весело сказал мой провожатый, — мы покажем оленям, где раки зимуют!

Говоря это, он взял оленьи рога и пригласил меня следовать за ним. А тем временем вдали послышался свист длиннохвостого оленя, и мы с Диком поспешили спрятаться в кустах.

Что касается оленьих рогов, то мы их подняли и держали над кустами в таком положении, что издали казалось, будто в кустах прячется олень. Устроив все это, Дик начал извлекать из своей дудки манящие звуки, на которые не замедлил откликнуться настоящий олень: послышался стук копыт, и на соседней поляне, шагах в ста от нас, показался могучий самец. Животное остановилось на минуту; закинув рога на спину и почти присев на задние ноги, олень искал чего-то, поворачивая во все стороны свою голову с красивыми выразительными глазами. В ту же минуту Дик опять заиграл на своей дудке и начал шевелить рогами, как будто бы это был олень, вызывающий соперника на кровавый бой. Дикий олень немедленно заметил врага, принял его вызов и гордо устремился к нам, чтобы вступить в битву. Шагах в двадцати от нас он, однако же, остановился, как будто в чем-то засомневался. Но я, не теряя времени, спустил курок, и олень упал. Мы выпотрошили свою добычу и развесили мясо на деревьях, чтобы волки не могли добраться до него. С помощью такой же хитрости мы вскоре убили второго оленя; но наши дальнейшие охотничьи подвиги были прерваны наступлением ночи. Взвалив на спину лучшие куски мяса, вырезанные из обоих оленей, направились домой. По дороге мы видели многих оленей, подходивших к реке на водопой. Тогда Дику пришло в голову устроить ночную охоту, которая, по его словам, должна была увенчаться успехом. Секрет был в следующем: охотники садились в лодку, разводили на корме хороший огонь и при его свете стреляли в оленей, подходивших к реке купаться или на водопой.

На другой день мы с Диком сделали нужные приготовления, но никого не посвятили в нашу тайну. Мы поступили так потому, что наша охота могла оказаться не очень удачной, и это дало бы нашим товарищам повод к бесконечным насмешкам. Труднее всего было найти лодку; но в конце концов нам ее одолжил один индеец, живший в селении; за наем лодки мы дали владельцу пороха на два ружейных заряда. Собственно говоря, это была не лодка, а ствол хлопкового дерева, грубо выдолбленный и заостренный с одного конца. Эта своеобразная лодка была уже сильно подержанной и находилась в плохом состоянии; но Дик тем не менее заявил, что она вполне пригодна для нашей ночной экспедиции. После этого мы отправились в соседний лес, раздобыли там большой кусок березовой коры и нарубили сучковатых веток смолистой ели. К сумеркам все приготовления были окончены, и мы, сев в лодку, без шума поплыли вниз по реке. Отплыв от селения на значительное расстояние, мы разложили огонь в жаровне, стоявшей на корме лодки. Яркое пламя прекрасно освещало наш путь, и на обоих берегах реки ничто не могло укрыться от нас.

Мы условились, что Дик будет поддерживать огонь и править лодкой, а я буду следить за тем, что делается на берегах реки. Ружье я держал наготове, и ничто не мешало мне теперь наслаждаться прелестью этой ночной экскурсии. Берега этой реки и днем показались бы живописными, по при вечернем освещении впечатление получилось до того сильное, что даже человек, совершенно лишенный эстетического чувства, пришел бы в неподдельный восторг от этих утесов и деревьев, залитых красноватым светом, и этой воды, струившейся подобно расплавленному золоту; прибавьте к этому, что была осень и что листья были наполовину зеленые, а наполовину красные и желтые.

— Посмотри, — тихо сказал Дик, выводя меня из моей поэтической задумчивости.

Рукой он показывал на правый берег. Действительно, вдали виднелись две светлые точки, резко выделявшиеся среди темной листвы, и я немедленно узнал глаза животного, в которых отражался огонь нашего костра. Я прицелился, и вслед за моим выстрелом послышался треск сухих веток и падение в воду тяжелого тела. Дик немедленно направил лодку к берегу, где мы увидели, что мой выстрел был точен и что течением уже подхватило убитого оленя, но Дик успел вовремя поймать его за рога, и мы втащили добычу в лодку. Потом опять выплыли на середину реки, и жертвой нашей охотничьей ненасытности стала на этот раз самка оленя; мы ее тоже втащили в лодку. Немного погодя, на небольшой песчаной мели я застрелил молодого оленя, рога которого еще не были разветвлены. Четвертому оленю удалось избежать смерти благодаря тому, что лодка наткнулась на подводный камень в тот момент, когда я стрелял.

Лишним было бы прибавлять, что охота эта была необыкновенно захватывающей, и поэтому мы совершенно забыли о том расстоянии, которое уже отделяло нас от нашего поселка. Сильное течение быстро уносило нас вниз по реке, и Дику оставалось только держаться ее середины. Но мы должны были возвратить лодку владельцу, — другими словами, нам предстояло на протяжении нескольких миль подниматься вверх по реке на этом неуклюжем бревне. Дрова наши кончались, и это сразу напомнило нам о неприятном возвращении домой. Да и плавание становилось небезопасным, так как речка имела много притоков, которые впадали в нее со значительной высоты, образуя шумящие и пенистые водопады, кроме того, мы имели основание предполагать, что и на самой реке были опасные пороги и водопады. А тем временем в кустах, покрывавших левый берег, сверкнула пара глаз, которые без всякого сомнения принадлежали животному, хотя я никак не мог определить какому. Особый блеск этих глаз, их незначительная величина и большое расстояние между ними говорили о том, что это не были глаза оленя. Во всяком случае, это был какой-нибудь дикий зверь, а известно, что охотнику только того и нужно, и вот я, недолго думая, прицелился и выстрелил, хотя Дик и издавал при этом какие-то неодобрительные звуки.

Таинственные глаза в кустах по-прежнему продолжали сверкать, и я начинал уже думать, что промахнулся. Но в то же мгновение с берега раздалось грозное ворчание, и мы сразу узнали голос серого медведя. На всем американском континенте нет животного, более опасного и свирепого. Вот почему Дик так неодобрительно отнесся к моему выстрелу. Но было уже поздно предаваться бесполезным сожалениям: медведь, как видно, был ранен, в кустах раздался треск, за которым послышались громкий всплеск, плесканье в воде, и рассвирепевшее животное бросилось в погоню за лодкой. Дик не на шутку испугался и изо всех сил налег на весла, чтобы не дать медведю догнать нас. Нам действительно удалось несколько уйти вперед, но тем не менее мы ясно слышали за собой сердитое фырканье преследователя. Я помогал Дику, как мог, гребя прикладом ружья, которое я не успел вновь зарядить.

Так проплыли мы шагов сто и начали уже думать, что ночное купание несколько охладило медведя, так как сзади уже не было слышно его грозного ворчанья. Но это происходило от того, что мы приближались к шумящему водопаду, и представьте себе весь ужас нашего положения, когда до нас дошло, что водопад этот находится не на одном из притоков, а на той реке, по которой мы плыли. Занятые медведем, мы заметили эту новую опасность только тогда, когда лодка находилась от водопада всего в каких-нибудь ста саженях. Хотя сильное течение уже нас подхватило, нам все же удалось остановить лодку, и мы решили направить ее к берегу, где встреча с медведем оставляла некоторые шансы на спасение, тогда как впереди нас ожидало падение с неизвестной нам высоты и верная смерть. Но пока останавливали лодку, медведь успел нас догнать, и теперь мы с ужасом почувствовали, что зверь схватил нашу лодку своими страшными лапами и собирается ее опрокинуть. Не теряя присутствия духа, я пустил в ход свое ружье и, действуя им как дубиной, нанес медведю по голове такие чувствительные удары, что он, не бросая лодки, на время должен был отказаться от своего желания опрокинуть ее. А Дик между тем направил все усилия к тому, чтобы пристать к берегу. Но, о ужас! За спиной моей раздается вдруг сильный треск, и я слышу отчаянный крик моего товарища. Оборачиваюсь и вижу, что в руках у него только кусок весла, а отломанная часть плавает в воде…

Я понял, что судьба наша решена, что мы больше не в состоянии бороться с течением и с каждым мгновением приближаемся к верной смерти в пенистых волнах водопада. Держась за края лодки, мы неподвижно сидели друг против друга, не обращая внимания на то, что лодка начала уже гореть от угольев, которые рассыпались по ней во время битвы с медведем. Он тоже, по всей вероятности, почувствовал близкую опасность и присмирел. Нам было не до медведя: лодка стрелой помчалась вперед, послышался страшный треск, как будто мы упали на скалы; затем все исчезло из виду в потоках пенистой воды, и в следующее мгновенье мы с восторгом почувствовали, что все еще сидим в лодке и быстро несемся вперед, но уже по совершенно гладкой водяной поверхности. Уголья в лодке совершенно потухли. Но, несмотря на темноту, мы увидели, что медведь продолжает плыть на некотором расстоянии от нас, однако падение с высоты весьма смутило нашего неприятеля, так что он решил оставить нас в покое и направился к ближайшему берегу. Проплыв еще немного вниз по реке, мы тоже пристали, но к противоположному берегу; при этом за неимением весел, нам пришлось грести руками и прикладом ружья.

Выбравшись на берег, мы привязали лодку к дереву, намереваясь оставить ее здесь, так как из-за водопада не было никакой возможности подняться на ней вверх по реке. Затем мы припрятали убитых оленей так, чтобы волки не смогли добраться до них, и отправились домой пешком вдоль берега. На следующий день целое общество поехало к месту происшествия, чтобы забрать убитых нами оленей и помочь нам перетащить лодку на другую сторону водопада. Оказалось, что она сильно пострадала во время падения и пришла совсем в негодность, а потому решено было ее бросить. Само собой понятно, что мне это было не по душе, так как пришлось уплатить владельцу лодки ее полную стоимость.

Глава XXV. МИКА И СЕРЫЙ МЕДВЕДЬ

Так как приключение Адюбсона закончилось встречей с серым медведем, то у нас завязался разговор об этом животном. На всем американском континенте оно — самый опасный враг не только для человека, но и для ягуара и кугуара, так как не уступает им в силе, зато превосходят их своей свирепостью. Он легко нагоняет пешего человека, и спастись от него можно только конному. Много людей погибло в когтях этого чудовища. Серый медведь принадлежит к крупным животным и в среднем весит до тысячи фунтов. С виду он гораздо коренастее черного или белого медведя, и его толстые передние лапы говорят об огромной силе. Когти у медведя длинны, но были бы еще длиннее и острее, если бы он не рыл ими землю, чтобы добраться до нор земляных животных и до корней съедобных растений. Но в любом случае эти когти достаточно остры, чтобы мигом содрать кожу с лошади или охотника, что уже не раз и случалось.

Шерсть этого медведя большей частью бывает коричневого цвета, но в ней попадается много белых волосков, так что она кажется сероватой, отсюда и название животного. Серый медведь водится главным образом в скалистых горах и не любит густых лесов, по деревьям он не лазит. Свое логовище он главным образом устраивает в зарослях орешника и дикой смородины, плодами которых так любит полакомиться. Впрочем, ест он все, что попадется: рыбу, мясо, птиц, лягушек, ящериц, которых разыскивает, переворачивая громадные стволы деревьев, поваленных бурей. Он роет землю не хуже свиньи, и в поисках индейской репы может изрыть целую десятину, а до сладкого он такой же охотник, как и черный медведь. Медлительность серого медведя не дает ему возможности охотиться на оленей и буйволов, но при случае он отнимает эту добычу у пантер и волчьих стай. Неоднократно делали попытки воспитать в неволе детенышей серого медведя, но это ни к чему не привело, так как медвежата, достигнув определенного возраста, начинали проявлять свой свирепый нрав, и, в конце концов, приходилось их убивать.

Долгое время белый медведь был своего рода знаменитостью, о которой полярные путешественники и китоловы рассказывали жуткие истории.

Но с тех пор как толпы людей, одержимых золотой лихорадкой, побывали в Калифорнии и в долинах Сьерра-Невады, серый медведь успел приобрести себе такую печальную известность, что она может совсем затмить даже репутацию белого медведя. Кроме того, тысячи поселенцев, направлявшихся на Запад, смогли ближе познакомиться с серым медведем, и он стал для них таким же интересным животным, как слон, бегемот или лев. Белые охотники нападают на серого медведя только верхом и хорошо вооружившись, а среди индейцев убивший серого медведя пользуется таким же уважением, как и тот, кому удалось скальпировать двуногого врага. Индейцы охотятся на серого медведя большой компанией и предварительно устраивают пирушку, сопровождаемую воинственными танцами.

Понятно, что обоим нашим проводникам приходилось неоднократно мериться силами с серым медведем, и Мика рассказал нам об одной из своих встреч с этим чудовищем.

«Да, господа, — начал он, — если вам случится встретиться с серым медведем, то советую сразу оставить его в покое. Другое дело, если вы сидите на хорошем коне и если перед вами расстилается гладкая местность, не особенно поросшая кустарником. Мне довелось однажды видеть, как серый медведь задрал прекрасного коня, который запутался в зарослях, охотник же спасся тем, что вскарабкался на дерево. Я вовремя подоспел тогда и ловко всадил медведю пулю в самый глаз, так что серый полетел вверх тормашками. Но лошадь это не спасло, медведь успел ободрать ее наполовину и вырвал из живота все внутренности. Картина была не из приятных».

Рассказывая, охотник раскрыл нож, отрезал табаку и заложил себе за щеку. Потом продолжал:

«В моей жизни мне частенько приходилось встречаться с серым медведем… Если те молодцы, что пишут книги, увидели бы на своем веку столько, как я, то могли бы написать целый том об этой серой каналье. Жаль, что за каждого убитого мною медведя мне не давали пачку табаку, а то мне хватило бы на целый год. Я вам, так и быть, расскажу еще об одной из моих встреч с серым медведем.

Я состоял тогда охотником и проводником при караване переселенцев, направлявшихся к Орегону. Я, понятно, всегда ехал впереди каравана и иногда довольно далеко оставлял его за собой, разыскивая место для ночной стоянки. И вот однажды я нашел уголок, несколько поросший деревьями, что в той местности считается большой редкостью. Лучше нельзя было ничего и придумать для ночлега, а потому я слез со своей кобылы, расседлал ее и, спутав, пустил в траву, чтобы она успела наесться до прибытия остальных животных нашего каравана. Тем временем мне посчастливилось убить чернохвостого оленя; я разложил огонь и принялся жарить кусок мяса. Караван все еще не давал о себе знать; а потому, поев, я взял ружье и решил побродить немного по окрестностям. Кобыла моя порядком устала, и я, пожалев ее, отправился пешком, что, конечно, было величайшей глупостью с моей стороны. Взобравшись на ближайший холм, я увидел открытую местность, на которой паслось стадо коз, или антилоп, как вы их называете. Подойти к ним не было никакой возможности, а потому я решил прибегнуть к хитрости и, вернувшись в лагерь, захватил с собой свое красное одеяло. Прикрывшись, я подошел к козам шагов на триста. Через дырку в одеяле я отлично видел все, что делалось передо мной, и немедленно остановился, как только козы проявили некоторое беспокойство при виде моего красного одеяла. Я захватил предварительно жердь и теперь повесил на нее одеяло; но при этом пришлось пустить в ход нож, чтобы взрыхлить землю и воткнуть в нее жердь. Прикрывшись одеялом, я спокойно ждал дальнейших событий, прекрасно зная, что козы отличаются большим любопытством. Побегав и понюхав хорошенько воздух, один толстый козлик подошел к моему одеялу шагов на пятьдесят. Эта смелость стоила ему жизни, так как мне было очень удобно стрелять через дырку, проделанную в одеяле. Я хорошо знал, что выстрел не напугает коз и что они разбегутся только при моем появлении, а потому я продолжал прятаться за одеяло и, зарядив ружье, собирался снова выстрелить в коз, которые приближались ко мне, несмотря на смерть их товарища. Вдруг все стадо круто повернуло от меня и обратилось в бегство, как будто за ним гналась стая волков. В ту же минуту за спиной у меня раздалось характерное фырканье, и, обернувшись, я увидел в двадцати шагах такого громадного серого медведя, какого мне еще никогда не случалось встречать.

Вы мне, конечно, не поверите, если бы я вам сказал, что в эту минуту не испытывал страха, нет, говоря по правде, я порядком-таки трухнул. Сначала мне пришло в голову дать тягу; но потом я сообразил, что серый легко догонит меня, так как деревья, на которые я мог бы вскарабкаться, находились от нас на расстоянии полумили. К тому же я заметил, что медведь подвигался все медленнее и медленнее, часто садился на задние лапы и обнюхивал воздух. Видно, мое красное одеяло сильно смущало эту каналью, а потому я прикрылся им хорошенько и не подавал никаких признаков жизни. Подойдя шагов на десять, медведь остановился и в нерешительности сел перед одеялом. Но во мне заговорил тогда охотничий инстинкт, и я не смог вытерпеть подобной дерзости со стороны этой бестии. Не долго думая, прицеливаюсь, стреляю и в то же мгновенье осознаю, что сделал большую глупость… Оставь я медведя в покое — он и сам убрался бы подобру-поздорову, побоявшись дотронуться до одеяла. А теперь был уже иной разговор: нервы мои расходились, рука дрогнула, и вместо того, чтобы смертельно ранить зверя в сердце, я лишь слегка оцарапал ему бок. Рассвирепев, медведь забыл о страхе, который ему внушало мое одеяло, заревел как бык, полизал свою рану и со всех ног бросился ко мне. Дело принимало дурной оборот, и приходилось вступить в рукопашный бой с этим чудовищем, а потому я выхватил охотничий нож и бросил ненужное мне ружье. Но вдруг в голову мне пришла счастливая мысль. Я бывал в Санта-Фе у желтолицых мексиканцев и два или три раза видел бой быков; мне вспомнилось, что матадоры бросают на быка свои красные плащи в ту минуту, когда разъяренное животное готово пронзить смельчаков своими рогами. Прежде чем медведь подбежал ко мне, я развернул одеяло, которое я обычно носил по-мексикански, а потому в нем имелось отверстие для головы. В тот миг, когда медведь готов был схватить меня своими страшными лапами, я так удачно набросил одеяло, что рыло чудовища прошло в ту дырку, в которую я просовывал свою голову. После этого я со всех ног бросился к лагерю. Сначала я бежал, не смея оглядываться, но потом, повернув голову, увидел, что медведь все еще сидел на том месте, где я его покинул. Немного погодя я снова обернулся, и — уверяю вас — картина, которая представилась моим глазам, заставила бы рассмеяться любого ипохондрика: одеяло по-прежнему висело на шее у медведя, и он изо всех сил ревел, стараясь сорвать с себя это неприятное украшение. Временами он поднимался на задние лапы, и тогда имел такой забавный вид в своей красной мантии, что я хохотал как сумасшедший, хотя несколько минут назад дрожал за свою жизнь. Мой серый приятель пробовал также бежать вдогонку, но при этом путался в одеяле и падал на землю. Полюбовавшись немного этой картиной, я благополучно достиг лагеря, прежде чем медведь успел освободиться от подарка, который я ему преподнес. Оседлав лошадь, я поехал разыскивать свое ружье, в надежде свести окончательные счеты с моим серым преследователем. Он все еще волочил за собой мое одеяло. Разыскав и зарядив ружье, я быстро догнал медведя, и он выказал прежнюю готовность вступить со мной в бой. Но теперь обстоятельства изменились, и рука моя не дрогнула, так как на лошади я чувствовал себя в безопасности. Дело, конечно, кончилось тем, что смертельно раненный медведь свалился на землю, все еще прикрываясь одеялом. Но — увы! — надо было видеть, в каком жалком состоянии находилось теперь мое великолепное красное покрывало! В нем не было ни одного целого местечка, и я желал одного: чтобы черт побрал всех серых медведей».

Глава XXVI. БИТВА С СЕРЫМИ МЕДВЕДЯМИ

Вслед за тем Адюбсон вспомнил происшествие, приключившееся с целым отрядом, которым командовал бравый капитан. Отряд этот был застигнут снежной бурей в горах Санта-Фе и должен был остановиться в глубокой долине, которая и в хорошую-то погоду была не особенно проходимой, а во время снежной бури превращалась в настоящую западню. Вот что об этом рассказывал сам капитан:

«Впереди нас и за нами лежал глубокий снег. Он заполнил собой громадные овраги, и малейшая попытка двинуться с места могла стоить жизни всему отряду; два смельчака, отправившиеся искать дорогу, чуть было не провалились в снег с головой. По обеим сторонам лагеря поднимались крутые склоны, по которым можно было бы взобраться в хорошую погоду, но не теперь, когда все выступы были покрыты слоем скользкого льда. Накануне был мороз, но в этот день температура повысилась, и мягкий снег не в состоянии был выдержать нашей тяжести. Таким образом, все наши попытки выбраться из долины оказались тщетными, и мы уже три дня голодные сидели вокруг огня. Небо было покрыто серыми облаками и снег продолжал валить большими хлопьями.

На площадке, давшей нам приют, росло штук пятьдесят сосен, принадлежавших к породе карликовых. Они послужили дровами для нашего костра; но — увы! — у нас не было ни куска мяса, чтобы изжарить их на этом огне. Мужчины съели уже ружейные чехлы, сделанные из мягкой кожи, и теперь добирались до подошв своих мокасин. Женщины, закутавшись в мантильи, тесно прижимались к отцам, мужьям и братьям. Последняя порция сушеного мяса, которую приберегали для женщин, была распределена между ними наутро третьего дня. Но что нас ожидало дальше? Временами среди женщин раздавался жалобный стон, но в общем на их лицах было спокойствие, свойственное женщинам, в жилах которых течет испанская и американская кровь. Многие мужчины проявили меньше стойкости и облегчали свои страдания энергичными проклятиями; глаза у них помутнели, что говорило о приближавшемся безумии, а тощие мускулы на щеках непроизвольно вздрагивали и начинали дрожать. К счастью, на небе показалась узкая золотистая полоса, свинцовые облака начали расходиться, и часа через два снег перестал падать. Некоторые мужчины, взяв ружья, отправились искать выход из долины, но снега было так много, а мы так ослабли, что попытки эти ни к чему не привели. Один из охотников по имени Гарри потрогал снег рукой и заявил уверенным тоном, что к ночи будет мороз и нам еще до солнечного восхода удастся выбраться из долины. При этих словах лица у всех прояснились, к тому же вскоре подул холодный ветер, и сопровождавшие нас индейцы взялись за свои томагавки, чтобы нарубить новый запас дров. Через некоторое время один из индейцев вдруг воскликнул;

— Ям! Ям! — и начал усердно рубить замерзшую землю своим торопом.

— А ведь индеец прав! — отозвался Гарри. — Он действительно нашел «человеческий корень».

Так горные жители называют съедобный корень, который своей формой, а иногда и своей величиной, напоминает человеческое туловище. Немедленно к индейцу присоединилось еще с полдюжины мужчин, и все вместе деятельно принялись за работу, но топоры только портились и отскакивали от каменной и замерзшей земли, а потому решено было разложить хороший огонь в том месте, где находился драгоценный корень.

В эту минуту в скалах, нависший над нами, раздался треск, напоминавший падение дерева, и на нашу площадку свалилось какое-то животное, гулко ударилось головой о землю, потом еще подскочило кверху на несколько футов и, перевернувшись в воздухе, сразу стало на все четыре ноги. Громкое «ура» встретило появление этого животного, в котором мы узнали горного барана; он в два прыжка слетел к нам со страшной высоты, причем всякий раз падал на свои большие и полукруглые рога. В первое мгновение баран и охотники смотрели друг на друга в недоумении, но потом последние схватились за ружья, а животное обратилось в бегство; но было уже поздно: раздалось несколько выстрелов, снег окрасился кровью, и мы, подобно стае голодных волков, бросились по следам своей добычи, чтобы притащить ее в лагерь. Но оттуда вдруг донеслись до нас крики оставшихся там мужчин, визг женщин, — словом, какая-то смесь проклятий и криков ужаса. Мы поспешили обратно в лагерь, и глазам нашим представилась такая картина, которая заставила содрогнуться даже самых мужественных. На одной из скал стояло пять горных чудовищ, именуемых серыми медведями! Может быть, сзади были еще и другие канальи, но и этих пяти было совершенно достаточно, чтобы истребить весь наш отряд, зажатый на небольшом пространстве и обессиленный голодом.

Надо полагать, медведи гнались за горным бараном, и теперь в их глазах светился голод и обманутое ожидание. Все мы бросились к оружию, но опытные охотники советовали воздержаться от нападения; однако было уже поздно, так как раздалось с полдюжины неудачных выстрелов, и слегка раненые медведи пришли в сильную ярость.

— Уведите женщин в безопасное место! — крикнул Гарри немцу-доктору, который сопровождал отряд и, по-видимому, был мало пригоден к битве с медведями. Тем временем другие охотники продолжали стрелять в животных, пока они спускались вниз, прыгая со скалы на скалу, но наши ружья были в неисправности, нервы перенапряжены, и пальцы окоченели от холода, так что мы расстреляли все заряды и, тем не менее, не смогли убить ни одного медведя. Самые мужественные из отряда, вооружившись ножами и топорами, ждали животных у подножия скалы. Еще мгновенье — и пять огромных и косматых тел с яростным ревом свалились в толпу полузамерзших и истощенных голодом людей. Битва не поддается описанию. Всюду слышались крики охотников, вопли индейцев, ворчанье медведей, стук топоров, лязг ножей и раздирающие душу стоны, когда ужасные когти разрывали людей. Люди и медведи падали на землю и качались в сугробах снега, окрашивая его потоками крови. Кое-где виднелись уже замертво упавшие в снег, и с каждым мгновением уменьшалось число способных к битве с медведями.

С самого начала я был повален на землю ударом могучей лапы; поднявшись на ноги, я увидел, что зверь, сваливший меня, придавил теперь своим телом моего близкого друга Годэ. Хотя я и чувствовал сильное головокружение, но, вцепившись в густую шерсть медведя, я успел всадить ему между ребрами свой охотничий нож. Медведь оставил Годэ в покое и набросился на меня. Избегая его страшных объятий, я отскочил в сторону и, попав во впадину, занесенную снегом, опрокинулся в ней на спину. В то же мгновение медведь повалился на меня всей своей тяжестью, острые когти вонзились мне в плечо, я задыхался от зловонного дыхания чудовища и правой, свободной рукой продолжал наносить ему удары. Силы покидали меня, кровь обильно текла из ран, снег залепил глаза, и я испустил слабый крик предсмертного отчаяния. Потом до слуха моего долетело шипение, сильный свет ослепил мне глаза, и какой-то горячий предмет скользнул по моему лицу и обжег кожу. В тот же миг меня поразил запах гари, и когти перестали раздирать мои раны. О чудо! С груди моей свалилась невыносимая тяжесть, я был один. Поднимаюсь на ноги, протираю глаза, но ничего не вижу, так как нахожусь в глубокой яме, продавленной в снегу во время борьбы. Вокруг все залито кровью; но что сталось с моим противником? Кто вырвал меня из его страшных объятий?

С трудом выбрался из своей ямы, и дивное зрелище представилось моим глазам. Какой-то господин престранного вида бегал по нашему лагерю, размахивая громадной головней и погоняя ею одного из медведей, который, ревя от страха и боли, делал невероятные усилия, чтобы взобраться на скалу. Два других медведя, истекая кровью, тоже искали спасения в бегстве и уже находились на скалах, нависших над нашим лагерем. Туда же поспешил забраться и третий медведь, которому этот господин прижигал шерсть и ляжки своей горящей головней. Покончив с ним, этот человек бросился к четвертому медведю и обратил его в бегство в ту минуту, как он уже начинал одолевать своих изнемогавших противников. После этого странный господин начал искать пятого медведя, но его нигде не было видно, точно он провалился сквозь снег. Гарри, который в начале битвы был повален на землю, вскочил теперь на ноги и бросился к человеку. Тот был совершенно лыс, так что голова его блестела на солнце, как шар из слоновой кости. Размахивая каким-то предметом, Гарри заключил лысого господина в свои объятия, крича:

— Доктор, вот ваш скальп! Клянусь Богом, вы наш избавитель!

Всматриваюсь ближе — и, действительно, узнаю доктора нашего отряда: потеряв свой парик, почтенный эскулап изменился до неузнаваемости. Однако нам было не до смеха, так как в разных местах начинали шевелиться и стонать наши израненные товарищи. Но где же был пятый медведь? Только четырем из них удалось взобраться на скалы.

— Он здесь! — крикнул чей-то голос, исходивший из снежной кучи, в которой человек продолжал еще борьбу с медведем. Многие бросились заряжать ружья, и доктор вооружился свежей головешкой. Но прежде чем были окончены эти приготовления, из снежной кучи раздался страшный крик, от которого кровь застыла у нас в жилах. Индейцы, схватив томагавки, первыми бросились к месту борьбы, они поняли значение этого крика: это был предсмертный призыв одного из членов их племени! Мы с трепетом следили за теми, которые бросились на помощь погибавшему. Вот они уже достигли рокового места и столпились вокруг него в зловещей тишине. В следующее мгновение жалобный вой индейцев возвестил нам о печальной судьбе, постигшей их товарища, и в нашем лагере раздались звуки похоронной песни, принятой у индейцев племени саскачеван. Храбрый воин умер, вонзив свой нож в самое сердце обнявшего его медведя!

Эта единственная человеческая жертва спасла жизнь многим из нас. В тот же вечер у нас был ужин из медвежьего мяса. Горного барана решено было припрятать до следующего дня. Затем нам представлялась возможность прокормиться еще один день тем съедобным корнем, который был найден вблизи нашего лагеря. А потом? Может быть, нас ожидала страшная необходимость питаться человеческим мясом! К счастью, дело не дошло до этой крайности, так как мороз усиливался, и начавший было таять снег покрылся корой льда, достаточно прочной, чтобы выдержать тяжесть человеческого тела. Благодаря этому мы выбрались из этой пропасти».

Глава XXVII. АМЕРИКАНСКИЕ ЛЕБЕДИ

Продолжая наш путь, мы направились к северу, чтобы избежать неприятного перехода по горам, и остановились лагерем на берегу одного из притоков Озага. Мы были полны приятных ожиданий, так как надеялись встретить буйволов по ту сторону означенной реки. Местность вокруг нашего лагеря оказалась болотистой, и везде виднелись пруды стоячей воды, в которых плавали лебеди, дикие гуси и другие водяные птицы. Мы, конечно, не зевали и успели подстрелить двух лебедей, серого гуся и пару уток. Лебеди принадлежали к крупной породе трубачей, и одного из них было совершенно достаточно для нашего ужина. После него разговор, понятно, зашел об этой крупной и благородной птице. Она, пожалуй, знакома каждому из нас с детства, но многие не знают, может быть, что далеко не все лебеди белы, и что среди них попадаются черные как смоль. Кроме того, в Европе встречаются еще четыре вида этой птицы. Среди американских лебедей особенное внимание обращает на себя лебедь-трубач. Своими размерами он превосходит всех остальных лебедей, так как часто достигает в длину шести футов, на клюве его есть своеобразный выступ, благодаря чему лебедь-трубач и издает тот трубный звук, из-за которого он и получил свое название. Все американские лебеди принадлежат к перелетным птицам. Осенью они покидают северные страны и направляются на юг, чтобы, в свою очередь, покинуть его весной и возвратиться на север. Иногда прилетевшие лебеди должны возвращаться обратно, так как северные реки оказываются еще покрытыми льдом, но это бывает редко, только в те годы, когда слишком затягивается зима.

Замечательно, что лебеди всегда направляются к полярному кругу, когда собираются нести яйца и высиживать детенышей. Мелкие породы лебедей строят себе торфяные гнезда, имеющие в вышину два, в ширину четыре и в длину шесть футов. Лебеди-трубачи любят гнездиться в местностях, где много болот и островков, на которых, как уже было сказано, любят строить свои жилища мускусные крысы. Когда эти животные покидают свои гнезда, то в них поселяются лебеди-трубачи, выводят детей и чувствуют себя там в полной безопасности от всех врагов, за исключением разве что орлов. Яйца лебедя-трубача так велики, что одного из них совершенно достаточно, чтобы накормить досыта человека, наделенного хорошим аппетитом. В гнезде никогда не бывает больше шести или семи яиц, и вышедшие из них птицы считаются прекрасной пищей, которой очень дорожат северные индейские племена и охотники за пушным зверем. Когда птенцы достаточно подрастут и реки холодных стран начнут покрываться льдом, то лебеди направляются к югу, но не совершают этого путешествия в один прием, а напротив того, часто отдыхают и ищут себе пищу на встречных реках и озерах. Тут их преследуют многочисленные охотники, так как пух лебедя ценится довольно высоко, да и перья этой птицы тоже находят сбыт. Кроме того, не надо забывать, что лебедь весит от двадцати до тридцати фунтов и потому принадлежит к крупной дичи, которая считается особо ценной добычей среди охотников за пушным зверем. Эти люди, как известно, часто находятся на краю голодной смерти, а потому никогда не упускают случая поймать лебедя, применяя силки, западни, приманки и всевозможные охотничьи хитрости.

Но лебеди принадлежат к числу очень умных созданий. Кроме того, они быстро летают, так что не всякий стрелок может убить их влет. Вот почему охотники предпочитают ловить лебедей в особого рода силки. Для этой цели избирают озеро или пруд, на котором лебеди отдыхают во время своих перелетов на юг. На некотором расстоянии от берега устанавливают целый ряд загородок, сделанных из ивовых прутьев, в промежутках между загородками ставят силки, изготовленные из оленьих жил и внутренностей. Чтобы ветер и течение не сдвигали силки, их привязывают к плетенкам тонкими веревками, свитыми из травы. Попав в силок, лебедь начинает, конечно, метаться, рвет эти веревки, но из силка вырваться не может, так как он крепко-накрепко привязан к шесту, вбитому в дно пруда или озера. Иногда силки ставятся в самих гнездах в то время, когда лебеди улетают в поисках пищи. Индейцы утверждают, что лебеди не возвращаются в гнезда и покидают свои уже насиженные яйца, если силок был поставлен нечистыми руками. Впрочем, многие другие птицы ведут себя таким же образом и старательно осматривают свои гнезда, прежде чем войти в них после некоторого отсутствия.

Охотясь на лебедя, следует применять очень крупную дробь; но прежде всего нужно придумать какую-нибудь хитрость, чтобы приблизиться к этим пугливым птицам, которые, вытянув свои длинные шеи, видят на большом расстоянии все, что делается вокруг. Опытные охотники прикрывают свои лодки зеленью и позволяют им нестись вниз по течению, а сами в это время стреляют в лебедей из-под своего зеленого покрова. Другие охотники надевают на себя оленью шкуру и подкрадываются к лебедям с берега, так как известно, что дикие птицы меньше боятся животных, чем человека. Весной лебеди охотно направляются к родникам, ключам и водопадам, так как остальные воды часто оказываются еще покрытыми льдом. В этих-то местах лебедей и поджидают охотники, спрятавшись под скалами и подражая крику лебедя-трубача. Адюбсон рассказал нам об одной своей удачной охоте на лебедя:

«Я жил тогда в уединенном поселке на берегу северной речки. Дело было осенью, и около нас останавливались на отдых лебеди-трубачи, направлявшиеся на юг. Я несколько раз пробовал приблизиться к ним, но эти робкие птицы оставались равнодушными к моим заманиваниям, звукоподражаниям и переодеваниям, так что я всякий раз возвращался домой с пустыми руками. Мое охотничье самолюбие было сильно уязвлено, так как большинству охотников нашего поселка удалось тем или иным путем убить немалое число дразнивших меня птиц. К счастью, никому из охотников не приходило еще в голову поискать лебедей ночью при свете факелов. Я решил при первой возможности осуществить эту мысль, но пока что надо было держать все в тайне. Я посвятил в нее только моего слугу, и мы вместе занялись нужными приготовлениями. После описанной уже охоты на длиннохвостого оленя я, понятно, имел некоторый опыт в подобного рода ночных экспедициях, только на этот раз наша лодка не представляла из себя выдолбленного древесного ствола, а была сделана из березовой коры. Мы приготовили надлежащий запас смолистого дерева и тайком снесли его в наш легкий челнок, в котором уже находилось все нужное для охоты. Отправились в путь, как только ночь накинула свой темный покров на наш поселок. Отъехав на некоторое расстояние от него, мы разложили огонь в жаровне, стоявшей на носу лодки, так что значительная часть водной поверхности была ярко освещена, тогда как мы сидели в тени, отбрасываемой бортами лодки. Я слыхал от опытных охотников, что лебеди не боятся огня, а напротив того, с любопытством приближаются к нему. Так оно на деле и оказалось.

Проплыв около мили, мы при ярком освещении легко заметили на воде несколько белых лебедей, и они нисколько не думали обращаться в бегство, а только перестали есть и, вытянув шеи, с удивлением смотрели на непривычное для них зрелище. Я велел слуге грести как можно тише, и когда мы приблизились к лебедям, то они выказали некоторое беспокойство и начали издавать своеобразные звуки, похожие на свист оленя. При этом я почему-то подумал о той лебединой песне, которая якобы является предвестницей смерти… Лебедей было около пяти; они сбились в кучу и почти сплелись своими длинными шеями. Лучшего момента для выстрела нельзя было и придумать, а потому я поспешил прицелиться и разом спустил оба курка ружья. Успех превзошел все ожидания, так как два лебедя оказались убитыми, а третий, смертельно раненный, судорожно бил крыльями по воде, разбрасывая вокруг себя белую пену. Еще два лебедя взмахнули крыльями и, издав трубный звук, высоко поднялись над нами и долго еще виднелись на темном фоне вечернего неба. Мы быстро подобрали добычу, которая, как оказалось, состояла из взрослого самца и двух молодых лебедей. Немного спустя, мне опять удалось подстрелить одного из трех лебедей, которые тоже больше с удивлением, чем со страхом, смотрели на нашу ярко освещенную лодку. Далее, разрядив оба ствола моей двустволки, я убил еще двух лебедей, а затем — пару серых гусей.

Так мы проплыли вниз по реке миль десять, стреляя птиц и любуясь ландшафтом, который казался еще живописнее при необычайном вечернем освещении. Но наши дрова уже кончились, и приятная прогулка должна была смениться теперь тяжелой работой, так как нам предстояло подниматься вверх по реке и бороться с быстрым течением на протяжении десяти миль. Но эту работу нам облегчала надежда на триумф, который ожидал нас по возвращении в поселок. И действительно, в глазах всех местных охотников светилась нескрываемая зависть, когда они на другое утро увидели, что нам удалось убить пять гусей и пятнадцать лебедей. Я, конечно, скромно молчал и ни словом не упомянул о том способе охоты, который дал такие прекрасные результаты; но жаровня и обгоревшая березовая кора вскоре выдали мою тайну, так что у меня нашлись последователи, и уже следующей ночью целая дюжина лодок плыла вниз по реке, освещая ее берега красным заревом».

Глава XXVIII. ОХОТА НА АМЕРИКАНСКОГО ЛОСЯ

Проезжая по болотистой местности, мы заметили следы странной формы; некоторые из нас считали, что эти следы принадлежали лосю; но наш опытный естествоиспытатель опроверг это мнение, говоря, что лось никогда не заходит так далеко на юг. Тем не менее лось принадлежит к таким интересным животным, что мы долго еще беседовали о нем. Это самый крупный представитель оленьей породы, и попадались лоси, которые весили около 1200 фунтов, больше, чем весит обыкновенная лошадь. В то же время лось принадлежит к самым некрасивым животным оленьей породы. Голова и ноги его несоразмерно длинны, тогда как шея удивительно коротка. На этой некрасивой голове висят ослиные уши, имеющие в длину около фута. Глаза очень малы, а четырехугольная морда кажется раздвоенной благодаря глубокой борозде, которая проходит по ее середине. Верхняя губа лося значительно свешивается над нижней и отличается большой подвижностью; в том месте, где голова соприкасается с шеей, заметен большой бугор, покрытый грубой шерстью, такая же жесткая шерсть тянется и вдоль всей шеи, напоминая собой гриву шотландского пони. Необычны рога у лося: они плоские, как лопата, и расстояние между их заостренными верхушками достигает четырех футов; попадались лоси, рога которых весили до шестидесяти фунтов. Это удивительное украшение прекращает рост у животных, достигших семилетнего возраста. Лось, как и обыкновенный олень, сбрасывает свои рога каждый год, и они вновь вырастают в каких-нибудь две недели.

Что касается привычек и местонахождения лося, то в этом отношении он значительно отличается от остальных животных оленьей породы. Начать хотя бы с того, что лось не может пастись на ровной местности: шея лося так коротка, что головой он только тогда может достать до земли, когда станет на колени или необыкновенно широко раздвинет свои длинные ноги. Вот почему лось любит пастись у подножия крутых холмов. Но трава не составляет его любимой пищи, он гораздо охотнее набрасывается на листву и побеги молодых деревьев, в особенности березы, ивы и клена. Лось не брезгует и корой этих деревьев. Его можно назвать жирафом холодной полосы. Лось никогда не встречается в прериях, редко заглядывает в открытые равнины и водится главным образом в лесах. На ровной местности охотник легко настигает лося, так как он плохо бегает и скоро запыхается; вот еще одна из причин, почему это животное охотно забирается в густую чащу и непроходимые болота. Летом лося беспокоят всевозможные мухи и москиты, а потому он любит забираться в воду, но здесь он становится легкой добычей охотников, стреляющих в него из своих лодок.

В теплое время года лоси живут небольшими семействами, состоящими из самца, самки и двух, редко трех, детенышей. Но зимой эти животные образуют большие стада и общими усилиями утаптывают снег на значительном пространстве, что дает им возможность добираться до веток и древесной коры. Охотники называют такие места «загонами», и здесь лося несложно подстрелить. Для охотника особенно благоприятны глубокие снега, успевшие сверху покрыться тонкой корой льда, которая может выдержать тяжесть человека, но не лося: он проваливается, и тонкая ледяная кора режет ему ноги до крови. Тогда лось останавливается и ждет преследующих его собак; но горе им, если они позволяют себе очень уж приблизиться к разъяренному зверю: одним ударом своих копыт он убивает самую сильную собаку, да и охотника ждет та же участь, если он удачным выстрелом не уложит лося на месте. В местностях, где лоси водятся в большом количестве, индейцы устраивают на них облавы, для чего предварительно огораживают значительную часть леса, оставляя входное отверстие в виде воронки, куда и загоняют животных, напуганных криками охотников и яростным лаем собак. Однако надо иметь в виду, что подкрасться к лосям не так-то легко, ибо они наделены прекрасным зрением и обонянием и еще лучшим слухом. Охотник должен всегда принимать во внимание, с какой стороны дует ветер, иначе легкий треск какого-нибудь сучка или шелест сухого листа известят лосей о приближающейся опасности. Зимой индейцы охотятся на лосей, надевая лыжи. Я принимал участие в одной из таких охот и рассказал о ней моим товарищам.

«Как-то зимой мне пришлось посетить одного из моих приятелей, жившего в северной части штата Мэн. Мой друг выстроил себе просторный и удобный блокгауз, возделывал маис, разводил рогатый скот и свиней, но при всем этом никогда не пропускал случая поохотиться в лесах, окружавших его владения. Я уже неоднократно охотился на медведя, на кугуара, на обыкновенного оленя, на енота и опоссума, но мне еще никогда не приходилось встречаться с благородным лосем, а потому я с большим удовольствием узнал от моего приятеля, что этот зверь часто попадается в лесу, вблизи которого я находился. Уже на следующий день после моего приезда мы вооружились охотничьими ножами, тяжелыми ружьями дальнего боя и отправились разыскивать стада лосей. Глубокий снег покрывал землю, так что пришлось оставить лошадей дома, но зато мы одели на ноги индейские лыжи. Не знаю, видели ли вы их когда-нибудь. Они имеют продолговатую форму с заостренными концами и сделаны из двух обручей, соединенных между собой сеткой из оленьих ремней и жил. Длина лыж три фута, а наибольшая ширина их посредине достигает одного фута, в этом месте приделаны деревянные колодки, на которые охотник ставит свои ноги. Лыжи имеют широкую поверхность и, благодаря этому, дают человеку возможность двигаться даже и по сравнительно мягкому снегу.

Привязав к сапогам по паре таких лыж, мы с приятелем отправились на поиски, взяв с собой двух сильных охотничьих собак. Нам пришлось направиться в ту часть леса, где в изобилии рос полосатый клен, так как лось особенно охотно питается его ветками и корой. Полосатый клен не принадлежит к высоким деревьям. Ствол его покрыт зеленой корой, испещренной светлыми и темными линиями, откуда и произошло название этого дерева. Во многих местностях Канады и Соединенных Штатов полосатый клен образует густые заросли, куда плантаторы и выгоняют ранней весной своих лошадей и рогатый скот: дело в том, что полосатый клен покрывается зелеными листьями прежде, чем покажется трава на лугах и пастбищах.

Но я несколько отклонился от своего рассказа и теперь возвращаюсь к нему.

Пройдя на лыжах около двух миль, мы добрались, наконец, до той части леса, где преобладал полосатый клен. По дороге мы вспугнули кое-какую мелкую дичь, но оставили ее в покое, приберегая свои заряды для лося. Следы его начали попадаться довольно часто, и там и сям виднелись обкусанные ветки и обглоданная кора, но, по словам моего приятеля, лоси проходили здесь еще до появления снега, а свежих следов пока еще не замечалось. Когда мы достигли открытой поляны, то в глаза нам бросились следы, оставленные на снегу раздвоенными копытами, и мой опытный товарищ сейчас же узнал в них следы лося и даже с уверенностью сказал, что это был самец. Следы привели нас в отдаленную часть леса, где было много снега. Мы прошли еще с полмили, и тогда показались новые следы. Дальше они сходились, так что получилась протоптанная дорожка, точно по ней передвигался домашний рогатый скот. Я с некоторым недоверием прислушивался к словам моего попутчика, который, однако же, решительно заявил, что по этой дорожке прошли четыре лося, а именно: самец, самка и два детеныша.

— Вы сейчас сами убедитесь в этом, — продолжал мой товарищ, — а пока советую вам делать как можно меньше шума, так как лоси находятся где-нибудь поблизости. Да вот они! Тише… стойте!

Говоря это, мой приятель указал на заросли, от которых мы находились шагах в трехстах. Я посмотрел туда, и вначале не увидел ничего, кроме веток полосатого клена. Но через несколько мгновений среди веток показалась спина животного и его громадные рога, потом из чащи выглянуло еще трое животных, и мне оставалось только удивляться точности, с какой мой спутник сделал свои выводы. Мы остановились на минуту, с трудом сдерживая собак, которые уже почувствовали близость дичи. Нам нельзя было оставаться на месте и надо было на что-нибудь решиться. Лоси находились от нас на таком расстоянии, что пуля не долетела бы до них, а подкрасться к животным поближе тоже не было никакой возможности, так как нас отделяла от них открытая поляна. Таким образом, нам оставалось только спустить собак и гнать лосей до тех пор, пока они не остановятся, что, по нашим соображениям, должно было случиться довольно быстро, так как снег был мало пригоден для бега таких тяжелых животных, как лоси. Услышав лай собак, наше маленькое стадо немедленно обратилось в бегство и, пересекая поляну, направилось к чаще. Самец бежал впереди, а остальные следовали за ним гуськом, причем раздвоенные копыта лосей громко щелкали друг о друга, напоминая трескотню детских пистолетов. Самец энергично продирался сквозь чащу, вытянув вперед морду и закинув свои рога чуть не на спину. Так как лоси бежали почти со скоростью скачущей лошади, то мы вскоре потеряли их из виду и в своей погоне руководствовались лаем собак и следами, оставленными на снегу. Пробежав около мили, мы услышали резкий, прерывистый лай, извещавший нас о том, что лоси остановились. Это придало нам бодрости, и мы рванулись вперед, в надежде на удачный выстрел. Догнав лосей, нам, однако же, пришлось несколько разочароваться в своих ожиданиях, так как оказалось, что остановился один только самец и своими страшными рогами держал собак на почтительном расстоянии. Что же касается самки и ее двух детенышей, то их нигде не было видно, и надо полагать, что они искали спасения в дальнейшем бегстве. Увидев нас, самец тоже последовал их примеру и вскоре исчез.

Дойдя до того места, где только что останавливался старый лось, мы увидели, что следы здесь расходились в две противоположные стороны. Может, лось намеренно увлек собак за собой, чтобы избавить от них самку и детенышей. А может быть и то, что при нашем появлении самец пришел в такое замешательство, что совершенно забыл, в какую сторону надо бежать. Как бы то ни было, но в этом месте мне пришлось расстаться с моим товарищем, так как он больше преследовал практические цели и погнался за самкой и ее детенышами, удачная охота на которых сулила много вкусного мяса. Что касается меня, то я находил гораздо больше удовольствия в погоне за самцом, а потому и побежал за ним, не обращая внимания на те предостережения, с которыми при расставании обратился было ко мне мой приятель. Через несколько мгновений нас уже разделяло такое пространство, что мы не могли ни видеть, ни слышать друг друга.

Мне пришлось пробежать еще с полмили, ориентируясь по следам и лаю собак. Но вот лай этот опять стал гневным, резким и прерывистым, что означало вторичную остановку лося. При моем приближении лай, однако же, начал ослабевать, потом послышался продолжительный и жалобный вой, после чего одна собака совершенно затихла и лаяла только вторая. Добежав до места происшествия, я увидел причину этой перемены: одна из собак, страшно израненная, бросилась мне навстречу, ковыляя на трех ногах. Лось стоял в яме, вырытой в снегу во время битвы, и у ног его лежал изуродованный труп другой собаки; но лось и теперь еще не оставлял ее в покое и, повинуясь своей слепой ярости, по-прежнему бил копытами мертвое животное и притом с такой силой, что при всяком ударе ребра собаки страшно хрустели. Завидев меня, лось снова обратился в бегство; но на этот раз силы стали ему изменять, и из ног его, изрезанных тонкой ледяной корой, начала сочиться кровь. К тому же мы вскоре попали на место, где снег был очень глубок, так что лось проваливался, тогда как я быстро подвигался вперед на своих лыжах.

Еще немного — и лось должен был остановиться. Он быстро закинул свои рога на спину, а шерсть и грива так на нем ощетинились, что придали ему необыкновенно свирепый вид; а потому, недолго думая, я решил покончить с ним свои счеты и выстрелил из ружья. Я целил лосю в грудь, но оттого ли, что пальцы мои окоченели от холода и солнце светило как раз в глаза, я лишь слегка ранил лося. Разъяренное животное бросилось на меня, не дав, конечно, мне времени снова зарядить ружье. Само собой разумеется, что я не стал дожидаться удара, а поспешил спрятаться за толстое дерево в то самое мгновение, как животное чуть было не подбросило меня вверх своими страшными рогами. Ослепленный яростью, лось стукнулся о дерево с такой силой, что оно вздрогнуло. После того он отошел от дерева шага на два и вызывающе смотрел своими сверкавшими глазами. А я думал воспользоваться этим временем и зарядить свое ружье, но к великой своей досаде заметил, что у меня не было пороха, так как нашу общую пороховницу унес с собой мой приятель. Таким образом, в эту минуту мое ружье могло мне принести не больше пользы, чем простой железный брус.

Положение мое было не из приятных. Вооружиться охотничьим ножом и вступить с лосем в битву — значило рисковать своей жизнью ни за грош, так как большие рога и острые копыта этого животного представляли из себя более грозное оружие, чем мой короткий нож, при первой стычке я был бы повален на землю, где меня ожидала самая жестокая смерть. Ввиду всего этого, благоразумие советовало не покидать защищавшего меня дерева и ждать того момента, когда мой противник успокоится и добровольно удалится. Но сколько времени могла продолжаться эта осада? Рана, которую я нанес лосю, возбудила в нем жажду мести, и может быть, только сильный голод смирит его злобные чувства. В этих ожиданиях прошел добрый час, но лось по-прежнему стоял в трех шагах от моего дерева и не выказывал ни малейшего желания оставить меня в покое. Это становилось несносным, я начинал сердиться и терять терпение. На небольшом расстоянии от меня стояло дерево, такое же толстое, как и то, за которым я скрывался. Улучив минуту, я быстро перебежал с места на место и спрятался за второе дерево, но при этом ловкость моя была подвергнута серьезному испытанию, так как мой неприятель преследовал меня по пятам и чуть было не задел своими рогами. Надо, однако же, признаться, что, переменив место, я ни на йоту не улучшил своего положения, и лось по-прежнему стоял в двух шагах от меня с таким же угрожающим и свирепым видом, как раньше. Я пробовал было кричать, но голос мой нисколько не пугал мстительного зверя, и только лесное эхо передразнивало меня. Я потерял всякую надежду быть услышанным моим приятелем.

Отдохнув несколько минут и собравшись с силами, я снова перебежал за соседнее дерево, преследуемый по пятам неутомимым противником. Следы, оставленные на снегу, указывали мне то направление, в котором находился дом приятеля. Туда я и стремился, перебегая от дерева к дереву, и таким образом приблизился к дому на добрую милю. Но это нисколько не смущало лося, который сторожил и преследовал меня с таким же рвением, как и вначале. Однако я не терял еще надежды добраться до жилища. Каково же было мое разочарование, когда глазам моим вдруг представилась обширная поляна, на которой нельзя уже было придерживаться моей системы перебегания от дерева к дереву! Теперь мне уже не оставалось другого выбора, как терпеливо ожидать моего приятеля, который, по моим соображениям, должен был вскоре прийти мне на помощь. Я чувствовал сильную усталость, но нечего было и думать о том, чтобы присесть на землю отдохнуть. К довершению ужаса, снег вдруг начал падать большими хлопьями, так что под его белым покровом должны были вскоре исчезнуть все следы, оставленные мною с того момента, как я расстался с приятелем, и таким образом он лишался возможности разыскать меня и оказать мне какую-нибудь помощь.

А лось между тем по-прежнему стоял так близко от меня, что я почти мог дотронуться до него моим длинным ружьем. Это навело меня на счастливую мысль, и я удивился, почему она раньше не пришла мне в голову. У меня за поясом был острый охотничий нож, и он сразу выручил бы меня из неприятного положения, если бы мне только удалось воткнуть его в сердце моего противника. Теперь мне и пришло в голову пустить в ход то копье, которое у меня имелось под руками, и я поспешил привязать охотничий нож к стволу моего длинного ружья. Но, как вы думаете, откуда я взял нужные для этого ремни? А очень просто: я воспользовался подтяжками, которые поддерживали мои панталоны! Теперь у нас с лосем был уже иной разговор. Едва я немного показался из-за дерева, как зверь свирепо бросился на меня. Но я не зевал и в то же мгновенье пустил в ход мое длинное копье и вонзил его лосю почти в самое сердце. Он еще корчился в предсмертных судорогах, как до слуха моего долетел громкий зов, и на противоположной стороне поляны я увидел своего приятеля. Он благополучно закончил охоту, успел уже выпотрошить убитых им животных и развесил мясо на деревьях, чтобы оно не стало добычей волков. Мы так же точно поступили и с моим лосем, после чего нам оставалось только возвратиться домой и послать людей забрать из лесу нашу добычу».

Глава XXIX. СТЕПНЫЕ ВОЛКИ

Мы уже вышли из леса, и местность, по которой двигался теперь наш караван, имела вид обширных лугов, обставленных группами деревьев. Прежде лес состоял из ольхи, дуба, орешника, каштанов, ив и платанов. Теперь же Безансон обратил наше внимание на то обстоятельство, что все эти древесные породы начинали быстро исчезать, и чем дальше мы продвигались на запад, тем чаще попадалось знаменитое хлопковое дерево. Я назвал его знаменитым потому, что это — почти единственное дерево значительной величины, попадающееся в прериях, так что степные охотники и всякого рода путешественники чувствуют к этому дереву особое расположение. Группа хлопковых деревьев всегда радует взор уставшего бродить по бесконечным и однообразным прериям. Путешественник находит в такой роще защиту от ветра и от солнца, дрова для походного костра и, главным образом, воду для утоления своей жажды. Если моряк радуется при виде тихой гавани, то степной путешественник испытывает такие же чувства, завидев где-нибудь в прериях серебристую зелень хлопковых деревьев.

Проехав сотни маленьких прерий, разделенных между собой хлопковыми рощами, мы достигли, наконец, возвышенной местности на берегу маленького Озага, притока большой реки с тем же названием. До сих пор нам не удалось еще встретить буйволов, и мы начинали уже сомневаться в достоверности сведений, полученных в Сент-Луи.

Но вот нам посчастливилось встретить отряд мирных индейцев, которые вступили с нами в дружеский разговор. От этих индейцев мы узнали, что в начале года буйволы действительно были на берегах маленького Озага, но что охотники частью их перебили, а частью разогнали, так что теперь этих животных можно встретить только по ту сторону одного из северных притоков Арканзаса. Это известие не было особенно приятным, так как нам теперь нужно было одолеть еще около ста миль, прежде чем мы могли надеяться на встречу с нужной нам дичью. Но тем не менее никому из нас и в голову не пришла мысль отказаться от намеченной цели и возвратиться домой. Напротив, мы все готовы были ехать хотя бы до Скалистых гор, и даже опасность быть убитыми дикими индейцами не смогла бы заставить нас отказаться от охоты на буйволов. Поблагодарив индейцев за информацию, мы продолжали наш путь на запад. Деревья становились все реже и реже и, наконец, они виднелись только по берегам рек. Иногда за целый день нам не случалось встретить ни одного деревца, так как теперь мы находились уже в настоящих прериях.

Мы достигли местности, указанной нам индейцами, но буйволов все еще не было видно, и с каждым шагом возрастало наше желание поохотиться на этих животных. Редкие олени, которых удавалось убивать, давали нам свежее мясо в недостаточном количестве, а солонина и сало надоели хуже горькой редьки. А тем временем наши проводники наперебой расхваливали мясо молодых и жирных буйволов, и нам всем хотелось отведать этих лакомых кусков. Но буйволы и не думали показываться, и мы, сдерживая свое нетерпение, продолжали жевать надоевшую нам солонину. Вид окружавшей нас местности сильно изменился. Деревья попадались редко, но зато начали появляться разные виды кактусов и других не знакомых нам растений, которые привлекали к себе все внимание нашего друга Безансона. Но более всего радовало нас появление небольшого растения, при виде которого наши проводники издали радостные крики: это была знаменитая буйволовая трава. По словам проводников, наши желания должны были теперь скоро осуществиться, так как буйволы особенно охотно приходят в местности, где растет любимая ими трава. Ввиду этих сведений, мы каждую минуту ожидали встречи с буйволами и потому находились в возбужденном состоянии, хотя за последние дни было уже несколько ложных тревог. Прозрачный воздух прерий особенно способствует обману зрения, и отдаленные предметы не только изменяют свою величину, но и форму. Нужно быть опытным охотником, чтобы издали узнать буйвола. Новичку в этом деле кажется, что каждый куст представляет собой дикого буйвола. Что касается нас, то мы приветствовали радостными возгласами пару ворон, сидевших на гребне соседней возвышенности, ибо были уверены, что это пара буйволов. Представьте себе наше разочарование, когда эти буйволы взмахнули вдруг крыльями и улетели!

Нам уже не раз случалось встречать волка, водящегося в прериях между долиной Миссисипи и берегами Тихого океана. К востоку от Миссисипи встречается только обыкновенный большой волк, любящий лесистые местности.

Волк, который водится в прериях, похож скорее на шакала и может в Новом свете считаться представителем этого знаменитого животного. По размерам степной волк занимает что-то среднее между большим волком и лисицей, которой он не уступает в хитрости. Этот волк никогда не попадается в западни, но подкапывается под них и благополучно вытаскивает приманку, положенную для более глупых животных. Целая стая степных волков обычно сопровождает всякий караван путешественников, проезжающих через прерии. Как только люди покинут свой лагерь, волки жадно набрасываются и пожирают все остатки и отбросы. В прериях волки довольно смело приближаются к каравану, так как знают, что охотники не любят тратить на них своих зарядов, и разве какой-нибудь искатель приключений, направляющийся в Калифорнию, без толку палит во всякого зверя, попадающегося на дороге, в том числе и в волка. Стада буйволов тоже постоянно окружены волчьими стаями, которые при случае набрасываются на отсталых и ослабевших. Иногда раненый буйвол становится добычей волков, но предварительно он, конечно, перебьет многих из них.

Обыкновенно, проезжая по прериям, путешественник не видит вокруг себя ни одного волка. Но выстрелите из ружья — и словно по мановению волшебного жезла двадцать или тридцать волков мгновенно выскочат из своих убежищ, в надежде разделить с вами вашу добычу. Ночью они «развлекают» путника ужасными концертами, в которых тянущий за душу вой перемежается с собачьим лаем. Вот почему некоторые естествоиспытатели называют этих животных лающими волками. При всей своей свирепости они принадлежат к трусливейшим созданиям в мире и только в случае крайнего голода позволяют себе зимой нападать на одинокого или заблудившегося путешественника, а потому охотники и приберегают свои заряды для более опасных противников. Однако старый Мика составлял исключение из этого правила: как только какой-нибудь волк неосторожно приближался к нашему каравану, Мика сейчас же прицеливался, и волк платил жизнью за свою дерзость. Мы однажды спросили старого охотника, сколько волков уложил он на своем веку. Вместо ответа Мика вытащил из своей сумки небольшую палочку и предложил нам сосчитать находившиеся на ней зарубки.

— Так вы, значит, убили сто сорок пять волков? — воскликнули мы не без некоторого удивления.

— Да, — отвечал Мика, тихо хихикая, — я убил сто сорок пять дюжин волков, ибо имею обыкновение делать на моей палочке одну зарубку только тогда, когда расправлюсь с целой дюжиной этих животных.

При всей кажущейся невероятности этого числа, никто из нас и не думал сомневаться в правдивости слов старого охотника, которому незачем было нас обманывать.

Глава XXX. ОХОТА НА ТАПИРА

Однажды после ужина наш друг англичанин рассказал нам кое-что о тапире. Кто хотя бы однажды видел на картинке изображение этого животного, тот никогда не забудет его морды, вытянутой наподобие хобота, его шеи с жесткой гривой и его неуклюжего свиноподобного тела. Взрослый тапир весит немногим меньше быка средней величины. Зубы этого животного расположены как у лошади, но только ноги оканчиваются не копытами, а тремя или четырьмя пальцами. Тапир покрыт такой же толстой кожей, как и гиппопотам. На ней растет очень скудная шерсть, за исключением шеи и хвоста. Верхняя челюсть тапира гораздо длиннее нижней, очень подвижна и имеет для тапира почти такое же значение, как хобот для слона. Хотя тапир и принадлежит к самым крупным четвероногим Южной Америки, но ученые еще мало знакомы с ним, частью потому, что он очень пуглив, а главным образом потому, что тапир живет далеко за пределами цивилизованных стран. Родиной его считается тропическая полоса Южной Америки, и он никогда не удаляется от рек и болотистых местностей, ибо проводит свою жизнь частью на суше, частью в воде, где отлично плавает и ныряет.

Целый день тапир спит или лежит где-нибудь в укромном и тенистом уголке тропического леса. С наступлением ночи покидает он свое убежище и направляется к реке всегда по одной и той же им самим протоптанной дорожке. До самого рассвета он находится в воде и ищет себе пищу, которая главным образом состоит из водяных растений. При случае ест он также молодые побеги и фрукты некоторых лесных деревьев. Тапир, подобно свинье, очень любит валяться в болоте, с той лишь разницей, что после столь приятного занятия тапир всякий раз бросается в чистую воду и старательно обмывает свое неуклюжее тело. Тапир так же силен, как и пуглив, а потому при нападении почти всегда ищет спасения в бегстве, хотя мог бы причинить нападающему немало вреда своими мощными челюстями. Южно-американские индейцы усердно охотятся на тапира, но мясо его жестко и имеет неприятный вкус, так что даже неприхотливые индейцы пренебрегают им, предпочитая питаться мясом обезьян, попугаев и черепах. Зато кожа тапира ценится очень высоко, благодаря своей толщине. Туземцы применяют ее для щитов, сандалий и других предметов домашнего обихода. Но убить тапира не так-то просто: нырнув в воду, он легко спасается от преследования. Индейцы Южной Америки начинают смотреть с уважением на молодого охотника, которому удалось убить тапира, такой юноша в их глазах сразу превращается во взрослого мужчину, который имеет право гордиться своим подвигом.

На тапира охотятся с ружьем или с луком, иногда пускаются в дело трубки, из которых сжатым воздухом или простым выдуванием выбрасываются отравленные стрелы. Местопребывание тапира легко найти, благодаря протоптанной им дорожке. Охотнику остается только сесть в засаде где-нибудь поблизости от этой дорожки, ибо известно, что, направляясь к реке и возвращаясь оттуда, тапир никогда не меняет направления. На этом пути вырывают иногда глубокие ямы и прикрывают их ветками и пальмовыми листьями. Самое сложное, конечно, разыскать эту дорожку. Но если она найдена, то индейцы устраивают целую облаву на тапира и выходят на охоту всем племенем, не исключая женщин и детей.

Глава XXXI. ПОЯВЛЕНИЕ БУЙВОЛОВ

Наконец настал желанный день охоты на буйволов, и мне первому посчастливилось не только увидеть, но и убить пару этих животных. Но это было сопряжено для меня со значительной опасностью. В последние дни нашего путешествия мы разбились на небольшие группы по два или по три человека, которые отправлялись на охоту в разные стороны. Таким образом мы могли исследовать прерии на значительном пространстве, и шансы на встречу с буйволами сильно увеличивались. Иногда некоторые из нас и в одиночку отправлялись побродить вокруг лагеря. Однажды под вечер, накормив коня, я покинул нашу сто янку, чтобы поискать какой-нибудь дичи к ужину. Я ехал по плоскогорью, и вскоре наш лагерь исчез у меня из виду за небольшой возвышенностью. Однако я не обратил на это никакого внимания, так как во многих местах показались свежие следы буйволов, и все мои мысли направлены были к тому, чтобы добраться до них. Дальше в глаза мне бросилось одно место, где земля была изрыта, точно здесь паслось стадо свиней, но я догадался, что тут происходила битва двух буйволов за обладание буйволихой. Я уже отъехал от лагеря довольно далеко, как вдруг до слуха моего долетел рев буйвола, и в то же время послышались резкие удары, как будто бы два твердых предмета сталкивались между собой. Пришпорив коня, я поднялся на гребень соседней возвышенности и с радостью увидел двух буйволов, которые сводили свои счеты, награждая друг друга жестокими ударами. Осмотрев ружье и уверенный в быстроте ног своего коня, я смело приблизился к этим свирепым дуэлянтам. Завидев меня, они на время прекратили свою битву и бросились бежать, но при этом не выказывали большого страха и поминутно оборачивались ко мне с грозным ревом, как бы давая мне понять, что присутствие мое здесь является совершенно неуместным.

Не обращая внимания на эти угрозы, я прицелился на скаку и так удачно выстрелил в одного из буйволов, что он после непродолжительных мучений свалился на землю и испустил дух. Другой буйвол, боясь разделить участь своего товарища, поспешно скрылся за соседними холмами. Я его не преследовал, так как конь мой устал после дневного переезда, а решил заняться убитым буйволом. Шагах в двадцати от него рос небольшой хлопчатник, к стволу которого было очень удобно привязать коня при помощи лассо, что я и сделал, а потом, вынув нож, собирался выпотрошить буйвола. Но мне не пришлось этим заняться, так как за спиной у меня послышался грозный рев, и я очутился почти лицом к лицу со вторым буйволом, который вернулся с явным намерением потребовать у меня отчета в убийстве его товарища и недавнего противника. Я собирался выстрелить в непрошеного гостя, но он, услышав храп моего испуганного коня, бросился с явным намерением распороть ему брюхо своими страшными рогами. Не дожидаясь этого удовольствия, конь рванулся, так что распустился узел, которым лассо было привязано к недоуздку, и исчез из виду с быстротой ветра. Тогда буйвол перенес на меня всю тяжесть своего гнева. Я попытался усмирить его свинцовой пилюлей, но прием оказался недостаточным: зверь, слегка раненый, сделался еще свирепее и готовился поднять меня на рога, так что мне оставалось только искать спасения в бегстве.

Я неплохо бегаю, но тем не менее чувствовал, что буйвол догоняет меня. Вдруг я вижу, что дорогу мне пересекает глубокий и достаточно широкий ров. Времени на раздумья у меня не было, и вот я напрягаю все свои усилия, делаю отчаянный прыжок и чувствую себя в безопасности на противоположной стороне рва. Мой противник не посмел последовать моему примеру, остановился на краю рва и, опустив голову, злобно смотрел на меня огненными глазами, яростно стегая хвостом свои крутые бока. Бросив быстрый взгляд направо и налево, я с досадой увидел, что опасность для меня не миновала, так как с обоих концов ров постепенно возвышался и, наконец, совершенно сливался с равниной, на которой мы находились с моим противником. Он тоже заметил это, быстро помчался в обход, перебрался на мою сторону и с удвоенной яростью устремился на меня. Делать нечего, пришлось несколько отступить от рва, разбежаться, — и вот я опять на той стороне, которую только что покинул мой преследователь. Он несколько озадачен таким оборотом дела, и я решил воспользоваться случаем, чтобы зарядить ружье, но к великому ужасу заметил, что пороховница моя осталась около убитого буйвола, когда я снял с себя все свое вооружение, чтобы налегке выпотрошить добычу. Бежать туда не было никакой возможности, так как буйвол догнал бы меня с первых же шагов. Он и не думал отказываться от мести, снова бросился в обход и заставил меня опять прыгать через ров. Это становилось несносным и крайне утомительным. Чудовищные прыжки требовали необыкновенного напряжения сил, и я, того и гляди, мог промахнуться, полететь на дно рва и разбиться об острые камни, находившиеся там. Раненый буйвол заставил меня сделать около дюжины отчаянных прыжков, но, наконец, я потерял терпение и со всех ног бросился бежать к ближайшему дереву, им оказался тот хлопчатник, от которого только что оторвался мой конь. Эта смелая попытка едва не стоила мне жизни, ибо не успел я ухватиться за нижние ветки хлопчатника, как буйвол со всего разбега ударился лбом о его ствол и чуть было не сбросил меня на землю. После больших усилий мне кое-как удалось усесться на ветках этого спасительного дерева.

На некоторое время положение мое значительно улучшилось, если не считать страшной жажды, для утоления которой я, кажется, готов был снова рисковать своей жизнью. Буйвол не выказывал ни малейшего желания удалиться и оставить меня в покое. Напротив того, он разгуливал под деревом, как бдительный часовой, время от времени издавая глубокий рев, хорошо известный охотникам и напоминающий хрюканье испуганной свиньи. Эта осада могла продолжаться всю ночь, может быть, весь завтрашний день! Если бы мои товарищи и отправились отыскивать меня, то едва ли преуспели бы в своем предприятии в виду надвигающейся темной ночи. Я был вполне уверен, что мой конь благополучно добежал до нашего лагеря и своим неожиданным появлением несколько встревожил моих товарищей; но попробуйте в потемках разыскать конские следы на бесконечной прерии, на которой еще недавно другие конные охотники оставили подобные многочисленные следы! А тем временем ночью может пойти сильный дождь, после которого уже, конечно, не будет никакой возможности разыскать меня на обширной прерии. Что тогда станется со мной, если буйвол не откажется от своих кровавых намерений и будет продолжать осаду с упорством, свойственным этим животным? Мои мрачные мысли были прерваны странным поведением буйвола, который усердно топтал ногами мое лассо; оно лежало под тем деревом, на котором я сидел, и одним концом все еще было прикреплено к его стволу, после того как другой конец этого лассо отвязался от уздечки моего коня. Счастливая мысль пришла мне в голову; надо только было позаботиться о том, чтобы привести ее в исполнение.

У меня была при себе толстая запасная проволока, и я, согнув ее, сделал крючок вроде того, какие применяются в удочках для ловли рыбы. Будь теперь у меня веревка или длинный ремень, я мог бы свободно поднять с земли лассо, которое было привязано к дереву почти у самых его корней. Нужда изобретательна, и я, достав нож, начал вырезать из моей кожаной куртки тонкие ремни. Связав их вместе и прикрепив крючок к одному из концов полученного таким образом длинного ремня, я получил возможность поднять с земли валявшееся лассо. Теперь я был почти уверен, что мне удастся выбраться из того неприятного положения, в которое я так неожиданно попал. В крепости лассо я нисколько не сомневался, так как оно было сделано из замечательно прочной кожи, но здесь речь шла о жизни или смерти, а потому я со всевозможной тщательностью сделал на свободном конце лассо живую петлю. Оставалось только набросить эту петлю на буйвола, и таким образом помешать ему гнаться за мной, когда я слезу с дерева. Криками и угрожающими жестами мне удалось привлечь буйвола под самое дерево и, улучив подходящую минуту, я быстро набросил петлю, которая ловко обхватила шею моего свирепого неприятеля.

Почувствовав на себе лассо, буйвол начал бешено рваться и бегать вокруг дерева с налившимися кровью глазами. Но лассо оказалось вполне надежным, так что я мог теперь свободно подумать о возвращении домой. Когда бешено прыгавший буйвол удалился от дерева на всю длину лассо, я быстро соскочил на землю и побежал в ту сторону, где находилась моя пороховница и остальное имущество. Я потратил только одно мгновение на то, чтобы поднять ружье, брошенное мной под деревом, и потом я долго бежал, не смея оглянуться на моего страшного врага. Понемногу я набрался смелости и, повернув на ходу голову, увидел, что лассо было сильно натянуто, и что петля до того стянула горло бившемуся буйволу, что он высунул язык и начинал уже задыхаться. При виде этого мне пришло в голову, что недурно было бы принести в лагерь пару буйволовых языков, а потому я зарядил ружье и выстрелил буйволу в грудь. Он только слегка вздрогнул и повалился на землю. В виду моей усталости, мне не хотелось обременять себя тяжелой ношей, а потому из всей своей добычи я взял только языки, повесил их на ствол своего ружья, вскинул его на плечо и отправился разыскивать дорогу в наш лагерь. Тем временем на небе показалась луна, и мне нетрудно было отыскать след моего коня. Но я не прошел еще и половины того пути, который отделял меня от нашей стоянки, как наткнулся на своих товарищей. Увидев моего коня, возвратившегося в лагерь, они сильно обеспокоились и теперь разыскивали меня, крича время от времени и стреляя из ружей. Успокоившись, наиболее лакомые до свежего мяса направились к буйволам, чтобы вырезать из них лучшие куски. К полуночи все собрались вокруг веселого костра, и за сочным жарким я рассказал товарищам все подробности моего приключения.

Глава XXXII. БИЗОН

Из всех американских животных самым интересным оказывается бизон, неверно называемый буйволом. Огромная величина отдельных животных, обширные стада, какими они водятся, их местопребывание, ценность мяса и кож как для отдельных путников, так и для целых индейских племен, наконец, различные способы охоты на буйвола, — все это сделало из него ценное животное, которым интересуются как профессиональные охотники, так и простые любители естествознания. Кроме того, буйвол является в Америке представителем европейского быка, так как, за исключением мускусного быка, водящегося у северного прибрежья, в Америке нет других туземных пород крупного рогатого скота. Наружность буйвола знакома почти всякому: громадная голова имеет широкий треугольный лоб, на спине расположен большой шаровидный горб, небольшие глаза сильно блестят и смотрят очень умно, короткие рога изогнуты наподобие полумесяца, на шее и на груди масса косматых волос, отчего передняя часть тела кажется непропорционально широкой по сравнению с задней, которая украшена коротким хвостом с большим пучком волос на конце. Кому случалось видеть буйвола где-нибудь в густых зарослях, тот невольно отступал назад, вспоминая льва. Хотя своей фигурой буйвол не похож на европейского зубра, который уже почти совершенно истреблен, но по своей величине очень приближается к нему, и оба эти животные своим весом превосходят обыкновенного быка. Взрослый буйвол имеет в ширину шесть футов и весит до сорока пудов.

Мясо этого животного отличается сочностью и своим вкусом часто превосходит говядину хорошо выкормленного скота, а что касается буйволовых языков, то знатоки ставят их несравненно выше бычьих; особенно высоко ценятся также жирные куски между первыми ребрами и мозг, заключающийся в костях задних конечностей.

Буйволы некогда водились на всем пространстве между Скалистыми горами и Миссисипи, но теперь надвигающаяся цивилизация значительно стеснила вольное житье громадных буйволиных стад. Первых цивилизованных наблюдателей поражала необыкновенная многочисленность стад, которые занимали пространство в несколько миль. Там, где эти животные проходили своими бесконечными рядами, образовывались широкие дороги, которые размывались дождем и превращались в овраги, ведшие обычно к воде. Многие путешественники спасались от верной смерти, наткнувшись в безводных прериях на подобные овраги. Не менее замечательна привычка буйволов кататься по земле, таким образом они охлаждаются и избавляются от несносных паразитов. Скотоводы ставят обыкновенно столбы, о которые их скот мог бы «чухаться», но в прериях нет ничего подобного, нет даже деревьев, о которые животные могли бы потереться. Так нередко можно видеть, как буйволы, повалившись на спину и упершись в землю горбом и плечами, в продолжение нескольких часов вертятся на одном месте, вырывая нечто вроде круглой арены маленького цирка. В прериях, где водятся буйволы, такие арены встречаются на каждом шагу, часто они зарастают травой или наполняются водой.

Буйволы иногда предпринимают далекие странствования, которые, однако же, не носят определенного направления и главным образом обуславливаются недостатком пищи. Во время подобных переселений буйволы двигаются быстрой рысью, и ничто не в состоянии остановить их, — даже широкие реки с болотистыми берегами, из которых тысячи животных не в состоянии выбраться и гибнут голодной смертью или становятся добычей волков и других хищников. Подобные события являются настоящим праздником для охотников и индейцев, которые на берегах болотистых рек без всякого труда заготовляют себе мяса на долгое время. Буйволы водятся так далеко от цивилизованных стран, что белым охотникам нечасто приходится стрелять в этих животных. Что же касается индейцев, то они постоянно охотятся на буйволов с копьем и стрелами. Это занятие сопряжено, однако же, с большой опасностью, и к раненому буйволу опасно приближаться даже и на лошади. Охотник, выбитый из седла, имеет мало шансов на спасение, ибо буйвол догоняет пешего человека, подхватывает его на рога, топчет своими тяжелыми копытами. Подобные случаи, к сожалению, чрезвычайно часты.

Тем не менее число буйволов с каждым годом уменьшается, ибо охота на этих животных хорошо оплачивается, и кожевенные заводы охотно покупают косматые буйволовые шкуры, из которых потом выделываются всем известные одеяла, служащие для покрытия ног в экипажах и санях. Но от белых охотников буйволам не так достается, как от индейцев, целые племена которых живут и одеваются на счет этих животных. Буйволов спасет, может быть, цивилизация, способствующая исчезновению бродячих племен, живущих охотой; правда, с увеличением населения сотни тысяч десятин будут заняты под хлебопашество, но в Америке долго еще будут существовать обширные пустыни, в которых буйволы смогут размножаться и жить на воле.

Глава ХХХIII. ПО СЛЕДАМ БУЙВОЛОВ

На другой день мы за завтраком опять поели свежего мяса, вырезанною из убитых мной буйволов, и отправились на охоту, полные самых радужных надежд. На каждом шагу виднелись следы буйволов, проложенные ими дороги, места, где они катались, и свежий навоз. Проехав около двух миль по плоскогорью, мы встретили след целого стада буйволов, пересекавший под прямым углом то направление, по которому мы следовали. Наш маленький караван остановился, и хотя все были того мнения, что мы должны отправиться в погоню за буйволами, но следовало еще решить вопрос, насколько буйволы успели нас опередить. Если двигавшееся стадо в то же время и паслось, то мы могли легко догнать его. Если же это было стадо животных, переселявшихся в другую местность, то оно двигалось с такой быстротой, что находилось теперь от нас миль за сто. Оба проводника, нагнувшись к земле, тщательно исследовали следы, оставленные буйволами. Наконец они в один голос заявили, что большая часть стада прошла в этом месте вчера около полудня.